На траверзе Севастопольской бухты мы полностью сбросили ход, перешли в надводное положение и выбрались с Чернухой из шлюза. Радар по всей площади обнаружения не выдавал ни одной заводской метки биотехов, и это было вполне закономерно, так как в северной части этого побережья, на мысе Тарханкут стояла мощная база Донузлав, при которой была даже учебка охотников и не слабая флотилия надводных кораблей, укрытая в пресноводном озере. Наличие этой базы и регулярные рейды с нее расчистили всю акваторию от западного берега Крыма до Варны. Кроме того, в Севастопольскую бухту впадала достаточно полноводная река, опресняя воду и делая ее некомфортной для биотехов. Со временем тут наверняка возникнет третья база охотников, особенно с учетом сохранившейся развитой инфраструктуры некогда базировавшегося тут военного флота. Но пока на это не хватало ресурсов и не было в этом острой необходимости.

На мелкой морской ряби батиплан почти не качало, мы с Чернухой выбрались на обшивку и, оба вооружившись биноклями, стали осматривать берега у входа в бухту. Солнце светило ярко, видимость была замечательной, и я медленно, сотню метров за сотней метров осматривал почти разрушенный волнолом, старинную крепость странной вытянутой формы с орудийными бойницами и берег за ней. Дело в том, что радары реагировали только на заводские метки биотехов, но после достаточно успешной зачистки моря от тварей, на побережье стали формироваться и другие угрозы. Например, осмелевшие племена одичавших аборигенов, которые стали перебираться из степей и гор ближе к морю, чтобы ловить рыбу, или контрабандисты, которые могли облюбовать относительно безопасные места для своих перевалочных баз, или даже пираты, которые бы с успехом приспособили бухту для стоянки своих судов. Два года назад никто из них бы так близко к морю носа не сунул, но теперь все побережье Турции становилось обиталищем джентльменов удачи самых разных мастей, да еще оснащенных достаточно продвинутыми плавсредствами, вроде «Амбера», так что и тут можно было ожидать чего-то подобного.

Но даже тщательный осмотр обоих берегов бухты, у входа в нее, не выявил никаких признаков присутствия человека. Дикари, наверняка, жгли бы костры, пиратов и контрабандистов выдали бы временные жилища и суда не рейде.

Активность биотехов тоже была очень низкой. В акватории не было вообще ни одной твари, а вот в руинах города прятались две пары патрульников и с десяток змеевиков в зоне прибоя. Тут, у входа в бухту, соленость воды была еще достаточно высокой для их комфортного существования, но глубже они совались достаточно редко, и лишь когда уровень воды в реке падал. Севастопольская бухта, по сути, представляла собой достаточно длинный и относительно узкий канал, поэтому впадавшая в нее на востоке река в значительной степени влияла на ситуацию. Бухта простиралась на полных семь километров, на востоке в нее впадала река Черная, а на западе два сильно разрушенных волнолома отделяли ее от моря. При такой не маленькой длине, ширина ее составляла менее километра в самом широком месте, а по большей части метров пятьсот. Для нас это было очень удобно, так как если идти по фарватеру, дистанция до любого берега составляла не более двухсот пятидесяти метров, и пулеметная система могла уверенно вести эффективный огонь в автоматическом режиме по любым возникшим целям. С карабинами же в руках мы и вовсе могли тут господствовать, не говоря уже о тяжелом ракетном ружье, которое с середины бухты могло добить до любой ее точки даже в длину.

На самом деле, мы тут выжили в свое время исключительно благодаря особенностям местности. Если бы не узкая бухта и не река, в нее впадавшая, нас всех бы после крушения баллистического лайнера убили тут биотехи. Но их не оказалось, что позволило нам занять древний карьер, в котором некогда добывали известняк. Совершенно отвесные склоны с юга и с запада, то есть, со стороны моря, не давали шанса забраться в него никакой твари, даже юрким и цепким змеевекам. Взрослые обустроили в карьере отличный, очень хорошо защищенный лагерь, и пока наш доктор всех их не убил, мы там неплохо жили, ловили рыбу, вели хозяйство. Но доктора бес попутал, он всех взрослых заразил смертельной болезнью, чтобы они умерли, дав ему возможность над нами, подростками, доминировать. И так годами длилось, мы росли, взрослели, и были уверены, что взрослых выкосила какая-то зараза, передающаяся половым путем, а мы выжили лишь потому, что сексом в силу возраста не занимались. Если бы не появление Вершинского, это длилось бы неизвестно сколько, и неизвестно чем бы кончилось. Так что я, не смотря на произошедшее с Ксюшей, был Вершинскому благодарен. Да, сейчас с Ксюшей все плохо, и становится только хуже, но она, по крайней мере, свободна, делает, что хочет, и ее не насилует доктор-маньяк под видом выдуманного им зондирования. Для меня это было достаточным основанием, чтобы считать сделанный мною выбор верным или, хотя бы, оправданным в сложившейся ситуации.

– Надо двигать малым ходом, – произнес я, убрав от глаз бинокль. – Вроде, все чисто.

– Да, я тоже ничего опасного не разглядела, – согласилась со мной Чернуха. – До чего же хочется расслабиться, наконец, наловить свежей рыбки, запечь ее на углях, как мы делали, перекусить, и завалиться в густую траву на краю карьера. Солнце, тепло, и у нас три дня до прибытия Хая. Меня распирает от одной мысли о таком отдыхе.

– Да уж. – С этим было трудно не согласиться. – Загонял нас Хай тренировками. Да и питаться концентратами на камбузе тоже достало. Давай, малым ходом двигай до устья реки в надводном положении.

Мы спустились вниз, но шлюз вообще запирать не стали. Я впервые осознал, что верхнее расположение люков, еще утром показавшееся нам неудобным, имеет свои преимущества. Как минимум, можно в надводном положении держать люк открытым, лазать наверх при необходимости, не ждать, когда отработает механизм открывания, и не бояться, что в коридор попадет вода.

Вообще, техническая мысль Альбиноса, создавшего этот до крайности странный корабль, была настолько же до крайности нетривиальной. На первый взгляд все решения Альбиноса казались сомнительными, по меньшей мере, иногда совсем неоправданными, и почти всегда уродливыми на вид. Но на поверку работало это все намного лучше, чем что-то другое, и со временем открывались какие-то грани незамеченного раньше удобства.

Чернуха заняла место в рубке, а я перенастроил пулеметную систему на огонь по биотехам, начиная с четырехсот метров, если же в прицел попадет человек, на подачу сигнала тревоги. Так же я чутка переписал боевой профиль ультразвуковой пушки, чтобы к нам под водой ни одна тварь незаметно не подобралась, и снова вылез наружу. Было удивительно хорошо стоять, как древний мореход на палубе, ощущать ветер, запах соли, тепло солнечных лучей на коже. Было в этом нечто настолько первобытное, что в теле тут же начали пробуждаться дремучие инстинкты, глаза стали отслеживать малейшие признаки опасности на берегу, уши чутко ловили отголоски каждого звука, ноздри впитывали молекулы запаха, как у собаки, взявшей след. Так, наверное, работали чувства и мозг у первых охотников рода человеческого, которые выходили сражаться с копьем против пещерных медведей и не было у них ни батипланов, ни гарпунных карабинов, ни ракетных ружей.

Я вдруг с какой-то поразительной ясностью осознал, что патрульник, весом в тонну, тварь фактически равноценная плейстоценовому медведю, о которых я думал недавно. Вот только у наших предков оружие было не в пример слабее нашего, а воля, вероятно, не в пример сильнее. Интересно, как бы я отреагировал, если бы мне пришлось сразиться с патрульником, имея в распоряжении только рогатину или кремневый наконечник на копье? Даже вдесятером. Без энтузиазма я бы отреагировал, это точно. Но у наших предков никто не спрашивал, хотят они или нет. Вопрос выживания.

Честно говоря, мне согрела кровь воображаемая связь между первобытным охотником на огромных мамонтов и мной – охотником на биотехов. Было в этом что-то особенное, что-то от преемственности поколений, что-то от того куража, который я испытал, когда вел гравилет в атаку с криком: «Прикрой, атакую», ассоциируя себя с древним летчиком на винтовом самолете, ведущим воздушный бой с фашистами за родную землю.

Батиплан с легким плеском скользил по воде, оставляя за широкой кормой пенный след. Мы миновали две приземистых крепости на северном берегу, а на южном тянулись и тянулись развалины некогда огромного города. Остатков небоскребов, таких, как висели над Керчью и Симферополем, здесь не было вовсе, виднелись только руины зданий, похожих силуэтами на гнилые зубы чудовища. Город без небоскребов на приводе Шерстюка – это странно, но я подумал, что виной тому могли быть очень уж массированные обстрелы со стороны донных платформ. Когда громады полуразрушенных или сильно поврежденных зданий, влекомые антигравитационными приводами, полностью утратили связь с землей и воспарили над развалинами, донные платформы стали обстреливать их прицельно, принимая за огромные летательные аппараты. В результате небоскребы были уничтожены полностью, в отличие от обычных зданий, на которые, при таких раскладах, у донных платформ не хватало огня. Они не успевали выращивать новые ракеты у себя в шахтах-матках, а когда покончили с небоскребами, людей в округе совсем не осталось, активность снизилась до нуля, и платформы перестали воспринимать город, как цель.

Разница в разрушениях между Севастополем, Керчью, Балаклавой и Симферополем была разительной, и, на мой взгляд, объяснялась она именно степенью участия донных платформ в превращении городов в развалины. Симферополь далеко от моря, до него платформы не добивали, поэтому там так много летающих руин, их некому было обстреливать. В Керчи то же самое, но по другим причинам, там море близко, но глубины у берега большие, заполненные сероводородом, и платформы там не могли расти. В Балаклаве поработали земноводные твари, потому там и разнесено все до фундамента, а Севастополь расположен на западном побережье, в непосредственной близости от мелководной зоны вблизи Одессы, где платформы росли и чувствовали себя замечательно до прибытия первых охотников на базу Донузлав.

Я удивился, что ситуация с небоскребами так обратила на себя мое внимание. Ну, руины и руины, какая разница? Но мое подсознание по какой-то неясной мне причине уцепилось за разницу между характером разрушения городов Крыма, словно в этом было нечто очень важное. Что именно, я не смог понять, сколько ни копался в содержимом памяти. В конце концов мне это надоело и я сосредоточился на другом берегу, где город по каким-то причинам развивался меньше, и зданий там почти не было. Вместо жилой инфраструктуры, там виднелись следы инфраструктуры технической – уцелевшие композитные ангары, закопанные в землю емкости соляных станций и водородных генераторов, робототехническое депо с мостовыми кранами. Вдали, на покрытом зеленью холме, виднелось странное сооружение в виде серой пирамиды с усеченной вершиной. Мы прожили тут почти всю жизнь, а этой штуки не видели, так как из карьера ее не разглядеть, а в город нас взрослые с собой не брали, пока были живы. Потом запрет поддерживал Дохтер. Теперь же я как бы наблюдал привычный нам мир с другой стороны, это было странно и удивительно.

– Ты видишь местность на мониторах? – спросил я у Чернухи.

– Да, но камеры низковато посажены. Хочешь, поставлю на автопилот, поднимусь?

– Хочу, – ответил я.

Чернуха поднялась ко мне через шлюз, зачем-то прихватив с собой легкий карабин. Она положила его на обшивку у ног и встала рядом со мной. После секундного раздумья, я обнял ее за плечи, и мы постояли несколько минут молча, прижавшись друг к другу, купаясь в лучах солнца и в дуновениях соленого ветра. Батиплан на малом ходу шел под контролем автопилота, все больше приближаясь к концу бухты, к тому месту, где в нее впадала река, на берегу которой располагался наш карьер с поселением. Я ощущал, что Чернуху это волнует не меньше, чем меня, что она тоже остерегается через два года вернуться к тому месту, где круто изменилась наша жизнь. Странное чувство. Ладно бы еще нас волновала встреча с людьми, которых мы два года не видели, но никаких людей тут уже не было. Все ребята из нашего поселка после событий с Дохтером были эвакуированы в Турцию и я ни о ком больше не слышал. Я, Ксюша, Чернуха, Бодрый, Чучундра, мы, прикоснувшиеся к тайне Вершинского, стали его командой, а другие, с кем мы много лет делили стол, жилье, работу, горести и опасности, растворились для нас в потоке времени. Забавно, но я ни разу ни о ком из них не вспомнил после того, как Горилла увел ребят из поселка на север по приказу Вершинского. Я лишь знал, что их на гравилетах забрали охотники, после того, как донная платформа, держащая под контролем эту местность, отстреляла все ракеты. Прежде, чем мы эту тварь с Ксюшей убили, она вырастила новую партию, но ей это не помогло, потому что мы сразились с ней не в воздухе, а глубине. Это был странный бой, и вспоминать о нем совсем не хотелось.

Я погладил Чернуху по голове, знал, что ей понравится.

– Мне тоже тревожно, – признался я. – Совершенно непонятно, с чего.

– От чего я встревожена, я понимаю прекрасно, – ответила она. – Знаешь, если бы не все, что тут случилось, я бы и мечтать не могла о том, чтобы ты меня вот так обнял и погладил по волосам. Я немного боюсь, что вернувшись сюда, мы разорвем эту цепь событий. Мне не нужно большего, я рада тому, что есть. Но я бы не хотела это потерять.

– Вряд ли возвращение сюда что-то изменит.

Я не стал говорить, что больше всего хотел бы именно разрыва цепи этих событий, как бы ни было это жестоко по отношению к Чернухе. Если бы наше возвращение сюда могло бы вернуть все, как было, если бы с Ксюшей не случилось того, что случилось, мне и Чернуха не была бы нужна. Это точно. Теперь же я все больше осознавал, что не только ее ко мне влечет, но и я в ней нуждаюсь. Чем дальше, тем больше. И сколь бы приятной ни была для меня ее близость сейчас, я подозревал, что эта линия событий все равно кончится чьей-то отчаянной болью. Или моей, или Ксюшиной, или Чернухи. Я понимал, что предстоящие нам три дня ожидания неизбежно нас очень сблизят, сблизят именно тогда, когда мы оба в этой близости нуждались больше всего. Сегодняшний день нас уже сблизил больше, чем все дни раньше, за исключением одного, когда мы вдвоем с Чернухой впервые оказались на берегу Азовского моря. Тот день я всегда вспоминал с осторожной теплотой. Но вот, мы снова оказались вдвоем, только не на несколько часов, как тогда, а на гораздо большее время. Впрочем, главное не время. Главное, что за год, прошедший с того дня, очень сильно изменилась Ксюша. Я понял, что тревожит меня именно это. Дело именно в месте, Чернуха права. Здесь все пошло кувырком, и теперь, возвратившись, мы как бы выходим на новый виток, уже совершенно в другом состоянии и я, и она. Время в этом месте без Ксюши для нас с Чернухой в любом случае станет испытанием, и неизвестно, какими, как и куда мы из него выйдем. Очень не хотелось сделать кому-то больно, вместо этого я готов был всю боль принять на себя. Я готов был остаться виноватым, даже проклятым, готов был прослыть предателем, только бы никому из двух девушек не пришлось из-за этого плакать.

Я сжал кулак свободной руки и загадал именно это желание. Я был готов помолиться любым богам, но подумал, что так лучше. Просто сжать кулак и от всей души захотеть, чтобы ни Чернуха, ни Ксюша не проронили бы из-за меня ни слезинки. Все остальное в эту минуту казалось мне менее важным. Я понимал, что боль, как энергия и материя, ниоткуда не берется, никуда не исчезает, а лишь переходит от одного человека к другому, и если я хочу от боли спасти их, то мне придется взять их боль на себя. Неизбежно. Иначе не бывает. Наверное, именно в этом и заключается суть чисто мужской ответственности.

Мы миновали водородный терминал слева по борту, затем большую пирсовую зону с торчащими из воды решетчатыми мачтами затопленных кораблей, после нее потянулся пустынный холмистый берег, и наконец места вокруг сделались узнаваемыми – мы приближались к устью реки Черная, к месту, много лет служившему нам домом.

Тут было много сильно поврежденных кораблей, и полузатопленных, и даже совсем целых, до сих пор держащихся на плаву. Взрослые говорили, что это кладбище кораблей, сюда их доставляли буксирами, чтобы затем порезать на металлолом. Но не успели. Биотехам же было без разницы, с какой целью сюда стащили корабли, для них если есть корабли, их надо топить. Но река им сильно мешала, лишь когда она мелела в засушливые годы, твари могли достаточно углубиться в бухту, чтобы найти новую цель.

С детства я помнил средних размеров военный корабль, выкрашенный серой краской, с большим белым номером на борту. Мы все после гибели взрослых мечтали на нем уйти из этого проклятого, всеми забытого, места, настолько работоспособным он выглядел. Ни крена, ни видимых повреждений, даже ржавчины на нем почти не было. Каким же оказалось мое удивление, когда именно этого корабля, и еще двух поменьше, гражданских, на месте не оказалось.

Чернуха это тоже заметила.

– Ни фига себе! – произнесла она, поднимая с брони карабин. – Тут побывали гости.

Пришлось спускаться вниз через шлюз. Чернухе, чтобы перейти на ручное управление батипланом, а мне, чтобы проанализировать показания средств обнаружения на предмет присутствия чужаков.

– Людей поблизости точно нет, – сообщил я Чернухе.

– Забрали три корабля и смылись, – сделала вывод она. – Пираты, наверняка.

– Или контрабандисты.

– Да какая разница? Хвостокол скарпены не лучше.

Тут уж не поспоришь, разницы большой не было.

– Тогда оставаться на швартовке в надводном положении смысла нет, – прикинул я. – Батиплан легко будет обнаружить и с земли, и с воздуха.

– Предлагаешь лечь на дно? – заинтересовалась Чернуха.

– Почему нет? Боевой профиль не даст подобраться ни одной твари к батиплану, сразу долбанет ультразвуковой пушкой и подаст сигнал тревоги в эфире.

– Да, и у нас есть автоматическая ракетно-бомбовая установка, вытащим ее на сушу, свяжем каналом с твоим боевым профилем, и если к нам земноводные подберутся, тоже поднимет тревогу и произведет целеуказание бомбами.

– Именно! Только его надо чутка подкорректировать, но это минут десять, не больше, – прикинул я. – Чтобы все не таскать из-под воды, надо причалить к свободному пирсу, выгрузить, а потом кому-то одному затопить батиплан.

– Я сделаю. Только тебе тоже надо взять костюм и дыхательные картриджи.

– Зачем? Ты же всплывешь потом, причалишь, загрузим все, и я залезу.

– На всякий случай, – ответила Чернуха. – Я не исключаю возможности, что нам при появлении какой-то опасности, которую мы не предусмотрели, придется обоим нырять в воду, побросав все пожитки, и спасаться под броней батиплана.

Спорить с Чернухой у меня не было никакого желания, к тому же костюм – не великая ноша, но может и в быту пригодиться, например, рыбы набить острогой.

Причалив к хорошо сохранившемуся пирсу, где раньше стоял угнанный военный корабль, мы принялись за разгрузку. Таскать все через вертикальный шлюз оказалось удобнее, чем я ожидал – Чернуха в боевых перчатках засела наверху с фалом, я подтаскивал снаряжение, вязал петлевым узлом, Чернуха без труда поднимала наверх, раскладывала на броне, а затем, когда я закончил внизу и выбрался наружу, мы вдвоем все стащили на пирс. Вещей получилось достаточно много, но свое добро карман не тянет.

Честно говоря, когда мы доставали небольшой контейнер с полевым укрытием, у меня сердце забилось чаще. Укрытие было небольшим, такая нора на троих максимум, с пневматической обшивкой, и я вдруг очень явственно представил, как мы с Чернухой в него заберемся и будем спать, прижавшись друг к другу. Но работы было много, и я отогнал эти будоражащие фантазии.

Вообще мне совершенно не хотелось тащиться в карьер. Чернуха права, на берегу, ближе к батиплану, будет безопаснее. К тому же в карьере многие постройки пострадали от пожара, остальные без присмотра обветшали, наверняка, все забило известняковой пылью и поросло полынью. В карьере не осталось ничего, что нам бы могло пригодиться или как-то улучшить нашу жизнь. Да, это место много лет было нашим домом, но все же дом и жилище – не одно и то же. Жилищем нашим теперь стал батиплан, может стать амфибия или подводная база, какую Вершинский нашел рядом с Суматрой, но точно уже мы не выберем добровольно в качестве жилища деревянную хижину или снятый с колес довоенный фургон. Разве что это будет кубрик на базе.

Прежде, чем таскать вещи с пирса на берег, мы провели разведку и обнаружили довольно много следов человеческой деятельности, начиная от рытвин, оставленных опорами тяжелого транспортного гравилета, заканчивая брошенными газовыми картриджами от плазменных резаков. Рытвины на грунте были достаточно свежими, их не размыло дождями и они не заросли прибрежной осокой.

– Здесь базу делать нельзя, – заявил я. – Угонщики могут вернуться, они не должны ни нас сразу заметить, ни наших следов.

– Разумно! – согласилась Чернуха.

Мы решили оттащить все, что вынули с батиплана, подальше в заросли ивняка и акации, скрывавшие русло реки метрах в двухстах к востоку, и уже там сделать хорошо замаскированный лагерь. Это заняло довольно много времени, но получилось на удивление хорошо – для установки нашего уютного домика мы выбрали естественную рытвину, в которую поместилось все, что мы принесли, а ракетно-бомбовую установку мы поставили поодаль, на поляне, чтобы ветви акаций не мешали прицельной стрельбе по радарным меткам, буде локатор батиплана их обнаружит.

Я повозился с профилем, подключил к нему наш автоматический бомбомет, после чего Чернуха затопила батиплан в устье реки, где случайно на него точно никто не наткнется, и вернулась к лагерю, на ходу снимая шлем и перчатки мокрого гидрокостюма. У палатки она его стянула полностью, а следом, с заметным удовольствием, избавилась и от мундира, оставшись в открытом купальнике.

Конечно, в купальнике мне приходилось ее видеть множество раз, но не наедине. Наедине на меня это произвело гораздо большее впечатление.

– Ну вот! – Чернуха довольно потянулась, как кошка на солнышке. – Вот тебе и спокойная обстановка.

С этими словами она без тени смущения сняла и повесила на ветку акации верх от купальника, обнажив упругую грудь. Я сглотнул, не в силах отвести взгляд ни ради каких расхожих приличий.

– Нравится? – спросила Чернуха, повертевшись, как девочка перед зеркалом, надев мамину кофту.

Я промолчал, но, думаю, выражение лица за меня сказало больше любых слов. Чернуха намного изящнее Ксюши, но грудь у нее при этом казалась чуть крупнее и форму имела намного более соблазнительную. У меня аж в ушах засвистело. Я сделал несколько шагов и остановился почти вплотную к Чернухе.

– Если хочешь, можешь потрогать, – прошептала она.

Я протянул руку, и моя ладонь наполнилась так, что искры из глаз, и дыхание замерло, как после инъекции дыхательного грибка. Не в силах больше сдерживаться, я прильнул губами к губам Черннухи, и мы моментально вывалились из реальности в какое-то совершенно иное пространство, наполненное чистыми энергиями без привязки к грубой матери. Нет, я ощущал пальцами ее нежную кожу, но это не было просто скольжением, нет, тут наслаждение от прикосновения само сделалось полноправным объектом Вселенной, и струилось через меня мощным вихрем, состоящим из золотистых искр, вызывая дрожь в каждой клеточке тела.

О, боги морские, как же Чернуха целовалась! Так целоваться могла только очень любящая женщина, готовая не только тебе отдаться, но и полностью раствориться в тебе. Нежность ее бархатных губ смешалась с заполнившим мир запахом раздавленной нами зелени с теплом солнца, свет которого пятнами пробивался через кроны акаций.

Чувствуя, как Чернуха стремится раствориться во мне и меня заполнить, я тоже ослабил волю, и мы слились, как сливается свет дальних звезд в пустоте бездонного космоса. Я не понимал и не хотел понимать, что делают мои руки и как двигается мое тело, мной повелевала лишь степень струящегося через меня наслаждения от близости с Черннухой, и я делал все, чтобы этот поток усилить. Разъединила нас лишь яркая вспышка, вбившая наши души обратно в тела. И потом мы еще долго, взявшись за руки, лежали в мягком клевере, через который по сторонам проросли синие факела иван-чая. Над нами, за шумящими ветвями акаций, в небе плыли редкие быстрые облака. Чернуха улыбалась, не открывая глаз, и мне казалось, что я тоже вижу сказочные видения, расцветающие перед ее мысленным взором.

Я поцеловал ее в щеку, поднялся и натянул штаны, прыгая на одной ноге. Мне не хотелось поднимать Чернуху. Ее обнаженное тело удивительно гармонично смотрелось в размятой нами зелени, напоминая совершенные контуры отдыхающей лесной нимфы.

Я наполнил газом обшивку нашей палатки, придав ей жесткость и форму, прибил ее к грунту фиксирующими кольями, разложил внутри коврики и спальные мешки, после чего взял сеть и пошел наловить рыбы. Мне хотелось, чтобы Чернуха заснула, а проснулась бы уже от запаха печеной ставридки, разложенной рядом с ней на широких листьях вместо тарелок.