Как ни странно, но в океане стало полегче. Больше места для маневра, больше возможностей менять эшелон. Чернуха так приноровилась вести батиплан своим противоторпедным «зигзагом удачи», что твари, услышавшие нас и вышедшие наперерез, оставались с носом при каждом повороте, когда с курса перемещались на фланг, и уже не могли нас торпедировать ввиду нашего внушительного превосходства в скорости.

Я вспомнил легенду о том, как Вершинский, еще будучи ребенком, на небольшом гражданском судне покинул со взрослыми остров, где началось извержение вулкана. Они вышли в океан, вышли в шторм, но, тем не менее, смогли продержатся до прибытия гравилетов со спасателями из Бенкулу, выставляя ложные цели в виде шлюпок с погибшими людьми на борту. Это при скорости судна не больше двадцати узлов. Но у нас и скорость была значительно больше, с кормы и с борта нас вообще было не взять, и средства противодействия тварям не ограничивались одними лишь самодельными ложными целями.

Да, тогда погибло много людей, включая родителей Вершинского, да, «Принцессу Регину» в конце концов затопили, но этот легендарный корабль все же был не чета нашему. Но и то он несколько часов продержался в океане, хотя единственным оружием против тварей у людей были ракетные ружья.

Старым страхам в моей душе оставалось все меньше места. Океан огромен, и сколько бы биотехов ни находилось в нем, они не смогут заселить его так густо, как им удалось заселить моря. В море намного сложнее. Там тварей значительно больше на каждую единицу объема, там мельче, а в складках дна мины могут прятаться от локатора, там не везде можно двигаться на полной маршевой тяге, используя преимущество в скорости. В океане же нам и мин не особо приходилось бояться, так как если одна из них частично всплыла и держится на жгутике, ее заранее засечет локатор, а если спряталась на дне, то ей нужно всплывать достаточно долго, мы ее и заметить по пути успеем, и проскочить без вреда.

В океане мы столкнулись с другой трудностью, которая в море не возникала еще никогда. Слишком краткое время мы находились в рейдах, чтобы ее ощутить. Но тут, в океане, главной трудностью стала недостаточность численности команды, точнее, невозможность нести вахты.

Конечно, каждый из нас был обучен и пилотированию батиплана, и работе со стрелковым комплексом. Но общее время, проведенное на симуляторе в том или ином качестве, различалось значительно, а следовательно, сильно отличалась степень рефлекторности действий. К примеру, о многих операциях со стрелковым комплексом я вообще не задумывался, особенно при переключении видов вооружений, при изменении масштабов отображения данных радара на мониторе. Ксюша тоже. Но посади за пульт Бодрого, он бы тратил драгоценное время на контроль состояния систем после каждого щелчка энкодера, запутался бы в пылу схватки, и мы бы влипли. То же самое, если меня в кресло пилота посадить, вместо Чернухи. Чучундра же вообще был от природы физически слаб и не способен к быстрому принятию решений на уровне двигательных рефлексов, что не давало ему возможности достигнуть хоть каких-то успехов в пилотировании или стрельбе.

Поэтому мы остались с одним пилотом, с двумя стрелками и одним акустиком, без которого на марше через океан можно было бы обойтись. Сменить Чернуху было некому, так как двигались мы не по прямой, а постоянным противоторпедным зигзагом, требующим достаточно часто совершать повороты. Когда батиплан несется на скорости почти триста километров в час в тоннеле из пара, малейшее неловкое движение ручкой могло привести к выходу корабля из газовой среды в жидкую с торможением и чудовищной перегрузкой. Это катастрофа точно. Нам же с Ксюшей за огневым пультом вдвоем делать было решительно нечего, я со времени выхода в океан сделал не более десятка выстрелов ультразвуком. В общем, перекос получился, не слабый и опасный, потому что Чернухе удалось поспать совсем ничего, а до базы на острове Тринидад с нашей скоростью и зигзагом пилить было больше суток.

Честно говоря, я подумал, что Вершинский чего-то не доглядел, как-то не очень сбалансировано распределил роли в команде. Придя к такому выводу, я решил переговорить с Чучундрой по этому поводу, вызвал его по общей связи и выложил все начистоту, что Чернуха не продержится без отдыха двадцать пять, а то и двадцать семь часов, и что сменить ее некому.

Ответ Чучундры меня несколько ошарашил.

– Вот же, скарпена меня уколи, – произнес он. – Я забываю все время, что вы с Чернухой не участвовали в тестах нового снаряжения.

– При чем тут оно? – удивился я.

– А, точно! – взбодрился Бодрый. – Нам же Хай насовал всяких продвинутых штучек. Там полный отрыв башки, Долговязый, не дрейфь вообще!

– Новый автопилот? – неуверенно спросил я. – Никакой автопилот не сможет пилотировать, как Чернуха.

– Мыслишь верно, но не с того конца, – ответил Чучундра. – Не надо учить автопилот навыкам Чернухи. Есть способ научить Чернуху навыкам автопилота.

– Это как? – Я натурально вытаращился от удивления.

– Да так, – спокойно ответил Бодрый. – Не жрать, не спать, стальные трубы гнуть о коленку. И без всякого реликта. Достижения химиков, работающих на инфраструктуру охотников.

– Вы надо мной поржать решили? – Я насупился. – Не очень удачная тема для шуток.

На самом деле до меня начало доходить, что речь идет о каких-то мощных стимуляторах, специально созданных для охотников, и простым людям недоступных.

– Мы на базе всю линейку попробовали, – окончательно огорошил меня Чучундра. – Есть очень толковые препараты.

– А побочные действия? – осторожно уточнил я.

Вместо ответа Бодрый заржал и сделал несколько неприличных движений. Хотя, чему удивляться? Сексуальное влечение – один из базовых инстинктов. И если стимулировать весь организм, или какие-то его отдельные системы, это наверняка простимулирует и сексуальную сферу тоже. Собственно, нынешнее состояние Ксюши в эту концепцию полностью вписывалось, если рассматривать реликт, как сверхмощный стимулятор. У нее все тело на ушах стоит, потому она с трудом часов пять может обходиться без очередного оргазма. Логично. И понятно, почему она предпочитает сама с собой – никакой мужчина в одиночку с таким сексуальным аппетитом не справится. Это если без стимуляторов. А с ними, небось, хватит и сил, и желания, еще и сублимировать придется.

В общем, идея была понятной и, судя по настроению остальных членов экипажа, вреда от новых стимуляторов не было. Как минимум, заметного сразу. Впрочем, вряд ли Вершинский стал бы нас пичкать непроверенной и опасной химией. В любом случае, раз он нас этим снабдил, значит, нам это точно придется применять, и строить тактику исходя из новых возможностей. Когда-то таким же новшеством был дыхательный грибок, а теперь без него вообще невозможно представить работу боевых пловцов. И никто не умер. Ну, в смысле, от грибка.

Через минуту я увидел, как Ксюша проскользнула по коридору в арсенал, затем обратно в сторону рубки, держа в руке инъектор. Такой же точно, каким мы себе грибок впрыскивали, или глюкозу для его питания. Это меня окончательно успокоило. Я вспомнил, что еще два года назад, на базе «Донузлав», Вершинский пытался применять препараты, улучшающие работу мозга, но дальше нескольких погружений дело тогда не двинулось. Видимо, выявив какие-то недостатки, Вершинский смог более системно сформулировать техническое задание для химиков. При таком скрупулезном подходе качественный результат – дело времени. Видимо, это время пришло.

Еще минуты через три я снова заметил Ксюшу в проеме открытого люка.

– Снотворное тоже есть, – сообщила она, обращаясь ко мне. – Очень качественное. Высыпаешься, как в палатке на свежем воздухе. Даже лучше.

– Это мне? – уточнил я.

– Хочешь сказать, уснешь без снотворного? – с усмешкой спросила Ксюша.

– Я вроде и не собирался. Спал же недавно. Ну, часа четыре назад.

– Или пять. Ты не собирался, но мое время принять вахту, а твое спать в кресле второго пилота, а не на ящике в арсенале. Пойдем в рубку.

Честно говоря, такое расписание вахты сильно попахивало развратом и сводничеством. Типа, меня они сейчас уложат в рубке, соберутся втроем, накувыркаются с Ксюшей по полной программе, а потом я проснусь рядом с Чернухой. Но стоило этой мысли возникнуть, я ее тут же отогнал. Это ведь было не что иное, как укол ревности. Совершенно неожиданный, ведь еще несколько часов назад я был уверен, что избавился от нее полностью и навсегда. Я тогда представлял Ксюшу в объятиях другого мужчины, и это даже возбудило меня, никакой ревности не было. Потом я без всяких фантазий увидел, как Бодрый трогает Ксюшу, и меня, вместо того, чтобы накрыть, еще больше отпустило. Но тут, вдруг, неожиданно, проскользнула эта дурацкая мысль.

Мне она не понравилась, как и ревность, ее породившая. Было в ней что-то очень мерзкое, темное, душащее, и, без преувеличения, даже смердящее. Я не хотел считать Ксюшу вещью, принадлежащей мне, это раз. А два, я сам не был ей верен. Так какого дьявола меня вдруг задело в ее поведении то, что я сам вытворял? При том, что у нее намного больше реальных причин ложиться с кем угодно, когда угодно, чем у меня. У меня в крови реликт не течет, не накручивает меня так, как Ксюшу. Ей сброс напряжения жизненно необходим, иначе ее разорвет, если не физически, то психологически точно. Меня же в объятия к Чернухе толкнули причины куда менее веские, и то я не стал себе в этом отказывать.

Чем больше я об этом думал, тем противнее мне становилось от мыслей, промелькнувших в голове под воздействием возникшего укола ревности. Это было нечто очень чуждое мне, словно кто-то вторгся в управляющие системы моей личности и стал нажимать клавиши на пульте, меня не спрашивая. Это была какая-то химия, древняя, злая, какие-то гормоны, доставшиеся мне в наследство, возможно, еще от древних ящеров, некогда населявших Землю. Но я не ящер и не хотел им быть. Мне захотелось найти источник этой химии, или хотя бы механизм, ее запускающий, выдрать его из себя с корнем и выкинуть с борта на полном ходу, как отстрелянную кассету из-под ракет.

Я стал намеренно представлять, как Бодрый поднялся, обнял Ксюшу и стал активно трогать ее за грудь, но эта фантазия никакого укола ревности не вызвала. Мне так и не удалось найти, где и чем запускается это гаденькое чувство. Оставалось лишь принять предложение Ксюши и отправиться спать.

Но тут вдруг до меня дошло. Ярко, остро, дошло, чем была вызвана дурацкая мысль и укол ревности. Дошло, почему ревность не возникала, когда я представлял или даже реально видел Ксюшу с другим. Дело было в том, что Ксюша от меня ничего не скрывала, она сама рассказала, что было, и не стала дергаться, вскакивать, оправдываться, когда заметила, что я вижу, как Бодрый ее трогает. Она со мной была честна, и я с ней был честен, не стал скрывать и выворачиваться насчет Чернухи. Так действия других мужчин с Ксюшей не делали мне больно, а наоборот, возбуждали. Но сейчас я заподозрил ее во лжи, точнее в желании уединиться с другими, избавившись от меня, как от свидетеля, уложив спать при помощи снотворного.

Как, на основании чего могла возникнуть у меня в голове подобная мысль? Ведь Ксюша никогда меня не обманывала. Неужели эта мысль была отражением не Ксюшиного, а моего личного несовершенства? Очень даже возможно.

Я двигался по коридору следом за Ксюшей и думал, стал бы я ставить ее в известность, если бы мне приперло уединиться с Чернухой? А Ксюша стала бы ставить в известность меня, если бы ей понадобилось уединиться с Бодрым или Чучундрой?

Ксюша первой оказалась в рубке, я следом. Чернуха выглядела на удивление бодрой, даже краснота с глаз ушла. Укольчик Вершинского сработал, не иначе. Она услышала, что мы вошли, но обернулась лишь на миг, с улыбкой, а затем снова перевела взгляд на ходовой монитор, так как ей предстоял очередной поворот. Чучундра освободил кресло и скрылся в коридоре, видимо, собираясь сменить Бодрого или присоединиться к нему. Но мне было без разницы, что они задумали, собираются сейчас покувыркаться с Ксюшей или нет. Меня другое волновало. Скажет ли мне она, что ей нужно с ними?

С полной отчетливостью я осознал, что нашел в себе источник злой древней динозавровой химии. Был всего один способ избавиться от него – убедиться в полном доверии Ксюши ко мне и побудить ее так же доверять мне. Иначе этих уколов ревности не избежать, иначе, не зная, как на самом деле, мое подсознание будет неизбежно цепляться к словам, жестам, мимике, выискивать то, чего нет и не было, но могло быть. Я не хотел догадываться, я хотел точно знать, и не от кого-то, а от самой Ксюши. Мне было совершенно понятно, что если я буду знать, ревность меня не тронет, как не тронула, когда я увидел Ксюшу с Бодрым в стрелковом комплексе. Плохо будет лишь в том случае, если что-то такое произойдет, а я не узнаю, выдумаю, или узнаю не от Ксюши. Вот тогда меня накроет динозавровой химией. Только в этом случае.

Честно говоря, садясь в кресло второго пилота, я испытал мало с чем сравнимое облегчение, словно реально гора с плеч свалилась. Не только причина была понятна, но и найден способ ее устранения. Точно, как при работе над написанием очередного боевого профиля для автомата управления огнем. Что-то не работает или работает не как нужно? Находим и устраняем.

Вот только, как и в работе над профилем, была одна загвоздка. Найти причину было проще, чем ее устранить. Но если в работе над боевым профилем важен был ум и смекалка, то здесь нужна была решимость. Или Ксюшина, или моя.

Самое поганое, я не знал собирается ли Ксюша что-то делать с Бодрым и Чучундрой, или это лишь бред моего сознания, отравленного динозавровой химией. Поэтому я не мог так, как бы между прочим, спросить ее об этом без риска выглядеть ревнивым придурком. Очень уж мне не хотелось этого.

Зато я мог сделать нечто иное. Как говорят, хочешь положительных изменений вокруг, начни с себя.

– Рукав подними, – попросила Ксюша, снаряжая инъектор.

– Долго это снотворное действует? – спросил я, закатывая рукав.

– Пять часов сна с гарантией, – ответила Ксюша.

– А Чернуху сколько будет тырчить без сна?

– Столько же примерно.

– Жестко. Мы с ней, выходит, в противофазу попали, – заметил я как бы за между прочим. – Хотя, все равно ей от пульта не оторваться. И сменить ее некому.

Я ждал, что Ксюша напряжется, хотя бы чуть-чуть, хотя бы самую малость. Но она, наоборот, едва заметно расслабилась и даже улыбнулась одними глазами.

– Я бы могла ее сменить на прямом участке, – произнесла Ксюша. – Минут на пятнадцать. Хватит вам?

Я заметил, как у Чернухи порозовели щеки. Нас с ней раздело расстояние вытянутой руки, не сделаешь вид, что не слышишь или чего-то не видишь.

– Мне точно хватит, – пробурчал я.

– Не думала, что ты у меня такой эгоист, – рассмеялась Ксюша. – Будешь обижать Чернуху, я тебе лично фитиль вставлю. Вот такого диаметра.

Она широко развела большой и указательный палец, после чего добавила:

– Я тоже думаю Бодрого и Чучундру использовать, а то химия Хая на меня никак не действует, я не могу, как ты, расслабиться при помощи укольчика. Я даже ввести себе препарат не смогу.

– Зато тебе хорошо помогает другое введение, – с усмешкой произнес я.

– И не введение тоже. – Она шутливо щелкнула меня по носу, затем чмокнула в щеку и приложила инъектор чуть выше моего запястья.

Раздался тихий хлопок и ощутил едва заметный укол.

– Через пять минут вырубит, – пообещала Ксюша. – Пристегнись, не забудь.

Она вышла из рубки, я застегнул на пузе пряжку противоперегрузочного ремня, а Чернуха повернулась ко мне и выразительно повертела у виска указательным пальцем.

– Все нормально! – Я попытался ее успокоить.

– Какое к дьяволу тут нормально? – не скрывая сарказма, поинтересовалась она. – Я чуть до дна океана от стыда не провалилась. Зачем ты Чайке про нас сказал?

– Ты думаешь, она дура и не понимает, чем мы три дня с тобой занимались?

– Это не объяснение. Про любого человека известно, что он каждый день справляет нужду. Но если у него с головой все в порядке, он не будет этого делать у всех на виду. По твоей логике нет смысла идти за кусты, ведь и так все знают, что ты это иногда делаешь.

– Но мы ни у кого на виду ничего не делали, – попытался парировать я. – И в рейде, кстати, ты сама не особо скрывала, что спишь одновременно с двумя мужиками.

– Но это формально были мои мужики! Ты что, не понимаешь разницу? Муж с женой тоже не скрывают особо, что ложатся друг с другом, прилюдно целуются, и все норм. Но кому придет в голову прилюдно целоваться с любовником?

У меня отлегло от сердца. Поначалу, когда Чернуха только начала этот разговор, я подумал было, что действительно сказал лишнего и понапраснуобидел Чернуху, что мне, возможно, надо у Вершинского другую химию попросить, для лечения головы. Но после последней фразы Чернухи я понял, что все наоборот, и это ей надо мозги прочистить.

– Формально твои? – уточнил я.

– Ну… – Чернуха замялась. – Ну, а как сказать?

– Вполне понятно сказала. Выходит, по аналогии, Чайка, формально, моя женщина?

Чернуха промолчала, обдумывая, а я добавил:

– Выходит, выходит. И вот, моя, формально, женщина, сейчас пошла шпилиться с твоими, формально, двумя мужиками. Ты об этом знаешь, я об этом знаю. Они все об этом знают. Но мы с тобой при этом должны скрывать тонкости наших отношений? То есть, формально, ты не моя женщина, а какая-то моя тайная страстишка? Ты эту роль хочешь в моей жизни играть?

– Не знаю. Мне было бы хорошо с тобой без всех.

– Хочешь честно скажу? Мне тоже. Но мы живем такой жизнью, в которой нормальным нет места. Нормальные люди не колятся дыхательным грибком, не идут в море и не сражаются там с биотехами. Нормальные живут в Метрополии, ходят в школу и на завод работать, заседают в парламенте или косят лужайку у дома. Вот там, в Метрополии, место нормам. Потому что без них там нельзя. Но мы выбрали другую жизнь. Или она нас, так вернее. Выбрав жизнь охотников, мы уже, с гарантией, ненормальные. Причем главная наша ненормальность – отказ от следования такому базовому инстинкту, как инстинкт самосохранения. Мы действуем вопреки ему. Иначе сдохнем в глубине. Точнее мы и так, скорее всего, сдохнем в глубине, но чем менее нормальными мы будем, тем дольше продержимся.

Чернуха слушала молча, чуть поджав губы, а я ощутил, что химия Вершинского начинает действовать на меня. Все мышцы расслабились, а мысли стали грузно ворочаться в голове.

– Но если мы отказались от следования первому базовому инстинкту, можем ли мы цепляться за нормы в следовании второму? – напрямую спросил я. – То есть, с одной стороны, мы, типа, должны уходить в глубину с гарпунным карабином, грибком в крови и голой задницей вместо брони, а с другой сохранять моногамные отношения и кушать в кубрике салатики со своей, формально, женщиной?

– Разве то, что мы охотники, мешает нам оставаться людьми? – спросила Чернуха, не мало меня озадачив.

– Людьми? – уточнил я, чувствуя, как начинает плыть перед глазами. – Ты хочешь сказать, что у всех людей по всему миру одинаковые нормы для секса? Нет полигамии, нигде, нет странных обычаев…

Я несколько раз моргнул, и продолжил, едва шевеля губами:

– Я не хочу врать. Ни Чайке, ни тебе. И не хочу, чтобы мне врали. У меня такая химия. Динозавровая. Я при тебе Чайке сказал все… Сейчас. Потому что… – Я изо всех сил собрался с мыслями. – Потому что лучше знать, чем выдумывать. Я не хочу думать, кто где, с кем и что делает. Это позволит мне не думать об этом, а думать я не хочу.

Последние слова я едва выговорил, но видел, что Чернуха меня поняла. Как минимум, смысл слов. Возможно и то, что я этими словами хотел сказать. В любом случае, у нее было время подумать и все же понять мою мысль.