Ставридка удалась на славу, неспроста я старался больше обычного. Солнце уверенно клонилось к закату, теряя яркость и приобретая все более красноватый оттенок, а мы сидели с Чернухой под сенью крон и уплетали румяную жирную рыбку. После того, как Чернуха проснулась, она не произнесла ни слова, но мне это и не нужно было, ее тело в моих объятиях сказало намного больше слов. Она была ошарашена. Скорее всего, она до конца не верила, что я все же решился сделать этот шаг. Наверняка она копалась в себе, пытаясь найти этическое оправдание тому, что соблазнила меня, хотя формально мы с Ксюшей. Возможно, она не знала, насколько все понравилось мне и сомневалась, что понравилось. Но в любом случае она пока все переживала в себе, не хотела ничего обсуждать. А я, сидя радом с ней, чувствовал, как в моей душе медленно раскрывается огненный цветок счастья.

– Ты волшебная, – собравшись с духом произнес я. – С тобой не просто хорошо и приятно, с тобой необыкновенно, как еще никогда не было.

– Даже с Чайкой? – напрямую спросила Чернуха.

– С ней совсем иначе. Вообще, – честно ответил я.

– Чем иначе?

– Ну… – Я замялся.

– Расскажи, пожалуйста, – попросила Чернуха.

При этом она глянула на меня такими честными глазами, что я сразу понял, что в ее просьбе никакого подвоха нет, и нет мазохистской попытки сравнить себя с Ксюшей, а есть лишь одно желание – взглянуть на себя через призму именно моего восприятия.

– Чайка, она как вулкан. В ней бездна энергии, и когда мы бывали вместе, меня едва в клочья от этой энергии не разрывало. С Чайкой страсть, животное желание, очень сильное. И ее воля в близости очень сильна, настолько сильна, что подавляет мою. Даже сейчас, когда у нас и секса нормального нет, а она только как бы заряжается своим странным способом, ее воля все равно настолько сильна, что я и отказать ей не могу, и не могу попросить большего, чего-то, что и мне позволит раскрыться, а не только гореть в ее безудержной страсти. С тобой иначе. Ты любишь так, что это пронизывает насквозь. Есть у нас с тобой близость, или нет ее, я все равно это чувствую. С того дня, как ты без стеснения разделась передо мной на берегу Азовского моря я чувствую это. В близости же ты в каждый момент именно такая, какой я хочу тебя чувствовать. Ты как мечта, как самая безудержная фантазия, возникающая и воплощающаяся непрерывно, от самого начала до самого конца. Ты и целуешься совершенно запредельно, чутко, прислушиваясь к каждому моему мимолетному желанию и тут же исполняя его, как…

Я вдруг вспомнил персидское слово, сказанное кем-то на корабле после победы Чернухи над капитаном. Пери. Я знал, что это слово значит, еще с детства, из книги. Им называли могущественных духов, способных побеждать даже джиннов, но при этом пери являются в образе прекрасных женщин, оказывающих помощь своим земным избранникам-мужчинам.

– Как пери, – продолжил я после короткой паузы. – Как прекрасный и могучий дух в образе прекрасной женщины, способный исполнять желания и побеждать чудовищ. Мои желания.

Чернуха глядела на меня с интересом, а когда я закончил, осторожно потерлась кончиком носа о мою щеку, чтобы не запачкать ее рыбьим жиром.

– Это самое прекрасное, что я слышала за свою жизнь, – прошептала она. – Я мечтала, чтобы ты увидел именно это во мне, любовь и способность исполнить любое из твоих желаний, каким бы странным оно ни оказалось.

Честно говоря, ее слова немного выбили меня из колеи. Перед моим мысленным взором веером разлетелись образы моих самых странных желаний и то, как именно могла их удовлетворить Чернуха. У меня голова пошла кругом, и мне стоило не малого усилия остановить этот поток ярких эротических фантазий.

– Ты можешь позвать меня, когда захочешь, я буду счастлива, – продолжила Чернуха. – Ты можешь отстранить меня, когда надо, мне не будет плохо. Я и к Чайке тебя совсем не ревную, потому что мне совершенно не важно, с кем тебе будет хорошо, лишь было хорошо тебе. Я ведь не дурочка, понимаю, что в ней есть что-то, что тебе хочется, а теперь я знаю, что и во мне есть то, что тебе приятно. Я не хочу и не буду с ней соревноваться. Бери меня, когда тебе нужно, это все, о чем я мечтаю, как женщина.

Это меня окончательно выбило из равновесия, я не смог удержать слез, и чтобы скрыть их, принялся целовать Чернуху в щеки, в шею, и в губы, уже не думая, что могу испачкать жиром ее нежную кожу, потому что для Чернухи это не имело значения. Она лишь подставляла под мои губы то, что я хотел целовать, изгибалась напряженно, и коротко, громко вскрикивала от наслаждения, поднимая из перелеска перепуганных птиц, уже собравшихся на ночлег.

Потом мы, смеясь, отмывались от рабьего жира, благо, из одежды на нас двоих были только мои штаны и ее плавки. Солнце коснулось моря у входа в бухту, птицы успокоились, перестали кружить и расселись по своим ночным укрытиям.

С темнотой раздались первые трели сверчков, а над головой начали медленно расцветать звезды, похожие на хризантемы из лучезарного льда. Мы залили костер, чтобы даже дымом не пахло, включили фонарь и перебрались в палатку, бросив в изголовье включенную гарнитуру на случай, если боевой профиль батиплана подаст нам сигнал тревоги о вторжении торпед в бухту.

Я отрегулировал фонарь на самое слабое свечение, чтобы лишь угадывались в темноте контуры обнаженного тела Чернухи, после чего мы забрались с ней в один спальник, и уснули так крепко обнявшись, что я сам не мог бы сказать, где кончается она начинаюсь я.

Но часа через четыре нас разбудил ухнувший на поляне выстрел ракетно-бомбовой установки. Это могло означать лишь одно – в зону ответственности моего боевого профиля попал сухопутный биотех. Или несколько.

Змеевеки обычно идут на цель, когда непосредственно чуют жертву, либо когда на нее указывает донная платформа или стая смышленых торпед. В бухту твари незамеченными войти не могли, боевой профиль подал бы сигнал тревоги на гарнитуру, да и несколькими выстрелами ультразвуковой пушки выкосил бы средних размеров патрульную стаю. Это означало, что либо змеевики случайно на нас наткнулись, что бывало редко, так как они долго по суше бесцельно ползать не склонны, либо речь вообще идет не о змеевиках, а о патрульниках. Эти твари имеют повадку патрулировать местность на удачу, за что мы и дали им такое название в свое время. Еще они могли заметить нас, когда мы вошли в бухту, и начать преследовать пешим порядком по береговой линии.

Я первым выскочил из палатки босиком и в одних штанах, подхватил карабин с полной кассетой и стал ждать второго выстрела бомбовой установки, чтобы понять, в какую сторону и как далеко она палит, ведь она укладывала снаряды по заводским биотехнологическим меткам, а лучшего целеуказания не придумать.

К счастью, бабахнула она совсем скоро, и огненная точка реактивного факела круто взмыла ввысь. Погаснув, но продолжая оставлять в черном небе серый дымовой след, снаряд описал крутую параболу, упал и взорвался за кораблями, на пустынных холмах северного берега бухты. Вспышка вышла яркой, но в ее свете я ничего не успел разглядеть ввиду приличного расстояния – до места попадания было не меньше восьмисот метров.

– Ни фига себе, – произнесла у меня за спиной Чернуха. – Два десятка патрульников!

Я обернулся и увидел, как она, выскочив из палатки следом за мной в одних плавках, успела подхватить тяжелое ракетное ружье и даже активировать голографический прицел, пока я ждал выстрела бомбовой установки. Ее сообразительность позволила нам теперь получить полное представление о характере и масштабе нападения за счет показаний радара.

В принципе, у нас было три возможных способа отреагировать на возникшую угрозу. Первый – нырнуть в воду, зайти через шлюз в батиплан, поднять его в надводное положение и покосить тварей из пулемета. При всей заманчивости такого хода в нем был серьезный недостаток – нам понадобится время облачиться в костюмы для погружения, и его запросто могло не хватить, этого времени, так как до момента непосредственного столкновения патрульникам осталось преодолеть всего около пятисот метров. Второй – занять оборону и перебить биотехов из карабинов в два ствола, с чем мы успешно справились на берегу Балаклавской бухты, где тварей было больше. Но тогда был день, тогда на нас были костюмы, выдававшие коллиматорную прицельную марку на забрало шлема, а в темноте, со штатным прицелом, результат обещал быть намного менее впечатляющим. К тому же тогда нас защищала броня батиплана, это тоже е последний фактор. Третий вариант имелся лишь у меня в голове, так как Чернуха об этом не могла подумать в силу ряда причин.

Дело в том, что Ксюша не просто сама по себе упала со скалы и разбилась два года назад, из-за чего ее пришлось реанимировать реликтом. Она упала по моей вине. Вершинский тогда велел нам достать гравилет на старой военно-морской базе за Горой Циклопов, но я ошибся с управлением, что привело к трагедии. Там, на базе, этих гравилетов еще оставалось с десяток, а то и больше, и туда можно было добраться, хотя и не без труда.

Два года назад путь был еще сложнее, нам пришлось переть через гору, так как мы не знали дороги, ведущей в обход, и не могли ее разведать, опасаясь внезапного нападения земноводных тварей. Теперь же я знал обходной путь, теперь у нас был мощный радар в прицеле ружья, и он показывал, что все твари сосредоточились на северном берегу бухты, а южный полностью свободен. Дорога проходила именно там.

Не теряя времени, я сунул ноги в ботинки и сказал:

– Успеем уйти за Гору Циклопов, я там был, там боевых гравилетов до фига.

Лишних вопросов Чернуха задавать не стала, отдала мне ружье, тоже обулась, накинула рубашку, повесила на спину легкий сухопутный каркас с кассетами, подняла карабин, и рванула следом за мной. Мне пришлось тащить тяжеленное ружье, потому что любой другой способ доступа к данным радара потребовал бы больше времени.

Нам на руку было несколько факторов. Во-первых, ракетно-бомбовая установка продолжала вести огонь одиночными выстрелами, и хотя глубинные бомбы не самый эффективный снаряд для поражения сухопутных целей, но это лучше, чем ничего. Во-вторых, река с пресной водой неизбежно задержит патрульников. Первые в нее сунутся и сдохнут, а другие смогут перебраться на левый берег только по трупам сородичей. Это давало нам очень серьезные шансы вообще избежать стрельбы, а отделаться лишь приличным марш-броском.

Но главное, почему я выбрал именно третий путь, это возможность завладеть гравилетом. Имея гравилет, мы обеспечивали себе полную безопасность на все три дня ожидания, потому что ни одной донной платформы в Черном море не осталось, сбить нас было некому, а ни одна земноводная тварь не могла поразить нас даже на небольшой высоте.

Конечно, намного разумнее было не ждать нападения, а пробраться на базу днем, в спокойной обстановке, прогулочным шагом, но тому помешали два обстоятельства. Первое – мы с Чернухой так увлеклись друг другом, что расслабились и дождались заката. Второе – я бы без крайней необходимости за Гору Циклопов бы не пошел. Это уже чистая психология. Когда я в прошлый раз оказался по ту сторону скальной гряды, разбилась Ксюша, и теперь судьба снова заворачивала события в эту дьявольскую спираль, выводя их на новый виток, очень уж похожий на предыдущий. Только теперь мне предстояло там оказаться с Чернухой. Впрочем, соблазн обзавестись летательным аппаратом оказался настолько велик, что я не смог отказаться от искушения.

Мы миновали реку, добрались до вымощенной стеклоном дороги и по ней, так было легче, пустились бегом наверх. Я знал, что база с площадкой для гравилетов располагалась в глубокой лощине между дорожной петлей и Горой Циклопов. Дорога довольно круто поднималась сначала в западном направлении, затем делала поворот на сто восемьдесят градусов, и так же круто уводила на восток. Метров через сто после этого поворота уже можно было разглядеть внизу штольни, площадку с гравилетами и стоянку грузовиков, но я представления не имел, как спуститься вниз. Склон с нашей стороны был почти отвесным, но как-то же раньше попадали на базу, значит, надо двигаться, где-то обязан был найтись проезжий спуск.

Подъем в гору дался мне не легко, особенно с учетом ружья в руках, но зато прицел позволял нам постоянно оценивать обстановку. Судя по радарным меткам, как я и предполагал, патрульники никак не могли форисровать реку. Причем, у этих, похоже, уже был опыт, поэтому никто из них не стал тупо бросаться в пресную воду, а они не поленились сделать приличную петлю и теперь перебирались на левый берег не через реку, а по мелководью бухты. Там твари могли двигаться на длинных лапах, не касаясь брюхом воды, так как река приносила много песка и он, оседая, где иссякало течение, образовал длинную банку в форме серпа, ставшую патрульникам удобной переправой. К счастью, пока они делали крюк, мы тоже успели добраться до цели, до Т-образного перекрестка, от которого вниз, на базу, убегала приличная дорога.

Конечно, бежать с горы намного проще, чем топать в гору, поэтому мы приободрились и припустили, через пару минут оказавшись на площадке для гравилетов. Сейчас нам было совершенно без разницы, у всех ли машин сохранился заряд водородных ячеек, можно ли у какой-то запустить турбины, или стартовые аккумуляторы сели в ноль. Нам не нужен был ход, нам надо было просто оторваться от земли и зависнуть в воздухе, что привод Шерстюка обеспечит нам в любом случае.

Между тем обстановка с метками на радаре перестала быть радужной. Твари, уцелевшие после обстрела бомбовой установкой, преодолели поворот дороги и оказались точно над нами. Но в отличие от нас они не стали искать дорогу, а сначала попытались спрыгнуть с почти отвесного обрыва, что закончилось гибелью и взрывом двух патрульников. Нас с Чернухой сбило с ног ударной волной, и стало понятно, что твари могут представлять для нас угрозу раньше, чем я рассчитывал. Пока они не додумались прыгать с разбега, еще ничего, но если додумаются, они могут достигнуть середины площадки для гравилетов и учинить тут настоящее опустошение. Надо было срочно отвлечь их внимание, иначе можно было потерять все машины, ради которых мы предприняли этот маневр.

К счастью, в управлении гравилетом и я поднаторел за два года, и Чернуха тоже, и другие члены команды. Поэтому мы, не сговариваясь, заняли места пилотов в двух разных машинах, и, выбрав рычаги управления сферой Шерстюка, почти синхронно взмыли в воздух.

Без запуска бортового электропитания невозможно ни рацию включить, ни внешний громкоговоритель, поэтому с Чернухой нам пришлось общаться по старинке, как общались первобытные охотники, загоняя мамонта.

– Не пытайся держать со мной одну высоту! – крикнул я, сдвинув стекло пилотской двери. – Зависни здесь, и ничего не делай, а я попытаюсь запустить турбины.

– Как? – спросила Чернуха.

– По методу Хая, – ответил я.

Два года назад Вершинскому удалось запустить турбины такого же гравилета, угнанного нами с этой же площадки. Причем, тогда это было несравнимо сложнее, так как любой летательный аппарат, взмывший выше определенной отметки, тут же брала на прицел ближайшая донная платформа. Теперь платформ не было в прилегающей акватории и я мог совершить любое число попыток, не ограничиваясь по времени.

Я подтянул рычаг управления сферой привода, уводя гравилет все выше и выше, пока холод и затрудненность дыхания не подсказали мне, что пора остановиться. Тогда я перевел стартерный ключ в положение запуска, отметив, что стрелки приборов коротко дернулись, значит аккумуляторы не мертвые, просто почти до нуля разряжены. Убедившись, что пусковая цепь находится в замкнутом состоянии, я резко опустил рычаг антигравитационного привода и машина камнем рухнула вниз. Расчет был простым – набегающий поток воздуха раскрутит турбины вместо стартера, произойдет зажигание и запуск двигателя.

С первого раза, понятное дело, не получилось, поскольку смазка на валах утратила былую вязкость, и ей тоже требовался прогрев. К сожалению ночью без приборов сложно было определять высоту, и если не соблюдать осторожность, можно было на полном ходу впилиться в землю. Чтобы этого избежать, я вытянул рычаг заранее. Это уменьшало период разгона, но давало хоть какую-то уверенность, что я не расшибусь в лепешку.

Сделав пять таких экстремальных маневров, я, наконец, услышал знакомый свист и понял, что на правильном пути. Турбины покрутились, смазка вернула вязкость, лопатки разогнались до нужной скорости, что и порождало звук, похожий на свист работающей турбины, только потише.

Не давая валам остыть, я снова взмыл как можно выше, и уронил гравилет в крутое пике. На этот раз компрессии хватило, газовая смесь хлопнула, затем еще, еще, наконец, зашумела, запыхтела, засвистела, формируя устойчивый фронт горения. Тут же генератор дал ток, приборы ожили, осветив кабину приятным желтоватым светом. Первым делом я бросил взгляд на индикатор заполнения водородных ячеек и с радостью отметил, что стрелка указывает на девяносто пять процентов, что могло покрыть все наши нужды на три дня. Затем я включил локатор, определил местоположение Чернухи, занял тот же эшелон и приблизился к ее гравилету на малом ходу. Турбины теперь перекричать было бы затруднительно, поэтому я включил громкоговоритель и произнес:

– Я буду маневрировать, держать интервал, а ты заберись в десантный отсек и размотай с лебедки трос для подъема грузов.

Повернув поисковый прожектор, я заметил, как Чернуха кивнула и перебралась из кабины пилотов в десантный отсек. Через минуту она показалась в проеме люка, держа в руке трос с увесистым грузовым карабином на конце.

Пришлось осторожно подлететь еще ближе, чтобы она смогла забросить конец троса ко мне в десантный отсек. Когда это удалось, я осторожно перегнулся через край люка и прицепил карабин за стойку шасси.

– Включи зажигание! – произнес я в микрофон громкоговорителя. – Когда потяну, наступи на педаль рулей так, чтобы машина держалась ровно за мной по курсу, а не шла боком. Когда турбина запустится, включишь громкоговоритель и сообщишь.

Выдав все инструкции, я направил гравилет на север, осторожно выбрал провис троса, а затем начал увеличивать тягу турбин. На скорости в сто пятьдесят километров в час понадобилось чуть больше минуты, чтобы запустить турбину и на втором гравилете. Я отстегнул трос, и Чернуха затянула его обратно лебедкой.

– Рацию включи! – попросил я.

В эфире общаться было намного проще, и мы с Чернухой, скорректировав действия, сформировали тактическую пару, где я был ведущим, а она ведомым. Водородные ячейки ее машины были заполнены на девяносто процентов. Описав дугу боевого разворота, мы активировали систему ракетной подвески, пронеслись в сотне метров над гребнем Горы Циклопов и слаженным залпом четырех ракет разметали остатки патрульников. К сожалению, штатных радаров, засекающих биотехнологические метки, во времена постройки этих гравилетов еще не было, так что понять число оставшихся целей мы могли только по радару ружья. Но и это нормально. Прицел показал, что с нашей стороны реки мы уничтожили всех тварей, но на противоположном берегу, в полутора километрах от нашего лагеря, формируется отряд подкрепления из сотни патрульников. Но закончить формирование они не успели, мы нанесли превентивный воздушный удар ракетами, а затем добили остатки тварей из пулеметов. Ночью стрелять трассирующими очередями было одно удовольствие, так что мы не только расчистили от тварей все близлежащие территории, но так же подзарядили аккумуляторы от турбин и подняли себе настроение.

Вернувшись к лагерю, я попросил Чернуху меня прикрывать с воздуха, а сам посадил гравилет на поляне, где осталась ракетно-бомбовая установка с опустевшей кассетой, и принялся собирать наши пожитки, складывая их в десантном отсеке. Сегодня идея заночевать на открытой местности показала свою полную несостоятельность, так что следовало поискать другие решения. Самым простым, чтобы не городить огород посреди ночи, мне показалось переночевать прямо в воздухе. Поскольку привод Шерстюка не требовал никакой энергии, чтобы держать машины в воздухе, мы могли их свести бортами, жестко скрепить тросом, чтобы они не бились одна о другую, разложить спальники в свободном десантном отсеке и переночевать там не хуже, чем в палатке. Утро вечера мудренее, и при свете дня можно будет обсудить все варианты безопасного проживания.

Когда я объяснил Чернухе суть своей идеи, она мягко мне сказала, что я склонен все усложнять, и нет никакой необходимости стягивать тросами два гравилета. Два нам нужны были для более основательного господства в воздухе, тогда как теперь, отбившись от тварей, мы можем одну машину оставить, где взяли, а другой пользоваться. Это позволит сэкономить водород, а если понадобится, мы всегда можем задействовать и второй гравилет, так как аккумуляторы уже в достаточной степени зарядились от работы турбин, и их точно хватит для повторного запуска.

С этим было трудно не согласиться. Оставить на площадке мы решили мою машину с вещами, а гравилет Чернухи я прицепил тросом к стальной трубе, чтобы нас не унесло в море утренним бризом, и забрался к ней в десантный отсек. Чернуха подняла машину, насколько хватало длины троса, и, погасив турбину, присоединилась ко мне.

Чтобы не спать на жестком полу отсека, мы без затей поставили внутри палатку. Ветра внутри не было, а значит, не было смысла прибивать ее кольями, достаточно было надуть газом внешнюю формирующую оболочку. Получилось не хуже, а даже лучше, чем на земле, только слегка покачивало. Но это, как ни странно, даже добавляло уюта. Можно было представлять себя за облаками, в будуаре воздушного замка с прекрасной принцессой в объятиях.

Мы снова забрались в один спальник и, оставив лампу светить в четверть накала, прижались друг к другу. После пережитого сон не очень-то шел, мы не слабо взбодрились, бегая по горам, реанимируя давно брошенные гравилеты, а потом еще колотя с воздуха по патрульникам. Чернуха прижалась щекой к моему плечу, я гладил ее по волосам, и мы оба наслаждались неожиданно обретенной безопасностью. В Черном море не осталось ни одной твари, способной причинить нам вред, пока мы висим между землей и небом. Это было удивительно, даже более спокойно, чем на базе, где в любой момент всех могли поднять по тревоге.

Только через час Чернуха, окончательно расслабившись, уснула, положив голову мне на грудь, а я еще какое-то время слушал, как посвистывает легкий ветерок в опорах шасси, а затем и сам уснул, убаюканный этим звуком.