Мы мчались на маршевом, но не успели подняться и на сто метров с предыдущего эшелона, как Бодрый выкрикнул:

– Мина по курсу!

Тварь появилась совершенно неожиданно, словно демон, вынырнувший из глубин преисподней. Похоже, она пряталась в скальной щели дна, где ее не мог засечь наш локатор, а теперь стремительно поднималась, разматывая якорный жгутик. Это была не легковесная «Лаура», нет, это была «Томочка», массой в двенадцать тонн нитрожира.

Мина, стартовав на глубине два километра, всплывала со скоростью более восемь метров в секунду, делая без малого пятьсот метров за минуту. Из них секунд десять понадобилось Бодрому, чтобы заметить ее и подать нам сигнал, потом еще нам секунд десять на оценку ситуации и принятие решения. При этом батиплан шел на глубине девятьсот метров, так что нас от мины изначально разделяло не больше километра, и эта, не очень-то безопасная, дистанция с каждым мигом сокращалась.

Снижать скорость было нельзя, так как прорисованная бортовым вычислителем предполагаемая вертикальная траектория мины располагалась всего в двухстах метрах по курсу, а это очень мало для подобного калибра. Вода ведь, в отличие от воздуха, не сжимается, передавая энергию взрыва почти без потерь. И только при распределении этой энергии по большой площади, по мере распространения ударной волны, сила удара падала. Но для двенадцати тонн нитрожира двести метров, это даже не смешно. Нам бы сразу, сходу, и камеры с датчиками бы вынесло, и лопатки турбин на десерт.

Если же просто переть вперед, то за десять секунд мы преодолеем триста метров, а мина лишь около сотни, и у нас будет хоть какой-то шанс уцелеть, если она рванет.

– Форсаж! – скомандовал Чучундра, не дав мне возможность пальнуть в противника.

Это он зря, я бы мог попасть в мину гарпуном, рассечь боевую полость, весь нитрожир бы вылился в воду, и вообще не было бы никакого взрыва. Время подлета гарпуна позволяло, и я бы не промахнулся, это уж как выпить дать.

– Чернуха погоди! – выкрикнул я.

Трудно было предположить, выполнит она приказ Чучундры, или мою просьбу, но не было у меня столько времени, чтобы тратить его на догадки, поэтому я попросту с максимально возможной прытью навел на мину гарпунную пушку и дал залп тремя гарпунами.

Чернуха не подвела. Я провозился не меньше трех секунд, но она так и не врубила форсаж, поэтому я, отстрелявшись, крикнул:

– Можно!

Тут же главная дюза ударила с двойной силой, мощно толкнув батиплан вперед. Меня вжало в кресло, но я не спускал взгляд с монитора, где метки гарпунов мчались навстречу всплывающей мине. Контакт произошел без взрыва, как я и ожидал – два из трех гарпунов угодили в мину диаметром почти три метра, прошили ее широкими лезвиями и вскрыли боевую полость.

– Молодец, Долговязый, – передал по общей связи Чучундра.

Я хотел было улыбнуться, но не дал Бодрый, выкрикнув:

– «Томочка» прямо по курсу! Еще две, еще. Пять целей. Семь. Девять.

Это была засада, так засада. Я представил, как мины, прорастая из икры и личинок, образовали огромное минное поле, как они годами прятались во множестве скальных трещин, изредка всплывая на несколько метров, чтобы жабры не забивало илом. Как они прокачивали через питательные патрубки богатую планктоном воду, питаясь, наедая нитрожир тоннами.

Пребывая в эйфории от нового противоторпедного маневра «эшелон 1000», мы упустили из зоны внимания мины. Конечно, никто о них не забывал, Бодрый за ними приглядывал, Чернуха была готова обойти их, мы и в вираж ушли, огибая замеченное минное поле, но мы не учли, что такие поля могут теряться в рельефе дна, становясь невидимыми для локатора. Это очень опасно, когда ты не видишь многотонную тварь заранее, когда она начинает всплывать точно по курсу, стремясь взорваться точно под днищем, но именно это произошло. И хотя с первой миной я без труда разделался, еще девять представляли колоссальную угрозу. К тому же было ясно, что их не девять, что девять всплыли, атакуя нас, но неизвестно сколько их еще осталось скрытыми от локатора.

Фактически маневр «эшелон 1000», показавшийся едва ли ни панацеей, позволявший, как нам показалось вначале, пробивать безопасный коридор в глубине, не давая торпедам возможности нас эффективно атаковать с любых направлений, оказался нами же созданной ловушкой. Ведь работал он лишь на глубине в километр, куда не могли нырять легкие патрульные торпеды. Но на этой глубине куда большую опасность представляли спрятавшиеся мины, потому что чем ближе мы брюхом к дну, тем меньше времени тварям нужно, чтобы до нас добраться и рвануть в непосредственной близости многотонным фугасом.

Ситуация создалась критическая, и, как это часто бывает, именно в критической ситуации становится очевидным превосходство наработанных на тренировках рефлексов над осмысленным спланированным действием. Сколько раз я сетовал, что Вершинский нас загонял тренировками на симуляторе! Но именно эти тренировки довели навыки работы со стрелковым пультом до автоматизма, до бездумного ответа на изменение окружающей обстановки. Все эти мысли пронеслись у меня в голове уже после того, как я активировал скоростные турбинные ракеты и пустил пять штук веером впереди батиплана. Чернуха отреагировала не хуже – сбросила форсаж, давая моим снарядам время на достижение целей, затем вывернула рули тангажа и пустила «Толстозадого» свечой вверх, к поверхности моря. Через пару секунд она врубила форсаж, разогнав батиплан в тоннеле из пара до ста семидесяти узлов, что составило около трехсот десяти километров в час. Такая сумасшедшая скорость позволяла нам преодолеть девятьсот метров до поверхности моря всего за десять секунд, а мины за такой краткий срок не успевали всплыть достаточно высоко, чтобы даже согласованным взрывом причинить нам заметный вред.

Этих десяти секунд мне с лихвой хватило, чтобы сбросить с кормы кассету глубинных бомб, и еще дважды пальнуть прямо по курсу из ультразвуковой пушки, расчищая нам путь от патрульных торпед. Мины еще не успели взорваться, когда мы, подобно дельфину, спасающемуся от зубов касатки, выпрыгнули из воды. Но еще до того, как «Толстозадый» завис в верхней мертвой точке, я толкнул ногой спусковую педаль, вызывав одновременную детонацию всех ранее сброшенных глубинных бомб. Они тонули, мины всплывали, в результате чего вышло знатное рандеву со вторичной детонацией и всеми кудрями по полной программе. Если бы мы на тот момент находились в воде, это было бы похуже, чем мокрой камбалой с размаху по морде. Ухнуло так, что все твари ниже километрового эшелона детонировали в радиусе полутора километров, и даже некоторым патрульным досталось. Биотехи сами нам расчистили круг в глубине, заодно выкосив половину минного поля из «Берт», которое Чернуха начала огибать перед атакой.

Но стоило нам плюхнуться обратно в воду, стало ясно, что в верхних эшелонах патрульных торпед чуть больше, чем до фига. Ударная волна от коллективного взрыва мин хотя и расчистила нам пространство в месте падения, но его радиус не превышал километра, а за ним, ну, натурально суп с фрикадельками, причем, там кок явно мяса не пожалел. Только суп наоборот. В супе-то мы едим фрикадельки, а тут они готовились уничтожить нас.

В общем, мы знатно попали. Если остаться в верхнем эшелоне – устанем отстреливаться от патрульных, а если нырнуть обратно на километр, справимся с торпедами без труда, но точно нарвемся на невидимые для локатора многотонные мины.

– Долговязый, ты можешь пробить проход шириной метров триста в кольце патрульных? – спросил Чучундра.

Видать, они с Чернухой начали разрабатывать какой-то план, но сначала решили уточнить мои огневые возможности.

– Глубина коридора какая нужна?

– Ну, километра четыре, – ответила вместо Чучундры Чернуха.

Я сразу понял, что план ее, и мне надо было ей подыграть. В принципе, если не беречь боеприпасы, то можно по сторонам долбануть турбинными ракетами большого калибра, затем широким веером отстрелять две кассеты малокалиберных ракет, а дальше, как на километровом эшелоне, попытаться расчистить ультразвуком коридор шириной сто пятьдесят метров и длиной два километра. Патрульные торпеды имели калибр меньше ста литров, так что на дистанции пятьдесят метров вряд ли могли причинить нам весомый урон.

– Попробую, – ответил я.

– Тогда дай нам прорваться по азимуту двести восемьдесят пять.

– Принял!

Ну, и началась работа. Я щелкал энкодером, переключая на ручку управления то одно вооружение, то другое, ультразвуковую пушку выставил точно по курсу, молотить каждые пять секунд без прицела для создания перед нами тоннеля двухкилометровой длины, гарпунами стрелял прицельно, если в этом был смысл, и секунд за тридцать пробил нормальный, такой, коридорчик, в который Чернуха тут же направила батиплан, врубив маршевый мотор на среднюю тягу. Мы быстро разогнались до девяноста узлов пытаясь перейти в тот же режим, что и на эшелоне в тысячу метров, но тут это не прокатило бы точно, поскольку патрульных тварей было несоизмеримо больше, чем «ГАТ-120». За пять секунд, которые затрачивались на зарядку ионных конденсаторов, любая «Стрелка» на скорости шестьдесят узлов могла проскочить сто пятьдесят метров и рвануть у нас прямо под бортом, поскольку ультразвуковая пушка не позволяла пробить более широкий коридор. В общем, на глубинах меньше пятисот метров маневр «эшелон 1000» не годился совсем. Тут надо было придумывать иную схему, но все, что приходило мне в голову, требовало колоссальных затрат боеприпасов.

– Забей бункер ракетами, – попросил я Ксюшу. – А потом восстанови заряд гарпунов.

– Сделаю, – ответила она.

Тяжелые турбинные ракеты перезаряжались автоматически, их обычный человек руками бы с места не сдвинул, а на возможности Ксюши под реликтом вряд ли рассчитывали создатели батиплана.

Что делать дальше я понятия не имел. Понятно, что если снова возникнет критическая ситуация, если нас снова начнут зажимать, у меня снова сработают рефлексы, и я на автомате перебью тварей, используя всю огневую мощь «Толстозадого». Но это было не дело, так мы отстреляем боезапас еще до выхода в океан, а там нам придется сосать. В лучшем случае лапу.

Но оказалось, что Чернуха попросила меня пробить коридор не просто с целью прорваться за пределы стиснувшего нас кольца из патрульных тварей. Ее план был куда масштабнее, чем я мог представить. Когда батиплан набрал ход, патрульные стаи принялись стягиваться со всех сторон, но те, что были сзади и по флангам, уже не могли нас догнать. Однако если на глубине торпед было меньше, и мы могли небольшими усилиями расчищать себе путь по курсу, то тут, у поверхности, данный метод не работал, так как с фронта на нас напирали десятки торпед. Когда стало ясно, что через выставленный заслон нам не прорваться, Чернуха завела батиплан в крутой вираж с креном, развернулась на девяносто градусов влево, из-за чего твари, преградившие нам путь, остались с правого фланга, а по курсу – всего ничего.

Сообразив, что к чему, я тут же долбанул ультразвуком, и Чернуха аккуратненько втиснула «Толстозадого» в образовавшийся коридор, а те торпеды, что прорывались, гибли от выпущенных мной гарпунов. Вскоре самая гуща тварей осталась позади, но спереди формировались новые стаи, снова готовясь преградить нам путь по курсу. Чернуха, дождавшись этого, снова круто развернула корабль на девяносто градусов, оставив основные силы противника теперь по левому борту, и мы на скорости проскочили их раньше, чем они на своих жалких шестидесяти узлах приблизились к нам на опасное расстояние.

Сделав несколько таких разворотов, мы описали зигзаг в несколько волн четкой синусоиды, каждый раз давая тварям сосредоточиться по курсу, а затем оставляя их сначала по борту, а затем за кормой. Мне почти не приходилось стрелять, на каждом повороте я делал пару выстрелов из ультразвуковой пушки и выпускал по шесть малых ракет из стандартной кассеты.

Ломанная, конечно, была сильно длиннее прямой, это увеличивало затраченное на путь время, зато не слабо экономило боеприпасы, тогда как топливо у прямоточника не заканчивалось никогда.

«Зигзаг Чернухи» оказался для нас поистине зигзагом удачи, вторым маневром, способным обеспечить нам эффективность предстоящей работы в океане. К тому же в океане больше глубины, и там «эшелон 1000» применять безопаснее, ввиду того, что минам понадобится больше времени размотать жгутик со дна до глубины в километр. Мы их сможем заранее засекать, как только они выскользнут из расщелины, после чего обходить или уничтожать.

Так, зигзагом, мы двигались полных пять часов, прошли мимо Мальты, где нам дали отдохнуть береговые батареи охотников, затем миновали Сицилию, тоже под прикрытием батарей, а затем еще пару часов нам расчищали путь канониры с острова Сардиния.

Дальше снова пришлось идти зигзагом, используя преимущество в скорости. Делая девяносто узлов, мы почти десять часов должны были идти таким сложным маневром до Гибралтара, а я уже вымотался – дальше некуда.

– Давай, я тебя сменю, – предложила Ксюша. – Боеприпасов расходуется мало, мне в арсенале делать нечего, а ты сможешь отдохнуть.

Я представил, как трудно Чернухе, ее сменить было решительно некому, но отказываться не стал. Можно было погеройствовать, проявить солидарность, но такие дешевые трюки, как правило, плохо заканчиваются, и я не стал рисковать. Ксюша сменила меня за огневым пультом, Бодрый, устало моргая, продолжал пялиться в монитор, чтобы загодя предупредить всех о возможной опасности, а я перебрался в арсенал и улегся на полимерный контейнер.

Сон, как ни странно, не шел, но было удивительно приятно лежать с закрытыми глазами и ничего не делать. Тело и нервная система едва не пели от восторга, хотя и под опущенными веками продолжали мельтешить изумрудные метки биотехов и рубиновые трассы выпущенных мною снарядов.

Постепенно сюжет воображаемой битвы усложнялся, торпеды волнами нападали со всех сторон, я отстреливался из всего, что мог применить, и не сразу понял, что сплю. А когда во сне осознал, что сплю, это меня настолько удивило, что я проснулся.

Открыв глаза, я в первую очередь соскользнул с контейнера и проверил загрузку ракетного и гарпунного бункера. Там все было в порядке, оставалось еще по три кассеты, а это означало, что или маневр Чернухи становится все более эффективным, или мы уже достигли мощной гибралтарской базы за Картахеной, и нас прикрывают с берега, экономя бортовые боеприпасы.

Сколько прошло времени, я не знал. По общей связи никто не общался. Я подумал было спросить у кого-нибудь, где мы находимся, но что-то меня удержало от этого. Я вдруг представил, как море кипит от разрывов реактивных боеприпасов, которыми нас прикрывают с берега, а Ксюша, не связанная необходимостью непрерывно стрелять, занимается сексом с Бодрым.

Еще дней пять назад, я уверен, это бы вызвало во мне жесткий приступ ревности. Нет, я бы не стал устраивать разборок, не сыпал бы обвинениями, но мне было бы неприятно, даже, наверное, больно. Но после того, что у нас было с Чернухой, и после того, что рассказал Вершинский, и в чем Ксюша призналась сама, и после того, как она всех об этом оповестила по внутренней связи, мое отношение к проблеме сменилось почти на противоположное. Представив, как Бодрый прижимает разгоряченную возбужденную Ксюшу к той же переборке в стрелковом комплексе, к которой недавно прижимал ее я в порыве страсти, я испытал не боль, а совершенно другие чувства.

В первую очередь, как ни странно, облегчение. Словно Ксюша сама, со всей присущей ей волей и решимостью, сняла с меня львиную долю ответственности за все, происходящее с ней. Она будто развязала мне руки, дав возможность быть не только тем, кем надо в рамках создавшейся ситуации, но и кем мне хочется быть. Это было для меня ново и достаточно странно, мне нужно было время, чтобы все это как-то в себе перемолоть и разложить по полочкам восприятия в должном порядке.

Во вторую очередь, представив Ксюшу в объятиях другого мужчины, я ощутил нарастающее возбуждение. Словно это была не моя женщина, а какая-то абстрактная, из порнографического видео, страстная, разгоряченная, отдающаяся. И точно так же, как бы я возбудился от подобного видео, точно так же меня завело воображаемое наблюдение за возбужденной и отдающейся Ксюшей.

Это было еще более странно, даже диковато, и я от себя такой реакции не ожидал. Но она была, и это тоже следовало проанализировать в более спокойной, чем теперешняя, обстановке.

Закинув, на всякий случай, в бункер недостающие кассеты, я не удержался и тихонечко выбрался в коридор. Стараясь двигаться, как можно тише, я скользил по переборке, напрягая слух, пока не услышал Ксюшин голос.

– Вот так, вот так, – говорила она. – Хорошо. Вот. Вот так.

Я заглянул в проем люка стрелкового комплекса и увидел Ксюшу, сидящую в кресле, держащую ручку управления и глядящую на стрелковый монитор. А Бодрый стоял рядом и, запустив Ксюше руку под расстегнутые брюки, совершал там сложные затейливые движения. Это было настолько не эротично, настолько не похоже на придуманный мной порнофильм с участием Ксюши и Бодрого, что меня невольно передернуло и я отпрянул назад, боясь, что меня обнаружат. Возбуждение как рукой сняло, настолько то, что я увидел, походило не на сексуальное действие, а скорее на медицинскую процедуру. Это было совсем не по- человечески. Люди так этим не занимаются. Ну, не должны. Наверное. На мой взгляд.

Но испытанный мной шок на гране отвращения не был отвращением к Ксюше или к Бодрому. Нет, меня шокировало то, насколько Ксюша со мной другая. Я вспомнил ее сравнение, дескать Чучундра и Бодрый занимаются сексом, как роботы, а со миной все иначе. Теперь я это воочию увидел, и от ревности, даже от ее крошечных росточков, следа не осталось. Ревновать Ксюшу к такому было ничуть не умнее, чем ревновать женщину к гинекологу во время осмотра.

В общем, отвращение и шок у меня не Ксюша вызвала, а то, что она вынуждена это делать из-за реликта в крови. К реликту у меня возникло еще большее отвращение, чем раньше, а не к Ксюше. К ней же, наоборот, я испытал еще большее влечение, чем то, из-за которого я на нее недавно набросился, как неандерталец на кроманьонку. Потому что со мной она была кардинально иной. Несоизмеримо более человеческой. Теперь я это совершенно по новому осознал и намного выше оценил.

Набравшись решимости, я шагнул вперед по коридору, заметив, как мое лицо мелькнуло в отражении монитора, на который неотрывно смотрела Ксюша, чтобы не пропустить возможную атаку со стороны тварей. Она не могла меня не заметить. Но я не стал ждать ее реакции, а ускорил шаг и проскользнул в рубку.

Чучундра дремал в кресле второго пилота, Чернуха вела батиплан, уставившись на ходовые экраны из-под припухших и покрасневших век. Она покосилась на меня, а я уселся на откидной стульчик у запасного огневого пульта.

– Нас приняла под прикрытие база «Гибралтр», – сообщила Чернуха. – Ты как?

– Даже поспать удалось. Чайка меня сменила.

– Я слышала. Знаешь, тут по прямой идти, маневрировать не надо, места много, биотехов всех расстреляли с берега. Посидишь за меня? Еще пара часов до выхода в океан, я бы подремала в кресле. А Чучундру пересадим на откидной стульчик, он выспался.

– Что? – Чучндра проснулся. – Куда?

– На откидной стульчик, – повторила Чернуха. – Хочу отдохнуть, я же не железная. Долговязый проведет корабль через пролив, пока нас с берега прикрывают.

– На маршевом? – осторожно уточнил я.

– Ничего, нормально, – приободрила меня Чернуха. – Просто резких движений ручкой не делай и на педали со всей дури не жми.

Мы с Чучундрой поменялись местами, я перебрался в кресловторого пилота, она перекинула управления мне на панель, а сама откинулась на подголовник кресла и с довольным видом закрыла глаза.

Мне же, если честно, стало не по себе. Я со всей отчетливостью ощутил, на какой сумасшедшей скорости несется батиплан под водой, и что он сейчас откликнется на любое мое движение.

Из коридора раздался отчетливый выкрик Ксюши. Я покосился на Чернуху и увидел, как она усмехнулась. Ее такое положение дел не могло не радовать. Но, как ни странно, я за нее был рад не меньше. Она заслуживала чего-то хорошего, и хотя о себе, как о подарке судьбы, думать нескромно, но я не дурак, понимал, что именно я для нее и есть то хорошее, чего она заслужила хотя бы в какой-то мере. Меня так и подмывало протянуть руку, погладить пальцы Чернухи, лежащие на подлокотнике, но я не решился взять рукоять в левый кулак. Мало ли, дрогнет рука, и впилимся куда-то на полном ходу, или вылетим из парового тоннеля, что почти одно и то же.

Но минут через двадцать я привык к тому, что ничего ужасного под моим управлением не происходит, чуть расслабил плечи, и дело пошло на лад, даже пот между лопатками перестал течь под рубашкой. Так я вел батиплан полных три часа, почти по прямой, лишь иногда аккуратно подправляя курс согласно лоцманским маркерам на ходовом мониторе, передаваемым с базы «Гибралтар». Затем проснулся Чучундра, вышел на связь с диспетчером и тот сообщил, что на такой скорости через полчаса мы выйдем в океан, и вскоре окажемся вне досягаемости береговых батарей.

У меня невольно мурашки пробежали по коже. Я вдруг понял, что судьба подарила мне удивительную возможность самостоятельно вывести батиплан в неизведанные океанские просторы. Что нас там ждет, на пути к островной базе, уже было более или менее понятно, и мы даже тактику под это разработали. Вот только расстояние нам предстояло преодолеть, на мой взгляд, почти космическое. По сути, пересечь Атлантический океан и добраться до острова Тринидад, на котором располагалась инфраструктура островной военной базы найденной Вершинским со спутника. Точно так же, в своей время, путем орбитального мониторинга нашел базу «Крысолов» Альбинос. И это полностью изменило ход Большой Охоты Вершинского. Возможно, и наша жизнь коренным образом изменится там, на острове. Хотелось надеяться, что к лучшему. Впрочем, она уже изменилась к лучшему, как ни крути.

Я все же набрался смелости, взял рукоять управления в левый кулак, и погладил пальцы Чернухи на подлокотнике. Она улыбнулась так светло, словно луч солнца мелькнул в отражении оконного стекла. Но глаза открывать не стала.

– Скоро выйдем в океан, – сообщил я.

– Пока справишься? – спросила Чернуха.

– Ну, пока не появятся биотехи и пока не потребуются резвые маневры.

– База нас какое-то время прикроет. Я еще подремлю с полчасика.

Я не стал ей мешать. Мы на огромной скорости покинули пролив и оказались в Атлантическом океане.