Черное море прошли без происшествий, на маршевом, лишь изредка наблюдая вдали метки патрульных торпед. Запрет на применение всей огневой мощи «Толстозадого» Вершинский снял, и теперь в этих водах нам вообще было нечего бояться.

Место акустика в этом батиплане никто не предусмотрел, по штатному расписанию огневой комплекс был рассчитан на двух стрелков, один из которых, при необходимости, занимался целеуказанием. Поэтому, когда мы с Ксюшей заняли наши кресла за огневыми пультами, Бодрый оказался неприкаянным, как бедный родственник. При его габаритах в тесном пространстве боевого корабля и сунуться-то особо некуда, но я быстро смекнул, как можно направить энергию Бодрого в мирное русло. Я велел ему занять место в арсенале, чтобы он мог оперативно менять кассеты с подводными ракетами и гарпунами для пушки, когда нас начнут теснить при выходе в Средиземку. Однако моему чудесному плану, в результате которого не только Бодрый бы оказался при деле, но и мы с Ксюшей могли надолго остаться наедине, не суждено было претвориться в жизнь. И помешала этому, как ни странно, Ксюша.

– Бодрого в арсенал нельзя, – уверенно заявила она. – Он же мягкий.

Определение было забавным, но мы с Бодрым сразу сообразили, о чем она. Дело в том, что если мы ввяжемся в бой, Чернуха начнет совершать головокружительные маневры, необходимые для атаки и уклонения, резко менять мощность тяги, а то и вовсе переходить с маршевого на маневровые и обратно. Все это сопряжено с неслабыми, порой, перегрузками, выдержать которые можно лишь пристегнутым в кресле. В арсенале же сидеть можно только на контейнерах со снаряжением, и в случае нормальной встряски Бодрый там будет летать, как лягушка в футбольном мяче. Для него это могло плачевно закончиться, тогда как Ксюше оно нипочем. Она-то у нас бронированная, дьявол забери этот реликт.

Крыть аргументы Ксюши мне было нечем, пришлось принять ее правоту и перераспределить судовые роли. Ксюша отправилась в арсенал, а Бодрый занял ее место, пристегнувшись ремнями. Конечно, если брать сугубо практическую сторону дела, то от такой расстановки сил мог быть толк. Хотя из Бодрого стрелок, как из селедки гарпун, но акустик он отличный, и в пылу боя его способность анализировать распределение целей, дистанцию до них, подлетное время снарядов, целесообразность применения того или иного вида оружия в той или иной тактической ситуации, могли повысить эффективность огня больше, чем наличие второго стрелка. К тому же стрелковый комплекс, с его мониторами средств обнаружения и разметки целей, давал ко всему этому не меньше возможностей, чем стандартный пульт акустика. Так что Бодрый сразу включился в работу, и стал гонять энкодером режимы обнаружения и масштабы отображения.

Но была и другая сторона вопроса. Тоже практическая, но не имеющая отношения к возможным боевым столкновениям с биотехами. Мне хотелось пообщаться с Ксюшей наедине. Нет, не выяснять отношения, не пытаться ее в чем-то обвинить, особенно с учетом того, что у меня и у самого рыльце было в пушку, не давить на жалость, а просто понять ее состояние на невербальном уровне. Слова – это просто слова. А посидеть, помолчать, посмотреть друг на друга – это совсем другое, и порой оно может сказать больше любого красноречия. Особенно когда ситуация такова, что для нее в приличном обществе и слов-то особо не выдумали.

Однако при всей назревающей напряженности наших отношений они все же сейчас имели намного меньше значения, чем то, что ждало нас в Средиземном море и в океане.

На траверсе Варны Чернуха сбросила ход на семьдесят процентов от тяги маршевого, и последние сорок пять километров до входа в акваторию базы «Стамбул» мы прошли минут за сорок, постепенно сбавляя скорость. В пяти километрах от входа в Босфор Чернуха перешла на маневровые турбины, а в двух перевела батиплан в надводное положение, как того требовал общий регламент для подводных судов в охраняемой зоне.

Вершинский вышел с нами на связь и велел Чернухе вставить ключ-карту распознавания в гнездо пульта, чтобы нас идентифицировали и провели до самой Средиземки. Сам он в это время передал на базу «Станбул», на базу «Мраморная» и на базу «Стена» протокол «испытаний нового батиплана», согласно которому мы должны были выйти в Средиземное море и провести бой с плотно напирающими тварями для выяснения тактических возможностей нового корабля и экспериментальных видов вооружения. При этом нас должны будут частично прикрывать ракетно-бомбовые установки базы «Стена» и прибрежные батареи Эгейского моря, а затем мы должны как бы выйти из их зоны действия и обкатать батиплан в условиях автономного боя. Затем протокол, наверняка, предусматривал наше возвращение в защищенное Мраморное море, но мы-то уж точно возвращаться не планировали, и у меня не было идей, как это Вершинский объяснит затем в адмиралтействе. Впрочем, это были его проблемы, а не наши. Нас впереди ждало веселье посерьезнее, чем у него.

Мы с Бодрым оба вывели изображение с ходовых камер на мониторы, и теперь пялились на окружающий пейзаж. Два года мы в отряде охотников, а базу «Стамбул» не видели, хотя это самая мощная база охотников во всем мире, даже с учетом базы «Бенкулу» и базы «Крысолов», организованных Вершинским и его соратниками в Индийском океане. Те базы были первыми, но база «Стамбул» выигрывала в местоположении, размещалась одновременно на двух континентах, имела мощную связь с Метрополией, в отличие от Суматры. Через Босфор были переброшены три моста, соединявших Европу и Азию, а в глубине континентальной зоны, на безопасном удалении от оставшихся в Средиземном море донных платформ, развивалась заводская инфраструктура, производились боеприпасы и снаряжение, выращивалась еда, строились баллистические порты. А после того, как Черное море изрядно зачистили от тварей, на берегах стали возникать такие же верфи, как в Азовском море и в руслах рек, строились новые надводные и подводные корабли, а так же приходили в ремонт старые.

Тут было видно, что человечестве уверенно, с задором, с энтузиазмом, возвращает себе морские просторы, некогда отнятые биотехами. И это уже было не остановить в любом случае. Это было приятным и воодушевляющим зрелищем – надводные корабли у входа в пролив, новые небоскребы Стамбула, построенные уже после войны, напоминающие мраморные иглы, упирающиеся в небеса на приводах Шерстюка, черные дуги мостов, по которым в обе стороны снуют грузовики, легковые автомобили и даже автобусы, вывесив в воздухе зыбкую туманную полосу выхлопного пара.

Но тут меня вдруг накрыло другим видением – мрачной картинкой городских руин из моего странного сна. Бойцы, накачанные реликтом, со все сокрушающими мечами в руках. Дым, огонь, тлен и смерть.

Странная мысль меня в этот миг посетила. Настолько странная, что я от нее вздрогнул. Суть мысли состояла в том, что мы ведь теперь крушим биотехов, и продолжим их крушить, и наверняка, еще при жизни моего поколения, даже если сам я погибну, вернем себе весь Мировой океан. Целиком, от южного ледника до северного. Это было очень заметно тут, в Стамбуле, тенденция была очевидной. У нас было что противопоставить тварям – ум, решительность, хитрость, технологии, безудержную одержимость Вершинского, верность его соратников. Тут мы выиграем, хотя до полной победы еще далеко. Но что было бы, если бы нашим противником стали не твари, а такие бойцы, как в моем сне, накачанные реликтом? Не один, не два, а десятки, сотни. Что можно этому противопоставить? Какого уровня должна быть мощь, чтобы не встать на колени перед таким противником?

Я все больше приходил к выводу, что образ из моего сна не был просто абстрактным видением. Само существование Ксюши в том состоянии, в каком она пребывала сейчас, не позволяло мне отмахнуться от признания возможности, что это не бред моего подсознания, а часть нашей человеческой истории, каким-то образом выпавшей из общей линии времени. Те самые недостающие сто с лишним лет, отделявшие начало двадцать первого века от Большой войны. И я подозревал, чем вызвана общечеловеческая амнезия, отсутствие этого периода развития цивилизации в учебниках истории и в других, куда более серьезных, источниках. Она могла быть вызвана ужасом. Ужасом несоизмеримо большим, чем ужас перед биотехами, вытеснившими нас из морей и океанов.

Но главное в мысли, заставившей меня вздрогнуть, было не это. Я уже совершенно осознанно допустил, что единственной силой, которую люди могли противопоставить несокрушимым бойцам – это биотехи. Возможно, мы создали их именно затем, чтобы они вместо нас сражались с силой, совершенно неодолимой для нас самих. Возможно, биотехи не злом были, а спасением человечества. И не выходили они из-под контроля, а изначально были созданы крушить все, до чего дотянутся. И не случайно твари наедали намного больше нитрожира в своих телах, чем нужно было для поражения обычных судов. Потому что только массированное фугасное воздействие в течение достаточно длительного времени выводило Ксюшу из очередного периода, после чего ей требовалась новая доза реликта. Возможно, это было вообще единственным способом остановить накачанного реликтом бойца – долбить, долбить, долбить его нескончаемой чередой взрывов, пока он не вывалится из периода. А когда он утратит неуязвимость, когда ему нужна будет новая доза реликта, не дать ему успеть ее принять, а ударить в тело, ставшее обычным, и уничтожить его.

Честно говоря, меня до глубины души поразила стройность возникшей логики. Без нее многое в поведении биотехов казалось странным, например то что они всегда стягивают к месту боя силы несоизмеримо большие, чем нужно для поражения корабля или боевого пловца. Да и то количество, сколько их в океане, какие бесчисленные орды прячутся в глубине, тоже казалось странным. Если же принять во внимание мегатонны икры, ждущей возможности развиться в личинку, затем во взрослую особь, так и вовсе уму непостижимо. Зачем было производить столько оружия, намного больше, чем нужно для победы в любой войне, с любым вменяемым противником? Но если противник был необычным, таким, как Ксюша сейчас, если таких людей было много, и они реально решили продиктовать свою волю всему миру, то, возможно, только биотехи могли защитить род людской. Да, на время закрыв для нас океаны, но ведь любая война, по сути, ограничивает в передвижении даже граждан победившей стороны. Важна победа. Именно она определяет возможности сторон после боевых столкновений. Выходит, если придерживаться этой теории, то мы, как вид, победили. Потому что мы выжили, биотехи остались, а реликта на Земле практически нет. Как и тех, у кого он в крови. Ну, за исключением Ксюши, конечно.

Честно говоря, это было дикостью – думать о биотехах как-то иначе, чем о хтоническом инфернальном Зле. Но я задумался. Я задумался о них, как о созданном людьми оружии, об оружии, победившем настоящее инфернальное Зло, подлинных демонов, способных поработить человеческое тело, изменить его личность, и извратить само человеческое естество. В таком контексте биотехи выглядели безусловным благом и единственным выходом для людей, оружием последнего шанса, когда уже или грудь в крестах, или голова в кустах.

Конечно, это была лишь гипотеза, без доказательств, с одними лишь косвенными допущениями. Но что-то в глубине подсознания не давало мне покоя. Не мысль даже, не образ, а какое-то глубоко зарытое внутри меня состояние, когда-то испытанное, но не сохранившееся в виде осознанного воспоминания. Удивительно, но не имея возможности как-то это состояние проанализировать, я все же чувствовал, что оно связано с биотехами, с реликтом, с моим странным сном и с моей неспособностью вспомнить, где я мог видеть материалы, породившие образы этого сна. Попытки сосредоточиться были мучительны. Словно мимо меня на огромной скорости проносился какой-то важный объект, но я раз за разом не успевал его рассмотреть. Что-то краешком выныривало из глубин моей личности, но стоило мне попытаться сфокусировать на нем внимание, оно тут же погружалось обратно.

Устав от попыток превратить ускользающее состояние в хоть сколько-нибудь понятный образ, я решил их оставить, попробовать потянуть как бы с другого конца. Не со стороны невнятных ощущений, а со стороны логики. Допустим, я где-то мог что-то видеть. Возникает вопрос, где и когда. В Метрополии? Может быть. Но не факт, ведь на момент крушения лайнера в Крыму мне было лет пять, и я тоже почти ничего не помнил. Какие-то обрывки, только самые эмоционально окрашенные. Значит, теоретически, я мог столкнуться с довоенными материалами как в Метрополии, так и в Крыму. Узнать, как было на самом деле теперь не представлялось возможным, наша память, к сожалению, не компьютерный чип, способный хранить информацию сколько угодно. Работа мозга строится по другим принципам, она зависит от эмоций, от ассоциаций и прочего, чем мы с трудом сами можем управлять. Но при невозможности узнать, как было, есть смысл строить предположения на основе более или менее вероятного хода событий. И тут возникал резонный вопрос, где у меня больше шансов было столкнуться с секретной информацией, в мирной Метрополии, где мои родители жили жизнью обычных горожан, или в Крыму, фактически, на старой военной базе? Тут уж, как ни крути, второй вариант представлялся намного более вероятным, а раз так, следовало принять его за рабочую версию, оттолкнуться от этого допущения и двигаться дальше.

Интересно, что жизнь в поселении у нас была настолько проста и регламентирована, что вряд ли могло произойти какое-то случайное соприкосновение с некой тайной, недоступной другим. Я вообще плохо представлял, в какой ситуации мог бы увидеть какие-то шокирующие меня видеоматериалы или снимки. На начальном этапе, в первый год после крушения, в принципе, я мог что-то найти в обломках лайнера, пока его полностью не разобрали. Обрывки воспоминаний позволяли сделать вывод, что мы с ребятами там играли, взрослые не запрещали этого делать. Но это было сомнительно. Откуда подобные материалы на лайнере? В теории они могли быть в багаже кого-то из пассажиров, но дело в том, что именно багаж взрослые разобрали в первую очередь, и у нас не было возможности в нем покопаться. Так что лайнер в качестве места находки отпадал, как маловероятный вариант.

Еще, когда мы были совсем мелкими, мы лазали во всяких малоисследованных уголках карьера, среди которых были рукотворные помещения, вроде пещер правильной формы, пробитых в известняковой скале. Пещеры эти были небольшие, и представляли собой скорее комнаты, чем ходы, хотя иногда встречались короткие коридоры. Чаще всего это были какие-то хозяйственные помещения для хранения карьерного инвентаря, иногда производственные, со столами и большими станками для обработки древесины. Часть этого оборудования взрослые быстро разобрали на полезные в хозяйстве детали.

Поначалу мы лазали туда чисто из любопытства, большими компаниями, но потом стали прятаться там от взрослых, чтобы поиграть с девчонками «в доктора». Я помнил сам факт таких игр, когда мы «дай на дай» показывали письки друг другу, но в память не сохранила с кем именно это было. Точно не с Ксюшей или с Чернухой, это бы я запомнил. С этого возраста воспоминаний было побольше, хотя и ненамного, все они так же были очень эмоционально окрашены и не имели какой-то хронологической последовательности. У меня не получалось вспомнить, что было раньше, что позже – лишь ворох каких-то ярких обрывков, скорее ощущений, чем зрительных или слуховых образов. Хуже того – трудно было отличить воспоминания от фантазий. Мы, к примеру, точно мечтали забраться на корабли, стоявшие в устье реки, и у меня были воспоминания о разогретом на солнце металле, о пыльных иллюминаторах, о приборных панелях в рубке, о запахе масла, ржавчины и тухлой воды, но я не был уверен, что это было в реальности, а не являлось плодом моих фантазий по причине неудовлетворенного любопытства.

Идея с кораблями меня заинтересовала. Ведь все корабли возле нашего поселения были довоенной постройки, а значит, теоретически, в них могли найтись материалы с двоенными изображениями или видео. Это был, пожалуй, самый вероятный вариант.

Я попытался представить, как оно было. Взрослые посылают нас, к примеру, на сбор ежевики за карьером. Мы, вместо того, чтобы исправно работать, небольшой группой выдвигаемся к кораблям, зная, что река полноводная, и мы не нарвемся на змеевиков или патрульников. Залезаем внутрь, находим в каюте или в рубке видеоплеер, включаем его… Или я один его нахожу? Возможно и такое, если мы разбрелись по помещениям и нас было не много. Но самого момента я вспомнить не мог. Зато я вспомнил, что у нас был предводитель, старше нас всех, но не настолько, чтобы восприниматься, как взрослый, да и взрослые его считали подростком, поэтому он водился с нами, да еще на правах старшего. Это был Дохтер, только прозвище у него тогда было другим – Пухлый.

Пухлого никто из нас не любил, мы при любой возможности старались его заложить взрослым, если он нас доставал сверх всякой меры, но к нему редко какие-то меры принимались, так как он был сыном единственного врача в поселении, учился семейному делу, и был ценным членом общества, в перспективе. Ему многое сходило с рук, даже когда он позволял себе лишнее с кем-то из наших девчонок.

Дело в том, что девчонок его возраста в поселении не было. Все женщины были значительно старше, а наши девчонки значительно младше. При попытке принять участие в наших забавах с показыванием писек он понимания не находил, ввиду уже пугающих физиологических особенностей, а взрослые женщины его не воспринимали всерьез. Через несколько лет его отец сорвался с обрыва, напившись самодельного алкоголя, и Пухлый остался единственным медиком в поселении, унаследовав медицинский модуль, собранный отцом. Тогда мы его и прозвали Дохтером. С нами он водиться совсем перестал, сделавшись важной птицей, а когда умерли взрослые, он остался единственным взрослым среди нас, единолично узурпировав все бразды управления. То, что он был когда-то одним из нас, с годами перестало иметь значение, а многие этого и не помнили. У меня из памяти это тоже как-то выпало, в основном из-за смены прозвища, но сейчас оно ярко вспомнилось.

Но еще до того, как Пухлый стал Дохтером, мы все мечтали на чем-нибудь его подловить, на чем-то таком, за что ему точно достанется от взрослых. И это «что-то» даже искать особо не надо было, так как он неоднократно пытался совращать наших девчонок. Правда, всегда неудачно, на этом не подловишь. Но как-то раз я заметил, что Пухлый, сперев у отца сладкие таблетки глюкозы, угостил ими Аньку, совсем маленькую, и повел ее за карьер. Я не понял куда, потому что в той стороне ничего не было. Если бы он хотел спрятаться, лучше пойти было к искусственным пещерам, или в лес, хотя там опасно. Но он повел Аньку на север, а там ничего, кроме руин города, в которых запросто могли прятаться змеевики. Впрочем, тварей там не так много, чтобы не рискнуть, если особо приперло. А Пухлого, похоже, приперло не слабо, и он решил поиграть с Анькой во что-то эдакое, спрятавшись в одном из домов на окраине.

Конечно, я решил за ним проследить. Звать кого-то на подмогу не было времени, поэтому я осторожно пустился следом. Но что было потом, помню урывками. Кажется, я их потерял из вида, и чтобы выручить Аньку, начал реветь страшным голосом, похожим на рев атакующего патрульника. Она маленькая, дуреха, испугалась и убежала, а Пухлому без нее там особо нечего было делать, и он бы слинял, но ему захотелось выяснить, кто же ему помешал. У нас началась игра в прятки – я прятался, Пухлый искал, но шансы у него были нулевые. Что было потом, я не помнил. Скорее всего Пухлому надоело шарахаться по развалинам, и он ни с чем вернулся в поселение. Я, обождав немного, тоже вернулся, но другой дорогой, наверняка, через пещеры, чтобы никто не понял, что я был в развалинах города. Я хоть этого и не помнил, но понятно ведь, что иметь Пухлого открытым врагом мне было не выгодно.

Получалось, что в тот день, прячась, я мог на что-то таинственное наткнуться, и ничего мне там не помешало бы это исследовать. Возможно мне попалась квартира, в которой хранились довоенные материалы, это вполне вероятно, так как город был довоенным и разрушения получил именно от биотехнологических атак. Но еще вероятнее было, что я забрался в административное здание, и именно там обнаружил какие-то документы.

Эта догадка была настолько значимой, что я решил при первой же возможности сообщить о ней Вершинскому.

Вскоре мы миновали центр Стамбула, густо утыканный небоскребами, и приближались в надводном положении к выходу в Мраморное море. Еще минут десять, и город как ножом обрезало, а за его окраиной потянулись поля береговых батарей. Я смотрел и поверить глазам не мог, что в одном месте может существовать такое количество ракетно-бомбовых установок. При подобных раскладах, конечно, ни одна тварь из Средиземки не попадет ни в Босфор, ни в Черное море, когда мы его окончательно вычистим. Это была такая мощь, что у меня аж мурашки по спине пробежали.

На выходе из Босфора нас встретили укрепления базы «Мраморная», а дальше, уже в море, не менее двух десятков надводных кораблей, большая часть из которых были довоенными эсминцами класса «Рапид» или ракетными крейсерами, выглядевшими не просто грозно, а сокрушительно. Тут было уж совсем очевидно, что человечество готовит полномасштабный штурм бездны, что оно сосредоточило колоссальные ресурсы для этого, и лишь ждет удобного момента. Точнее у него пока не было тактики ведения боя в глубине океана, но мы здесь именно для того, чтобы ее разработать.

Диспетчер базы «Мраморная» вышел с нами на связь и сообщил, что нам следует ошвартоваться в пирсовой зоне номер двенадцать.

– Пожрать, скорее всего, приготовили, – предположил Бодрый.

Скорее всего, он был прав, нас обязаны были обеспечить горячей пищей по стандартному морскому регламенту. Чернуха взяла переданный диспетчером пеленг, описала дугу, и вскоре нас уже пытались ошвартовать к пирсу, не понимая, куда вязать концы. Пришлось мне высунуться из шлюзового люка и сообщить швартовщикам:

– Ребята, это новейший батиплан, сверхскоростной. Выступающих частей нет, так что кидайте конец мне в люк, я его тут за скобу привяжу.

– Вязать-то умеешь? – спросил один из швартовщиков, мужик лет сорока на вид.

– Бантиком забубеню, не дрейфь, – ответил я.

Швартовщик хмыкнул и кинул мне конец каната, я его поймал и затянулна шлюзовой скобе швартовочным узлом. Высунувшись снова, я увидел Вершинского, неспешно ковыляющего по пирсу в нашу сторону. Попрощаться старикан прибыл, не чужд он все же, некоторой сентиментальности. Для меня это было как нельзя кстати, самое время перекинуться парой слов без посредства эфира.

– Адмирал Хай на пирсе! – выкрикнул я, прижав микрофон гарнитуры. – Сми-и-и-р-на!

Швартовщики, обалдев от такого поворота событий, вытянулись по струнке, а я добавил:

– Свистать всех наверх!

И первым выбрался из люка на пирс. За мной Бодрый, Ксюша и Чернуха. Чучундра, как и положено капитану, покинул корабль последним, встав во главе шеренги, в которую мы выстроились.

– Смирно! – рявкнул Чучундра.

Мы вытянулись, как положено.

– Вольно! – скомандовал Вершинский, похлопывая по голенищу ботинка парадным адмиральским стеком.

– За время перехода происшествий не случилось! – доложил Чучундра.

– Отлично. – Вершинский кивнул и жестом велел швартовщикам заняться другими делами. – Сейчас сходите на камбуз, я велел праздничный обед для вас приготовить. Ну, типа, испытания нового корабля, да еще в боевых условиях. Перекусите, и двинете дальше. На входе в Средиземку база «Стена» вас прикроет, сколько сможет, а дальше сами.

– Вы с нами покушаете? – без затей спросила Чернуха.

– Ну, да. – Вершинский улыбнулся. – Славные вы ребята. Идемте.

Мы разбили шеренгу, и гурьбой двинулись за Вершинским в сторону камбуза.

– Хай, можно на пару слов? – спросил я.

– Ну? – он сбросил шаг, и мы быстро оказались в хвосте группы.

– Мне кажется, я вспомнил, где видел довоенные материалы о бойцах, накачанных реликтом.

Вершинкий моментально оживился. Умел он в одно движение превращаться из старика в полноценного охотника.

– Ну?

– Я сначала думал, что это было в Метрополии. Ну, по возрасту. Но там вроде как негде было, понимаете? Если информацию подчищали, а такое может быть, мне кажется, в Метрополии ее подчистили в первую очередь. Но Крым – другое дело. Там была эвакуация, времени не было, и что-то могло остаться. К тому же, рядом с нашим поселением военная база. И мне кажется, я в детстве забрался в административное здание, ну, в том городке, в котором мы с вами заночевали после исхода из поселения. Я там прятался от Дохтера, вышел у нас с ним конфликт. И пока прятался, мне кажется, я именно там что-то нашел. Точно я не помню, сам момент тоже не помню, но больше вроде как не было такого в моей жизни, когда это могло бы произойти. Вы же можете там теперь спокойно все осмотреть.

– Это важно, – стараясь не выказать эмоций, ответил Вершинский. – Молодец, что вспомнил. Ох, не зря я затеял тогда экспедицию в Севастопольскую бухту. Так и знал, что там должно было что-то найтись. Но так все закрутилось, что тогда стало не до глубоких исследований. Дохтер этот ваш карты смешал, потом Ксюша упала и стало ни до чего. Но если там что-то есть, это может…

Он осекся.

– Вы же не думаете найти там реликт и использовать его?

– Не тупи, Долговязый, – посоветовал мне Вершинский. – Для того, о чем ты подумал, у меня реликта и так было предостаточно. Целая расческа из него, этого бы хватило на пару лет, чтобы поддерживать полноценный боевой отряд. Логично?

– Так точно, – ответил я, понимая, что он не врет. – Что же вы там хотите найти?

– Ну, если получится, информацию о начале войны и о довоенном положении дел. Это важно для борьбы с тварями, ты это сам понимаешь.

– Да. Если узнать, с чего все началось, может найдется способ загнать джинна обратно в бутылку.

– Верно, – с одобрением произнес Вершинский. – А еще я надеялся найти снаряжение, сделанное на основе реликта, типа вашего батиплана. Надежда призрачная, но все же это возможно.

– Ясно. Спасибо, что ответили. И у меня еще одна мысль появилась. Чисто гипотеза, без доказательств. Я подумал, что Большая война вообще была не между странами. Ведь нигде нет данных, кто с кем воевал. Вдруг это была война с этими, ну, с накачанными реликтом.

– С экзотами, – подсказал Вершинский.

Меня удивило странное слово, и он это заметил.

– Альбинос таких людей называл экзотами, – пояснил Вершинский. – Кажется, первый инцидент с ними произошел в лаборатории «Хокудо» когда реликт, который там исследовали, кому-то случайно попал в кровь.

– То есть, они действительно были? – уточнил я, ощущая нарастающее возбуждение.

– В смысле, в больших количествах?

– Ну, да.

– Скорее всего. Поэтому твой сон меня сильно насторожил. То есть, ты допускаешь, что люди могли создать биотехов, именно как оружие против экзотов? Интересно. Это может объяснить некоторые странности в поведении тварей.

– Мне тоже так показалось. Особенно массовость заполнения акваторий и интенсивность атак. Очень похоже на алгоритм выбивания экзота из периода путем серии мощных взрывов.

– Умен, Долговязый, это похвально.

Вершинский усмехнулся, обогнал нашу группу и мы последовали за ним на камбуз.