Первый удар оказался мощнее, чем я ожидал, противоперегрузочные ремни впились в тело, и веки мои непроизвольно зажмурились, потому что нападение стаи торпед одним ударом точно не ограничится. Но второй удар оказался намного сильнее первого, я даже на миг потерял сознание, затем вынырнул в реальность, но не мог сообразить, сколько времени провел в забытьи, сколько ударов случилось, и к каким повреждениям они привели.

Темнота была полной, и до меня не сразу дошло, что дело не в отсутствии освещения, а в том, что я сижу, плотно зажмурившись. Сердце колотилось с такой силой и частотой, что мне снова стало дурно. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы в голове прояснилось.

Наконец, я осторожно открыл глаза.

Во-первых, с освещением все было в порядке, и ничего фантастического в этом не было, ведь силовая установка и кабели защищены броней из реликта, точно как мы с Чернухой. Во-вторых, монитор радара исправно показывал цели. Это, вот, было уже странно, так как от взрыва торпеды в непосредственной близости любой датчик накроется, а все они размещены снаружи, ведь под броней от них никакого толку. Впрочем, показания радара были очень странными, настолько странными, что я не понимал, как их можно интерпретировать. Я отчетливо видел множество меток патрульников, но не сзади, где они должны быть, а справа, причем не точно справа, где они могли оказаться, разверни нас бортом по ходу движения, а справа и позади, чего в нормальном евклидовом пространстве ну никак не могло случиться, находись мы в акватории бухты. Так же я отчетливо видел четыре стаи торпед, две, над которыми мы промчались, и две, преградивших нам выход из бухты. Но они были не с кормы и с носа, как было секунду назад, а довольно далеко позади и чуть слева. Это можно было объяснить лишь неисправностью радара, вычислителя, или они оба дали сбой.

Сонар показывал вообще непонятно что, настолько откровенную чушь, что программный интерпретатор не мог превратить это в какие-то образы, проявляя лишь размытые пятна.

Меня начало колотить от непонимания происходящего, было ощущение, что мне не информации не хватает, а воздуха. Понимая, что уж камеры ходовых мониторов точно не могли уцелеть, я все же не удержался и перебросил изображение с них на один из своих дисплеев.

Как ни странно, камеры выдавали сигнал, но еще более странный, чем радар и сонар. Можно было сказать, что они не показывают ничего, но это не совсем верно. Что-то они показывали, сигнал от них точно шел и интерпретировался вычислителем, это было понятно по градиенту освещенности в поле зрения, но в этом поле зрения не было ни одного узнаваемого объекта, да и вообще никаких объектов – просто ровная засветка, словно в лоб нам лупили десятки дуговых прожекторов.

Это было уж совсем через чур. Но тут раздался голос Чернухи, и мне сразу стало полегче.

– Эй, Долговязый, ты там живой? – осторожно спросила она.

– Честно говоря, не знаю, – ответил я. – Судя по показаниям приборов, нас так долбануло, что мы вылетели в параллельное измерение.

– Точнее не скажешь, – серьезным тоном произнесла Чернуха. – Вылетели мы далеко.

– Издеваешься?

– Нет, ты действительно прав. Показания приборов за гранью возможного.

– Особенно показания ходовых камер.

– А, камеры? Нет, с камерами как раз все нормально, просто у них чувствительность большая, и они в пересвете.

– Какой, к дьяволу, пересвет? Ты о чем? Откуда сигнал идет?

– От камер, я же говорю, с ними все нормально. Просто они направлены в небо.

Вот тут меня проняло основательно. Я вдруг понял, что Чернуха такого не могла сказать, что она мне лишь кажется. Что броня из реликта нас не защитила, торпеды нас убили, а все происходящее не более, чем галлюцинации умирающих нейронов. Ужас меня охватил такой, какого я еще никогда не испытывал. Успокаивало лишь то, что это не продлится долго, надо лишь немного подождать, когда нейронные импульсы окончательно угаснут, и тогда наступит вечная тьма. Я как-то иначе представлял себе смерть. Вообще не так.

– Долговязый! – снова позвал голос Чернухи. – Ты там как вообще?

– Умираю, – зачем-то ответил я.

– Это ты зря. Приходи в себя, надо активировать пулеметы.

При чем тут пулеметы, зачем они вообще нужны, и почему мой умирающий мозг бредит столь замысловатым образом, я понять не мог. Но все это как-то слишком затягивалось, и я решил проявить чуть большую активность в своем посмертном существовании, раз уж оно не собиралось прекращаться.

Помотав головой, я, смеха ради, все же активировал пулеметную систему и перевел слайдер микшера управления в приоритет автомата управления огнем. Система тут же выдала сообщение об уверенном захвате тридцати целей, приближающихся атакующим курсом.

И тут у меня мозги разом на место встали, я за одно краткое мгновение понял, что с нами на самом деле произошло. Картина четко прорисовалась в воображении, как мы мчимся под водой, почти у самой поверхности, как спереди нам преграждают путь торпеды, и позади всплывают еще две перехитривших нас стаи. У нас не было выхода, но Чернуха его нашла.

То, что я принял за первый торпедный удар, было вовсе не торпедным ударом, а стартом маршевого мотора после неполной продувки. Батиплан на полной реактивной тяге вышвырнуло из воды, но он не упал обратно, а рухнул на скалы и там застрял носом в небо. Именно поэтому радар показывал бухту как бы со стороны, а ходовые камеры, действительно, просто показывали чистое небо. Сонар же на воздухе вообще работать не приспособлен, вот он и показывал белиберду.

– Ты выбросилась на скалы? – спросил я Чернуху.

– А что нам оставалось делать?

– Нет, я без претензий, просто у меня чуть кукушка не улетела при попытке интерпретировать показания приборов.

– Прости, на совещание времени не было.

– Да, это факт. Я активировал пулемет. Автомат управления захватил три десятка патрульников, напирающих с севера. Вылезли из воды, думают до нас добраться. Но это уж точно дудки.

Уже намного более осознанно я перевел пулемет в режим номер три. когда в каждую цель, согласно радарной метке, система выпускает ровно по три пули. Патрульнику этого хватит с лихвой, а больше не надо, только боеприпасы тратить.

Я представил, как твари с крабьими лапами выбираются из воды, карабкаются по скалам, перепрыгивают через трещины, стуча по камням хитиновыми когтями. Подумав, выставил на микшере приоритет дистанции, чтобы пулемет бил в первую очередь по тем целям, которые ближе, а потом уже по дальним. Но ясно было, что при должном натиске пулемета может не хватить, он попросту не будет успевать переводить огонь с цели на цель.

– Чернуха, в шлюз! Берем карабины и в шлюз!

Сам я выскочил из кресла, протиснулся в коридор, и, распахнув люк арсенала, доснарядил каркас несколькими кассетами с гарпунами, прихватил легкий карабин, и первым забрался в шлюз. Когда открылся верхний люк, я заметил внизу, как к арсеналу прошмыгнула Чернуха.

Я опустил забрало шлема, чтобы иметь дисплей с данными перед носом, высунулся наружу и не слабо обалдел. Батиплан лежал на небольшом скальном уступе западного берега, почти точно над штольней, задрав нос и вывесив широкую корму над пропастью, высотой не меньше пятнадцати метров. То есть, прыгнули мы знатно, можно выступать на соревнованиях по прыжкам в высоту на батипланах с броней из реликта. Займем, минимум, третье место. Чуть в стороне скальный склон был куда более пологим, чем под нами, по нему мог без труда пешим порядком забраться человек без специальной экипировки.

Обернувшись на север, я сразу увидел патрульников визуально. До них было чуть больше трехсот метров, и двигались они не сплошной массой, а несколькими ровными цепочками. Со стороны это было чем-то похоже на тонкие лианы, стремительно прорастающие по поверхности скал. Их было намного больше, чем тридцать, просто метки сливались из-за короткой дистанции между ними.

– Вот, дьявол! – выругался я.

Похоже, патрульникам хватило одной нашей атаки, чтобы понять слабую сторону пулеметных систем. Да, пулемет хорош, когда противник напирает валом по фронту, если же целей мало, эффективность огня снижается многократно. Сообразив это, патрульники не стали переть гурьбой, а выстроились несколькими узкими колоннами, где передние твари своими телами прикрывали дальних.

Пулемет начнет бить с двухсот пятидесяти метров, это штатная установка, которую можно было поменять, но толку мало, точность выстрела очередями будет страдать. Нам она нужна абсолютная, чтобы ни одна пуля не пролетела мимо. Для карабина же триста метров, дистанция вполне эффективная, я вжал приклад в плечо, и принялся бить одиночными по приближающимся тварям. Дисплей на забрале шлема выдавал яркую коллиматорную метку, что избавляло от необходимости пользоваться штатным прицелом.

Попадание даже одного гарпуна в корпус патрульника было для него смертельным, широкий наконечник на огромной скорости прошивал хитин и оставлял жуткую временную раневую полость шириной в три толщины наконечника, не меньше. Этот гидравлический удар в мягких тканях рвал внутренности в клочья, затем временный раневой канал схлопывался, отдирая мышцы от панциря. При этом, чаще всего, детонировал и боевой заряд, что редко случалось при попадании пуль.

Первые мои выстрелы вышибли из тварей клочья хитина, патрульники, подскакивая в воздух от баллистического шока, рушились на скалы, ломали конечности и скатывались в воды бухты. Но оттуда, снизу, начали поднимались новые твари, потому что мы оказались почти точно над штольней, в которой они отсиживались.

Следующие выстрелы произвели больший эффект, так как от них сдетонировали боевые заряды тварей, что разметало и покалечило с десяток соседних особей. Я уже примерно понял, куда надо бить, чтобы вызвать столь полезный для нас эффект, поэтому почти каждый гарпун не только выворачивал патрульника внутренностями наружу, но и сопровождался взрывом десяти килограммов нитрожира.

Вскоре начал работать пулемет. Он отправлял ровно по три пули с интервалом около секунды, который нужен был системе для перевода огня с одной цели на другую, и каждая пуля без промаха поражала цель. Тук-тук-тук, тук-тук-тук. Даже после попадания трех пуль, некоторые патрульники продолжали какое-то время двигаться вперед, но полностью теряли боеспособность, падали и начинали биться в конвульсиях, создавая сородичам помехи в движении.

Еще минуты через три ко мне присоединилась Черннуха. Бой был в самом разгаре, и мы, не сговариваясь, принялись лупить из карабинов по тем патрульникам, которые были дальше, чтобы разгрузить пулемет, тогда как автомат управления огнем сосредоточился на тварях, выбирающихся из воды в непосредственной близости от нас. В результате мы перекрыли оба сектора по которым земноводные напирали на нас, и это чуть стабилизировало ситуацию. Правда, вести огонь нужно было фактически без перерыва, разве что кассету в карабине сменить.

– Застряли, – констатировал я. – Батиплан в таком положении, что на реактивной тяге ты его уже не сдвинешь, уступ помешает.

– Никакой реактивной тяги не будет, – сообщила Чернуха. – У нас прямоточный мотор, он работает, расщепляя на кислород и водород забортную воду. Нет забортной воды, нет маршевой тяги.

– Приплыли, – пробурчал я, почти непрерывно стреляя из карабина.

Говоря по чести, батиплан вне водной стихии выглядел жалко. Как говорят – не в своей тарелке. Но винить Чернуху было не в чем, если бы не ее головокружительный маневр, мы бы на дне лежали, побежденные и морально раздавленные. А так…

Так у нас тоже не было шансов победить, потому что рано или поздно кончатся боеприпасы, а маневрировать нет возможности. Но все же у текущего положения было одно весомое преимущество. Тут нас могли достать только земноводные, а у них массы заряда не хватит, чтобы вынести нам лопатки турбин на воздухе. В воде да, вне всяких сомнений, потому что гидравлический удар при взрыве десяти килограммов нитрожира мало отличается от попадания стальной болванки на скорости звука. Но воздух чутка менее плотный, раз в пять, а значит, раз в пять меньше и разрушительное фугасное действие при одинаковой массе взрывчатки. Камерам, конечно, хана, если кто-то из патрульников, перед тем, как взорваться, прижмется к ним своей хитиновой задницей, но лопатки турбин в узких каналах, скорее всего, окажутся земноводным не по зубам.

Я представил, как у нас кончились патроны, как мы с Чернухой спрятались в коридоре и задраили шлюз, как твари подобрались вплотную и начали взрываться. Броня из реликта эти воздействия поглотит без остатка, но камерам и датчикам конец, даже в воздушной среде. Фантазия была очень яркой, настолько, что один момент обратил на себя больше моего внимания, чем другие. До меня вдруг дошло, что при взрыве батиплан не удержится на уступе, а рухнет вниз, в бухту.

Я сообщил об этом Чернухе и она тут же воспрянула духом.

– Патрульников ждать не надо, – прикинула она. – Они слишком мощные. А вот несколько бомбочек, подорванных вдали от камер и датчиков, свое дело сделают.

– Но тогда нас раздолбают торпеды.

– Раздолбают, – согласилась Чернуха. – Если ты их не перебьешь из тяжелого ружья.

Это было гениально, и я, оставив Чернуху отстреливаться, спрыгнул вниз за ружьем и бомбами. Брошенное в коридоре ружье перегрузкой забило под амортизатор кресла. Прицел его был разбит, а патронташ я выудил из под приборной панели, в пластике которой он проделал изрядную вмятину. Так что ружье пришлось брать в арсенале другое, да и боекомплект я там пополнил как следует.

Не успел вылезти, как в пулемете закончились патроны, и я заменил кассету в бункере на новую. Но когда высунулся из шлюза, ситуация заметно ухудшилась. Пока я перезаряжал пулемет, патрульики воспользовались уменьшением плотности огня и заметно сократили до нас дистанцию. Пришлось помочь Чернухе их хоть немного оттеснить при поддержке пулеметного огня, но получилось не очень – на нас напирали с двух направлений, с севера и с востока, из бухты, причем пулемет стрелял по ближайшим целям, которых было мало, а с севера тварей было будь здоров, но автомат управления огнем на них не реагировал, так как они были дальше.

Останавливать пулемет и переделывать профиль было смерти подобно, но я вдруг подумал, что стрелять вниз по склону вообще не имеет смысла, туда намного эффективнее скинуть несколько глубинных бомбочек. Для начала я швырнул две, они рванули с замедлением в пять секунд, мячиками скатившись по склону, и произвели в рядах патрульников не слабое опустошение. Затем я кинул еще две бомбочки подальше, чтобы они упали в воду и взорвались на глубине пяти метров. Это глушануло патрульников, еще не выбравшихся на берег, отрезав остальных от подкрепления, и тогда еще тремя бомбочками я полностью очистил склон. Это позволило нам сосредоточить всю плотность огня в северном направлении, и это принесло успех – дистанция до тварей начала увеличиваться.

Воспользовавшись моментом, я снова перезарядил пулемет, чтобы нам хватило огня, вернулся в шлюз и занялся главным – уничтожением четырех стай торпед из ракетного ружья. Тут надо было действовать быстро, чтобы не дать тварям рассредоточиться по всей акватории, но они не ожидали нападения с воздуха, и я проредил сначала две стаи, затем другие две. Всего после нескольких секунд моей стремительной атаки торпед осталось так мало, что перед ними встал выбор, то ли рассредоточиться, чтобы осложнить мне задачу, то ли сбиться в одну новую стаю и покинуть бухту, чтобы подождать нас за ее пределами для нападения из-за скал.

Хитрые твари все же выбрали худший для нас вариант – они значительно увеличили расстояние друг до друга, чтобы я не мог одной бомбой убить больше одной торпеды. Но у меня другого выбора не было, лишь принять их правила игры. Благо, бомбами я запасся, и начал выцеливать тварей по одной. Это было медленно, на это уходили бомбы, но это давало шанс выбраться.

Закончив с торпедами в бухте, я принялся бить по радарным меткам за скалами, потому что Чернуха и пулемет справлялись пока с натиском с севера. Отогнав торпеды от выхода из бухты, я сказал Чернухе:

– Дуй в рубку, будь наготове. Как окажемся в воде, уходить придется на маршевом, иначе нас точно зажмут на выходе.

Чернуха соскользнула вниз, а я остался сдерживать патрульников с севера. На востоке твари тоже начали выбираться из воды, но это уже поздно, это нам уже не повредит.

Выставив одну бомбочку на десять секунд, я сосчитал до двух и выставил другую на пять, чтобы они шарахнули почти одновременно, затем кинул их под днище батиплана. Дальше шлепок по кнопке запирания внешнего люка и рывок в арсенал, потому что до стрелкового комплекса я бы точно добежать не успел. В тесном же пространстве арсенала у меня был шанс уцелеть.

Едва я уперся руками и ногами в переборку, шарахнуло взрывом. Батиплан, как я от него и ждал, дрогнул, и начал сползать с уступа кормой вперед. Секунда, и я ощутил краткий миг невесомости от падения, затем удар, еще и еще. Похоже, мы блином катились по склону, затем отскочили. и метров с пяти шлепнулись в воду брюхом. Приложило сильно, но руки ноги целы.

Шатаясь от переборки к переборке, подняв забрало шлема и мотая головой от легкой контузии, я преодолел участок коридора и втиснулся в люк стрелкового комплекса. Тут я был в своей стихии, особенно когда пристегнулся в кресле. В своей тарелке, как говорят. Это было прекрасно.

– Маршевый! – предупредила Чернуха и дала полную тягу прямоточному мотору.

Получилось не слабее, чем от падения в воду, но намного приятнее, поскольку это движение, в отличие от предыдущего, Чернуха уже полностью контролировала. Пробив в толще воды туннель из пара, «Толстозадый» помчался вперед. Заработал монитор сонара, и я понял, что наши приключения еще не закончены. Бухта впереди делала изгиб, я и не был на сто процентов уверен, что Чернуха на столь огромной скорости в столь узком месте сумеет описать дугу нужного радиуса. Она заложила крен и начала выполнять вираж, но уже было ясно, что мы не проскочим в узком горлышке между западным и восточным утесом. Если бы еще не пирсы слева, можно было бы надеяться, а так точно нет.

Но Чернуха снова меня удивила. Удавались ей сегодня маневры, сказать нечего. Она резко вырубила маршевый мотор, и пока батиплан двигался по инерции с чудовищной перегрузкой, умудрилась подрулить маневровыми турбинами, обойти на их тяге изгиб бухты, поймать точное направление и, снова запалив маршевый, вылететь из бухты, как пробка из бутылки.

– У-у-у-у! – не сдержавшись воскликнул я. – Ты истинный ас глубины!

– А ты стреляешь неплохо, – без тени иронии ответила Чернуха.

Я хотел было заметить, что неплохо у нас стреляет Ксюша, но не стал это озвучивать, зная, что Чернуху оно не порадует. Мы были на батиплане одни, нам редко выдавалось такое, и не стоило это портить.

Между тем, не снижая тяги маршевого мотора, Чернуха описала пологий вираж, радиусом километра два, и легла на курс ко входу в Севастопольскую бухту. Там остались места, в которых мы выросли, в которых прожили, по сути, всю свою сознательную жизнь. Честно говоря, меня это немного встревожило. Говорят, в одну реку не входят дважды, потому что все реки текут. Особенно река времени, это уж точно. Я покинул эти места с Ксюшей, а возвращался в них с Чернухой. Непонятное чувство овладело мной от осознания этого факта, щемящее, тревожное, даже грустное.

Я не выдержал, расстегнул ремень, перебрался в арсенал, стянул с себя гидрокостюм и уложил его в штатный контейнер. Затем отправился в рубку.

– Хочешь, сменю тебя за штурвалом? – предложил я Чернухе. – Снимешь гидрокостюм.

– На маршевом? – Она покосилась на меня под открытым забралом шлема.

– Не знаю, – честно признался я. – Ну, давай ненадолго перейдем на турбины. Неудобно же в костюме.

Чернуха усмехнулась, мягко выбрала ручку тяги маршевого, но я перед отключением все равно пристегнулся в кресле второго пилота. Тряхнуло, но довольно мягко, в сравнении с сегодняшними нашими кульбитами. Батиплан сбавил ход, и Чернуха перевела тягу маневровых в среднее значение.

– Садись, полетай, – сказала она, включив автопилот на стабилизацию по всем направлениям. – Автоматика отключается этой клавишей.

– Знаю. Думаешь, я вообще на симуляторе не упражнялся?

– Уверена, что упражнялся. – Она скрылась в проеме люка, а я уселся в кресло и отключил автопилот.

Кресло хранило тепло ее тела, хотя какое тепло могло передаться через непроницаемую ткань гидрокостюма? Но я его чувствовал совершенно отчетливо, настолько отчетливо, что сердце забилось чаще. Мне, честно говоря, совершенно перехотелось управлять батипланом, да и что им управлять по прямой? Я коснулся клавиши автопилота, поднялся из кресла и направился в арсенал. Зачем? Сам себе бы не смог ответить на этот вопрос, но меня изо всех сил туда потянуло. Как магнитом, иначе не описать.

Оказавшись в коридоре, я сразу заметил Чернуху. Она, одетая лишь в плавки и форменную рубашку, укладывала гидрокостюм в контейнер. Меня она заметила.

– На автопилот не забыл поставить? – спросила она.

– Поставил, – ответил я.

– Поможешь? Шлем не становится в штатный зажим.

Я забрался в тесное пространство арсенала и помог установить действительно заклинивший шлем в гнездо зажима, щекой ощущая дыхание Чернухи.

Я не выдержал и поцеловал ее в шею, чуть выше воротника. Она зажмурилась и задрожала, тихонько, мягко, как мурчащая кошка. Затем обняла меня за плечи и прильнула губами к моим губам. Поцелуй вышел сухим, спокойным, но настолько волнующим, что я почти буквально ощутил, как в моих жидах вскипает кровь.

– Хочешь, я тебе сейчас покажу, что обещала? – прошептала Чернуха, чуть отстранившись.

– Ты обещала в спокойной обстановке, – напомнил я. – А мы мчимся на автопилоте.

– Ты не хочешь?

Я ощутил, как Чернуха чуть напряглась.

– Как раз наоборот. Настолько наоборот, что если ты покажешь, то мы, боюсь, в рубку не скоро вернемся, и впилимся во что-то. Или биотехи нам выйдут наперерез.

Я понял, что слов тут мало, хотя говорил я чистую правду. Я решительно запустил ладонь под ее рубашку, скользнул по обнаженной коже живота вверх, осторожно коснулся груди, и Чернуха вскрикнула, громко и коротко, а затем положила руку мне на затылок и запустила пальцы мне в волосы.

– Ты прав, – прошептала она. – Точно во что-то впилимся.

– Знаю же, о чем говорю, – с улыбкой ответил я, убирая руку из под ее рубашки. – И надень, пожалуйста, брюки, а то у меня кровь закипит и пар из ушей пойдет.

– Ничего приятнее в своей жизни не слышала, – сказала она. – Только отвернись, а то я стесняюсь, что неуклюжая.

Я отвернулся, а Чернуха, опираясь о мое плечо, натянула брюки и сунула ноги в ботинки. Мы вернулись в рубку, она сняла управление с автопилота и снова перевела батиплан в маршевый режим. Мы помчались к указанной Вершинским цели в туннеле из пузырьков пара. Такие же пузырьки, казалось, шипят у меня в крови.