Три дня мы с Чернухой провели, как Адам и Ева в раю, с той разницей, что Адам и Ева, как мне кажется, сексом в раю не занимались. Мы купались вволю, питались рыбой, летали на гравилете в горы, а там красиво так, что аж голова кружится. Бродили по буковым лесам, целовались у водопадов, а в последний вечер перед прибытием Вершинского Чернуха сплела мне венок на голову из луговых цветов.

Честно говоря, иногда казалось, что ничего мне больше не надо, что мы могли бы так прожить целую жизнь, полную счастья, состариться вместе и умереть в один день. Но это, конечно, была иллюзия. Все наше беззаботное состояние зижделось на очень прочном фундаменте, построенном не нами, а Вершинским. Этим фундаментом была принадлежность к отряду охотников. Отбери у нас гарпунные карабины, ракетные ружья, батиплан, бомбовую установку, мы бы никогда сюда не добрались даже, не говоря уже о возможности безбедно тут жить. Так что, как бы ни было нам тут приятно, надо понимать и свою долю ответственности, а значит, нельзя эти три дня воспринимать иначе, чем в качестве небольших каникул.

Конечно, мы с Чернухой, не говоря об этом друг другу, неизбежно думали о том, как оно все закончится, и что будет потом. Смогу ли я, ради ответственности перед Ксюшей разорвать несоизмеримо более приятную для меня связь с Чернухой?

Но меня этот вопрос интересовал намного глубже, чем его могла поставить перед собой Чернуха.

В последний день она решила оставить меня наедине с собой, нырнула, чтобы поднять батиплан, а я остался один возле палатки и начал раздумывать, победит во мне эгоизм или ответственность. Точнее с этим как раз все было понятно, я больше хотел понять, в чем именно моя ответственность перед Ксюшей вообще заключалась. Если как следует копнуть, можно было прийти к простому, и довольно страшному выводу, что суть этой ответственности состояла лишь в том, что Ксюша меня выбрала.

Раньше, ну, еще год назад, у меня совсем иное представление было об этом, даже после того, как Чернуха разделась передо мной на песчаном пляже Азовского моря, а у меня не хватило сил ее остановить. Мне тогда казалось, что я долго за Ксюшей ухаживал, пялился на нее постоянно, при любой возможности, откровенно о ней мечтал и фантазировал, и она, чтобы не делать мне больно, ответила на мои ухаживания. Такой ее шаг накладывал на меня огромную долю ответственности. Так я считал.

Но постепенно это представление все больше и больше начало расходиться с реальностью, и в какой-то момент накренилось так сильно, что вот-вот упадет. Дело в том, что в поселении пялились на Ксюшу абсолютно все мальчишки и даже часть девчонок. Ухаживать за ней тоже пытались многие, особенно кто был посильнее меня. Но в тот самый день, когда мы нашли Вершинского на отмели в устье реки, примерно за час до этого, Ксюша мне открытым текстом сказала, мол, расслабься, хватит пялиться и ухаживать, я тебя уже выбрала. Я тогда очень счастливым себя почувствовал, как ребенок, который без всяких истерик заглядывался на игрушку в витрине магазина, никогда ее не выклянчивал у родителей, потому что знал ее слишком высокую цену, а потом, вдруг, совершенно неожиданно, обнаружил ее в коробке под елкой. Так я себя ощутил от признания Ксюши.

На следующий день она разбилась о скалы, и мне надо было принимать решение, оставить ее мертвой, или дать Вершинскому возможность ее реанимировать при помощи совершенно непонятного мне реликта. Какое, к дьяволу, решение я мог принять на следующий день после признания девушки, о которой мечтал весь поселок, а получил только я? Какой идиот в такой ситуации станет говорить о взвешенности решений о об ответственности за них? Это все равно, как ребенку, нашедшему под елкой вожделенную игрушку, на следующий день предложили бы выбор, хорошо учиться в школе и слушаться маму с папой, или вернуть игрушку обратно в магазин. Какой адекватности в таком состоянии можно от человека ждать? Возможна ли она вообще в такой ситуации?

Но и это не вся глубина, на которую я копнул рассмотрение данного вопроса. Меня интересовала еще более жесткая формулировка. Если бы Ксюша сказала, мол, мне без разницы с кем быть, я все равно себя трогаю, как батарейки заряжаю, и не важно кто на меня при этом смотрит, лишь бы смотрел и возбуждался, передавая свое возбуждение мне, какой выбор я бы в этом случае сделал, зная, что любой выбор ее не ранит? Другими словами, я силился понять не что нужно Ксюше или Чернухе, а что нужно мне самому.

Такая постановка вопроса вообще для меня была внове. Всю свою осознанную жизнь я делал не что нужно и хочется мне, а лишь что положено, нечто важное для всеобщего блага, для процветания поселения, исполнял бесчисленные правила, постоянно следовал чужой воле. Поэтому мое представление об ответственности включало именно умение задвинуть свои хотелки ради чужих надобностей, более весомых, как мне казалось. Пока дело касалось выживания ребят в поселке, все стояло на местах, в должном порядке, поскольку я с детства впитал концепцию меньшей стоимости одной жизни в сравнении с многими, и уж точно меньшей ценности желаний одного человека в сравнении с потребностью группы.

Но вот, мои усилия увенчались успехом, все ребята спасены, в существовании поселка отпала необходимость, община, вместе с общими интересами, распалась на множество отдельных личностей, каждая из которых вполне способна нести ответственность за себя, не перекладывая ее на других. Выходило, что теперь любая моя хотелка становилась совершенно равноценна любой чужой, и этот поразительный вывод я сделал именно в три дня наших с Чернухой волшебных каникул. Я словно потерял ориентир, даже больше, потерял смысл, почему я должен жертвовать своей радостью ради чужой. Чем чужая ценнее моей? Мне было понятно, почему и зачем надо отдать свою кассету с гарпунами бойцу, занимающему более выгодную тактическую позицию, но почему я должен отдать кому-то свою радость, я полностью утратил всякое понимание.

В какой-то мере это меня даже пугало. Голос внутри меня говорил, пугал, мол, такой подход может далеко завести, и ты, привыкнув к своей равноценности, через какое-то время других вообще в грош перестанешь ставить. Посчитаешь, что ты равноценен другим в малом, затем в чем-то большем, а потом недалеко и до мысли, что чьи-то интересы вообще менее значимы, чем твои.

Может и так, но пока до этого было далёко, пока мне с трудом удавалось себя убедить, что надобности Ксюши не более весомы, чем мои. С таким трудом, что чаще всего не получалось себя убедить в этом вовсе.

Вот, Ксюша. У нее крышу сорвало от реликта, это уже всем ясно, включая Вершинского. Еще год назад ее поведение начало выходить за рамки нормального для человека, к примеру, она спокойно могла выйти из палатки голой, и ей уже не получалось объяснить, почему этого делать нельзя. На все объяснения она могла на честном глазу ответить, что это не ее проблемы, а проблемы тех, кому лень отвернуться, если не нравится смотреть на голую женщину. То есть, она даже не пыталась пожертвовать хоть каким-то своим удобством или надобностью ради комфорта других. Она считала свой и чужой комфорт совершенно и полностью равноценными.

Затем становилось все хуже и хуже. Говорить об этом с Вершинским я не хотел, но сам понимал, что причина потери Ксюшей адекватности кроется совсем не в том, что принято называть «звездной болезнью», хотя Чучундра именно так и считал. Ксюше плевать было на ее исключительность, она и пользовалась ей, при надобности, без всякой охоты. Дело было в другом реликт в крови как-то менял весь метаболизм организма, заставлял его, подобно наркотику, очень сильному, работать на повышенных оборотах.

Когда я сам впервые принял крошечную дозу реликта, я ощущал это в виде неконтролируемой агрессии. Сидишь, все нормально, вдруг кто-то слово сказал, и у тебя столько адреналина вылетает в кровь, что ты реально превращаешься в зверя, пока не продышишься как следует. То есть, реликт как бы все усиливал, все, что и так есть, даже то, что в тебе очень мало, и ты этого сам не способен заметить, оно все равно вылезает, и становится заметно окружающим. Скорее всего, это касалось не только адреналина, но и любой гормональной и нервной активности, потому что Ксюшу довольно быстро начало уводить во вполне конкретную сторону.

Даже до встречи с Вершинским я замечал в Ксюше некоторую долю эксгибиционизма. С одной стороны она постоянно меня одергивала, если я на нее пялился, особенно на грудь, с другой стороны, словно специально, принимала такие позы, когда не пялиться на нее стоило огромных усилий. Впервые она легла со мной только после реанимации реликтом, это тоже фактор. Она призналась, что выделила меня из среды мальчишек за день до реанимации, у меня попросту не было времени узнать, как она после признания станет ко мне относиться. В полдень она сказала, что выбрала меня, а на следующий день после полудня у нее уже реликт в крови. Получается, у меня не было ни малейшего способа понять, от чего так резко изменилось отношение Ксюши ко мне, от ее признания, или от полученной дозы реликта.

Казалось бы, какая разница? Имеют ли значение причины поведения других людей, если само поведение полностью устраивает? Я точно могу сказать, что для меня они значения не имеют. Я не телепат, я никак не могу узнать, кто и что обо мне думает, а пытаться угадать мысли по поведению, задача сомнительная, поскольку наше поведение с мыслями не связанно прямой причинно-следственной связью. Мы можем подумать и сделать, можем подумать и не сделать, можем подумать, и сделать прямо противоположное, а можем сделать вообще не думая. Мысль в одной реальности, поведение в другой.

К примеру, взять поведение – целует вас женщина. Что вы можете сказать о ее мыслях при этом? Ничего. Кажется, что по характеру поцелуя можно безошибочно определить отношение, но это уж точно дудки. Это не от вашего чувствования зависит, а от актерских способностей женщины. И выходит, что любая попытка понять чужие мысли, это не более, чем попытка их выдумать. Можно одни выдумать, можно другие, а женщина как целовала вас, так и целует. Пустое это. Весь вопрос только в одном – нравится вам ее поцелуй или нет.

Да, если чужое поведение меня устраивает, если мне оно приятно, мне без разницы, что человек при этом думает и какие причины его на это поведение побудили. Но если поведение меня не устраивает, то тут все меняется. Тут хочется причины понять, докопаться до них, чтобы устранить. Ксюшино поведение меня уже год не устраивало. Но тут и копать особо не надо, я прекрасно понимал, что дело именно в реликте, что он в ней усиливал безобидные мелочи. К примеру, безобидная страстишка покрасоваться, превратилась под влиянием реликта в жесткую степень эксгибиционизма, когда Ксюша дня не могла прожить, чтобы кто-то где-то не застал ее голой, и секс ей не приносил удовольствия, если я не смотрел на нее, пока она себя трогает.

Чем дальше, тем больше это все напоминало кормление какого-то жуткого демона, вселившегося в Ксюшу, управлявшего ей теперь. Кормить его надо было перекрученными до уродливых форм желаниями, перегретыми до безумия эмоциями, отторжением от и любых человеческих норм и даже от самого рода человеческого.

Мысль о демоне привела к вопросу, чтобы я сделал, если бы Вершинский тогда именно это мне предложил. Если бы он сказал, мол, вот, умерла твоя Ксюша, разбилась, но если ты будешь хорошо себя вести и ни в чем мне не станешь перечить, я проведу ритуал из черной книги, в Ксюшу вселится демон, и она будет почти как живая, сможешь любить ее, заниматься с ней сексом, а еще она станет пуленепробиваемой. Тут ведь ершу понятно, что при такой постановке вопроса я бы точно отказался и похоронил бы Ксюшу у реки на лугу цветущего клевера. Но постановка вопроса была иной. Без упоминания демона. Очень наукообразной, с квантовыми всеми делами. Но суть-то та же. Можно назвать что-то сгустком темной материи, квантовой флюктуацией, лептонной структурой, а можно то же самое назвать демоном. Вопрос же не в названии, а именно в сути.

В этом была основная загвоздка – в этой истории я был целиком виноват. Можно было похоронить Ксюшу тогда, сохранить о ней память, и жить дальше жизнью убитого горем мужчины. Это нормально. Куда более нормально, чем происходящее теперь.

Я не знал, сколько в Ксюше осталось от Ксюши, которую я любил. По большому счету, реанимация реликтом изменила ее до неузнаваемости. До этого она не позволяла мне к себе прикоснуться толком, и одергивала, если я на нее пялился. В первую же ночь после реанимации Ксюша позволила мне все, что я хотел. А потом и еще и еще, становясь все более ненасытной, пока это не переросло в состояние, когда один мужчина вообще не в состоянии был ее удовлетворить, и ей приходилось самой подкидывать топливо в это горнило.

Если все, что произошло с Ксюшей после реанимации, вся ее жадная сексуальность, направленная поначалу на меня, была ничем иным, как наркотическим влиянием реликта, то единственной ответственностью, лежащей на мне, была моя вина в случившимся, мой выбор из предложенных Вершинским вариантов. Но тогда вставал резонный вопрос, перед кем я нес ответственность за свой выбор? Перед демоном, раз от Ксюшиной личности ничего после реанимации не осталось?

Если я нес ответственность перед демоном, уничтожившим Ксюшину личность, то не пошел бы он синим морем, да пенным фарватером? Но как это выяснить, я не знал. Я подозревал, что Вершинский что-то знает об этом, что у него есть ответ на этот вопрос, иначе он не стал бы мне предлагать выбор с реанимацией Ксюши с таким надрывным драматизмом, как было тогда. Теперь я подозревал, что в жизни Вершинского нечто подобное тоже случилось, что он кого-то так попытался спасти, но получил то, что теперь получил я.

Одно я знал точно – реликт ужен не отпустит Ксюшу никогда. Без него у нее наступала смерть. И это тоже очень походило на одержание демоном, когда тот, вселившись в тело, придавал мертвецу признаки жизни, а после изгнания оставался лишь хладный труп.

В общем, к прибытию Вершинского я полностью созрел расспросить его по этому поводу. Теперь это было для меня намного важнее, чем раньше, поскольку себя я в жертву своему выбору и его последствиям готов был принести, а Чернуху нет.

Вдруг у меня ёкнуло сердце. В душу мою начало закрадываться подозрение, что моя история – это в какой-то мере история человечества. Что реликт повлиял на развитие, точнее на крушение, цивилизации так же, как он повлиял на развитие, точнее на кризис, наших с Ксюшей отношений.

Я аж поднялся на ноги и сделал пару кругов вокруг гравилета, настолько от этой мысли меня проняло. Вспомнился странный сон, где бойцы, накачанные реликтом по самые брови, двигались боевой шеренгой через руины города с мечами в руках. Конечно, это могло быть просто сном, бредом дремлющих нейронов мозга, но что-то мне подсказывало – это не так. В первую очередь об этом говорили мечи. Точнее их форма. Дело в том, что сам бы я такую форму мечей точно не придумал, ни на осознанном, ни на подсознательном уровне. Для меня меч – это как на гравюрах у рыцарей, с острием, с четкой гранью, с гардой у рукояти. Но в моем сне мечи скорее походили на широкие лопасти от древнего вертолета, и я точно знал, что мечи эти имели напыление из реликта, чтобы можно было разрубить все на свете. С чего я это взял?

На самом деле ответ на этот вопрос мог быть один – я где-то когда-то о чем-то подобном слышал. Причем, в неосознанном возрасте, года в четыре, может и раньше. Когда я об этом узнал, в моем восприятии сформировался яркий, эмоционально окрашенный образ. Возможно, судя по форме мечей во сне, я даже не услышал об этом, а увидел стереоснимок или видео. Но мы же мало помним что-то, происходившее до пяти лет, вот и я забыл, лишь во сне оно снова всплыло.

Мне сделалось страшно. Не от того, что сам я не мог вспомнить обстоятельств, при которых воспринял этот жуткий образ, а по причине амнезии всей нынешней цивилизации. В истории человечества явно, очевидно, был некий странный разрыв, от начала двадцать первого века и до событий после Большой войны. Сотня лет, за которые ничего не случилось. Ничего такого, о чем можно было бы написать в школьном учебнике истории. Словно в начале двадцать первого века человеческая цивилизация достигла абсолютного максимума, все изобрела, все исследовала, прожила пару сотен лет в состоянии абсолютного счастья, а затем вдруг, ни с того, ни с сего, случилась Большая война. Это было, по меньшей мере, странно, но никого особо не удивляло, потому что мир стал таким, что в нем удивлению не осталось места. Ужасу место было, желанию выжить тоже, даже подвигу место нашлось, а вот удивлению нет. Всем стало плевать на историю. Резко, как по команде.

Возникло серьезное подозрение, что мой сон значит много больше, чем просто сон. Он означает, что я в раннем детстве мог что-то такое видеть. Конечно, не воочию, но на видео или на снимке точно. Если это действительно так, значит, могли остаться какие-то другие носители с подобными записями, проливающими свет на события минувшей пары столетий. Ну и сон этот навевал подозрения, что в случившемся крахе цивилизации важную, а может и главную, роль сыграл реликт. То, что его было много, сомнений уже не возникало, как и в том, что его использовали не только в качестве брони и источника энергии, но и для создания неуязвимых бойцов, обладающих нечеловеческой силой. Как Ксюша. Если таких, как она, утративших связь с человеческими нормами и моралью, было много, то реликт в их крови мог разрушить мир так же, как реликт в крови Ксюши разрушал наши отношения.

Я решил по возможности заняться выяснением обстоятельств гибели мира. Затем вернулась Чернуха, ошвартовав батиплан у свободного пирса, а еще через час прибыл Вершинский.

Он заранее предупредил нас на волне, принимаемой гарнитурой, видимо, опасаясь, а значит предполагая, застать нас за чем-то интимным. На самом деле у меня и до этого возникали мысли, что Вершинский специально продумал эту миссию так, чтобы мы с Чернухой на три дня остались наедине, но теперь я в этом подозрении значительно укрепился. У меня начало формироваться мнение, что он хочет разделить нас с Ксюшей, но не в приказном порядке, а именно под видом сложившихся обстоятельств. Меня не слабо заинтересовало, какой квест он в таком случае придумал для Ксюши, ведь провернуть подобное в одностороннем порядке совершенно немыслимо. На данный момент я решил вынести за скобки попытку оценки действий Вершинского в морально-этическом контексте. С этим у него вообще проблемы, как у всякого уважающего себя маньяка. Тут главное не нахвататься его методов, и самому маньяком не стать, меня эта стезя ничуть не прельщала.

Когда тяжелый транспортный гравилет под управлением Вершинского опустился неподалеку от ошвартованного батиплана, я наблюдал за посадкой в бинокль. Первым с порога бокового люка спрыгнул Бодрый, затем Ксюша, и он ее поймал на руки. Она рассмеялось, а затем игриво щелкнула Бодрого по носу. Бодрый ее опустил на землю, и они вдвоем начали вытаскивать контейнеры из отсека.

Я крякнул от удивления. Нет, не от ревности, а именно от удивления. Я Ксюшу такой уже год не видел, я забыл, когда она вообще смеялась или хотя бы улыбалась. А уж чтобы по носу, и чтобы игриво – это уж прямо чудеса.

Я оставил Чернуху присматривать за нашим гравилетом, в который мы заранее собрали все пожитки, и направился встречать команду. Они меня заметили, когда я выбрался из зарослей тростника на левом берегу реки.

– Добро пожаловать! – поприветствовал я прибывших.

Бодрый помахал рукой, а Ксюша с разбегу бросилась мне на шею. Ее было не узнать. У меня сердце ёкнуло от промелькнувшей мысли, что ее поведение может быть обусловлено тем, что Вершинский каким-то образом умудрился избавить Ксюшу от реликта, изгнать демона, и она, при этом, осталась жива. Было в ней многое от той Ксюши, за которой я ухлестывал больше двух лет назад. Но наваждение длилось лишь миг – слишком крепкими для обычной девчонки оказались объятия.

Ксюша чмокнула меня в щеку и спросила:

– Как вы тут?

– Да по- всякому, – ответил я, растерявшись. – В первую ночь на нас тут так земноводные насели, что пришлось спереть гравилет за Горой Циклопов и ночевать в небе.

– Прикольно.

– Да, как в заоблачном замке, – ответил я.

Вообще-то я совершенно намеренно сказал эту фразу. Что-то вроде теста на Ксюшину реакцию. Ну не может нормальная любящая женщина пропустить мимо ушей, когда речь идет о сравнении ночи, проведенной с другой женщиной, с заоблачным замком.

Но Ксюша не отреагировала. Вообще никак. Просто взяла меня за руку и потянула к гравилету, через акриловое окно которого за нами наблюдал Вершинский.

Из люка выбрался Чучундра и, при виде меня, чуть заметно опустил взгляд. Я сделал вид, что не заметил. Все вели себя странно, кроме, наверное, Бодрого. Но тому хоть что – трава не расти. Попахивало какой-то лютой интригой, причем, направленной откровенно против меня. Или, может быть, как раз наоборот, откровенно в моих интересах, которых я сам пока не понимал. Честно говоря, я не верил, что кто-то из ребят мог меня подставить. Что-то тут было пока для меня непонятное.

Наконец, выбрался из гравилета Вершинский.

– Где Чернуха? – спросил он меня таким тоном, словно мы с ним пару часов назад расстались.

– Лагерь охраняет, – доложил я.

– Есть от кого? – Вершинский поднял седую бровь.

Я рассказал о высадке незнакомцев, показал следы их пребывания, а так же рассказал, какие именно корабли были угнаны.

– Так-так… – Вершинский задумался. – Визитеров с материка мы как-то не предусмотрели. Надо ввести на обеих базах и на баллистическом терминале в Симферополе радиолокационное сканирование и воздушное патрулирование. А то растащат все к дьяволу. И маячки поставить. Бодрый, у нас далеко упакованы маячки?

– У нас все упаковано самым рациональным образом, – ответил Бодрый. – Доставать?

– Да, с десяток. Чучундра, установи их скрытым порядком на самых перспективных, в плане возможности восстановления, кораблях. Бодрый, Ксюша, помогите Долговязому и Чернухе перетащить все из лагеря.

– Нет надобности, – с усмешкой ответил я. – У нас все в гравилете.

Вершинский снова поднял брови от удивления. На этот раз обе.

Я связался с Чернухой и попросил ее перегнать наш гравилет сюда. Она с этим справилась за пару минут, потому что за три дня у нас с ней было достаточно времени, чтобы поупражняться в пилотировании без надзора, приказов и окриков. Такое обучение, зачастую, приводит к более заметному результату, чем можно достичь под давлением.

В качестве угощения Чернуха привезла свежей ставридки, нажаренной для всех. Это даже у Вершинского вызвало заметное воодушевление. Мы расселись вокруг импровизированного стола, совместив еду с проведением военного совета.

– Все понимают, почему я не мог сбросить батиплан с баллистика сразу у островной базы, на которую вам предстоит отправиться?

– Потому что, в отличие от Турции, там некому принять груз, – ответил я.

– Верно. Если скинуть сначала батиплан, его торпедируют раньше, чем вы высадитесь и сможете его прикрыть в качестве боевых пловцов.

– Разве его можно торпедировать? – удивился Бодрый. – Он же из этой хрени…

– Из реликта, – напомнил Вершинский.

– И не целиком, – добавил я. – Только обшивка покрыта. При этом камеры, датчики и лопатки маневровых турбин остаются уязвимы.

– А толку тогда? – Бодрый пожал плечами.

– Толку до фига, – ответил я и рассказал, довольно красочно, что нам пришлось пережить в Балаклавской бухте и как хорошо показал себя «Толстозадый».

Над новым названием все поржали, даже Вершинский.

– На самом деле камеры и датчики представляют собой сменные модули, – рассказал он. – Их легко извлечь, легко поставить исправные, и у вас они будут в достаточном количестве, места много не занимают. Но с лопатками турбин все похуже. Один из батипланов, по моему недочету, уже получил подобное повреждение, и я не нашел способа его исправить. Каналы турбин довольно узкие, а снаружи реликт, его резаком не взять. Похоже, к валам не пробраться, не досмотрели это инженеры «Хокудо».

– На какой дистанции вас торпедировали? – напрямую спросил я.

– Не торпедировали. Это была мина океанского класса, двенадцать тонн нитрожира. Взрыв произошел почти точно под днищем, на дистанции сто метров.

– По этим данным представления не составишь, – прикинул я. – Слишком мощный взрыв, слишком близко, и предел прочности не понять.

– В том и беда, – согласился Вершинский. – У самого какие наблюдения?

Я рассказал, на каких дистанциях от нас взрывались патрульные торпеды, не повредив маневровые турбины батиплана.

– Не, ну так можно охотиться! – с удовольствием заметил Чучундра. – Это всяко лучше, чем обычный батиплан.

– Лучше, в первую очередь, тем, что убить вас не получится в любом случае, – Вершинский поднял палец, привлекая к сказанному наше внимание. – Ослепить да, обездвижить тоже да. Но не убить.

– Толку мало… – снова протянул Бодрый. – Ну, выживем мы при взрывах, а потом что? Лежать на дне, пока кислород не кончится?

– Кислород не кончится, – напомнил Вершинский. – У вас на борту реликтовая силовая установка, она проработает дольше, чем вам осталось до старости, и будет разлагать воду на кислород и водород. Кислорода хватит. Воды тоже, так как система и в качестве опреснителя прекрасно работает. Для еды на борту будет запас концентратов. Не вкусно, но продержитесь долго.

– Финал-то какой? – спросил Бодрый.

– Финалов несколько, – без особой охоты ответил Вершинский. – Вариант первый – отправляете на сателлит гиперволнновой сигнал бедствия, я его принимаю, и думаю, как объяснить происходящее адмиралтейству. Если со мной что-то вдруг случится, я не молод уже, сигнал примут на базе и предпримут все меры, чтобы вас вытащить. На это я оставлю после себя исчерпывающие инструкции. Чем этот вариант плох настолько, что его лишь при всяком отсутствии других путей можно применять?

– Реликт, – коротко ответил я.

– Верно. – Вершинский кивнул. – На настоящий момент все члены команды в полной мере понимают, почему я держу само существование реликта в тайне от адмиралтейства. Сомнение в правильности моих действий хоть у кого-то есть?

– Можно уточнить? – спросил я в наступившей тишине, – нарушаемой лишь плеском волн о пирс.

– Валяй, – разрешил Вершинский.

– Опасность раскрытия тайны реликта заключается не в том, что у нас есть условно неуязвимый батиплан?

– Да, дело в том, что реликт делает с человеком, если переборщить с дозой, – глядя мне в глаза ответил Вершинский. – Да, Чайка тому яркий пример. Она умничка, держится, хотя ей очень нелегко, и тем, кто рядом, не легко тоже. Но не все обладают столь крепкими принципами, как у нее и у вас. Кто-то может податься соблазну.

Я вспомнил, как в ночь принятия мною дозы реликта сам задумался о захвате мира. Крышу реликт сносил будь здоров как, особенно при первых приемах. Затем я вспомнил сон, и, сам того не ожидая, о нем рассказал.

Вершинский нахмурился.

– Честно говоря, я ничего об этом не знаю, хотя намного старше вас. Я встречал много людей, переживших начало войны, включая моего отца, но никто из них никогда не рассказывал о том, что до нее было. Я даже встречал человека, Бориса, который принимал участие в первых стычках с биотехами. Но он тоже рассказывал о начале войны, но не о том, что было до нее. У меня это тоже вызывает недоумение, но раскопать я ничего не смог. Твой сон, действительно, может указывать на наличие где-то носителей информации о довоенном времени. Но если ты не помнишь, где мог это увидеть, это тоже путь в никуда. Дело в другом. Если вы все в достаточной мере понимаете, что судьбу Чайки никто не должен повторить ни ради чего, то вы понимаете важность секретности.

– Адмиралтейство не удержится от того, чтобы накачать реликтом бойцов и бросить их на расчистку океана от платформ, – спокойно произнес Чучундра. – Но разве им нельзя объяснить, что реликта мало, и что последствия ужасны?

– То, что вам кажется ужасным, не впечатлит адмиралтейство, – жестким тоном произнес Вершинский. – Для них проблемы Чайки, Долговязого, да и всех нас покажутся несущественными.

Он был прав, и мы умолкли.

– Второй вариант вашего спасения, это Чайка. – продолжил Вершинский. – Она может в одиночку вести бой с тварями, прикрыть вас, пока вы покидаете шлюз, а дальше вы уже совместным огнем можете многого добиться. Но это вариант крайний. Потому что при высокой ударной нагрузке Чайка будет вываливаться из реликтового периода, ей нужна будет дополнительная доза, а запас реликта в ее наруче не вечный. Третий вариант, самый крайний. Он применим только в том случае, если не получается отбиться при помощи Чайки. Тогда она открывает наруч, достает реликт, Долговязый всем делает минимальную инъекцию, он это умеет, и все, пользуясь временной неуязвимостью, добираются до берега.

– Звучит жестко. – Бодрый поежился.

– На настоящий момент все могут отказаться от миссии, даже Чайка, – сообщил Вершинский.

– Не, это я так… – Бодрый помотал головой.

– Забросить батиплан с лайнера мы не можем, – прикинул Чучундра. – Значит, пойдем своим ходом?

– Да. – ответил Вершинский. – Для этого Долговязый с Чернухой предприняли переход. Им было запрещено использовать любое оружие, кроме ультразвуковой пушки, но они дошли до назначенной точки. Как думаете, есть шансы прорваться при намного более сильном натиске биотехов?

– Если можно будет использовать все огневые средства, прорвемся, – ответил я.

– Я наладил на турецком заводе выпуск всех боеприпасовдля этого батиплана, – произнес Вершинский. – Недостатка в них нет, и на базу я смогу их забросить с баллистика любое количество. Но на борту их столько, сколько есть. Разбазаривать не получится.

– Прорвемся, если все время переть на маршевом, – прикинула Чернуха. – Фактически, нам надо будет уничтожать только тех тварей, которые случайно окажутся на нашем пути, другим нас не догнать, и даже на перерез не выйти.

– Причем, ультразвуковая пушка лупит достаточно далеко, – добавил я. – Это еще сэкономит боеприпасы.

– Хорошо. – Вершинский кивнул. – Тогда выход сегодня до темноты. Черное море пройдете, Дарданеллы тоже, они расчищены. Трудности начнутся в Средиземке. На последнем форте я дам команду вас пропустить, сообщу об испытании нового батиплана. Ну и все, дальше сами. Чучундра, ты становишься капитаном корабля, но внимательно слушай Чернуху, от ее сноровки успех миссии зависит больше, чем от тактики, стратегии и огневых средств. Прорветесь до островной базы, будет легче.

– Да уж! – Бодрый растянул рот в улыбке. – С новым снаряжением дадим тварям чихнуть как следует.

Я понял, что содержимое выгруженных контейнером может меня удивить, но пока не стал задавать вопросов. Надо было до темноты еще перегрузить все на батиплан.

Улучшив момент, я жестом показал Вершинскому, что хотел бы перекинуться с ним парой слов наедине. Тот кивнул, и через минуту мы встретились с ним за пирсом.

– Что с Чайкой? – напрямую спросил я. – Она ведет себя почти, как нормальная.

– Сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Вершинский.

– Вы отправили меня с Чернухой, чтобы лишить Чайку ее подзарядки с моей помощью? Кто вам об этом вообще рассказал?

– Никто, – ответил Вершинский, и я сразу понял, что он не врет.

Это подтверждало мою теорию, что и он некогда столкнулся с демоническим проявлением реликта в ком-то. Возможно в той, которую он сам любил.

– Ясно, – ответил я, опустив глаза. – Значит, три дня без меня Чайку удовлетворяли Бодрый с Чучундрой по полной программе? Поэтому она успокоилась?

– Мой опыт подсказывает, что вам всем придется это делать, вместе или по очереди. – жестко ответил Вершинский. – И тебе, и Бодрому, и Чучундре, и даже, возможно, Чернухе. Потому что, чем дальше, тем будет хуже. Я это прошел.

– И чем кончится?

– Она уйдет.

– Что значит, уйдет? – уточнил я, понимая, что он говорит не о смерти.

– Ей перестанет вас всех хватать, ее перестанет с вами что-то связывать, и она уйдет, получать то же самое от стихий, от ураганов, штормов, палящего солнца.

Я сглотнул. Не смотря на цветистость фраз, мне это показалось жутким. Демон, вцепившись лапами в мою Ксюшу, готов был утащить ее в темноту. Но, если честно, именно в этот момент я твердо решил с ним сцепиться. Я даже придумал, как.