Пыль оседала, мой подбитый гравилет догорел и почти не дымил, поэтому, чуть повернув голову, я увидел, как Вершинский посадил машину у колодца и принялся сбивать камнем замок с решетки, которой был закрыт выход. Я хотел крикнуть, что выпустить ребят и потом можно, что сейчас надо спасать Ксюшу, но сил на это не было. В какой-то миг я даже подумал, что Ксюша уже умерла, поэтому Вершинский и не торопится отнести ее в санчасть. Но когда несколькими ударами замок оказался сбит, я понял, что Вершинский снова прав, как всегда. Ему нужна была помощь, сам бы он, хромая на правую ногу, не смог бы дотащить Ксюшу до операционного робота, даже если бы знал, где у нас устроена санчасть.

Впрочем, прав оказался и я. Стоило Вершинскому сдвинуть решетку, из колодца принялись выбираться не только девчонки, но и большинство наших пацанов. Там были почти все, за Дохтером пошли очень немногие.

Вершинский, красноречиво жестикулируя, что-то принялся объяснять, тыкать пальцем в гравилет, и уже через минуту Клякса, Чучундра, Коротышка и Жесткий рванули к поселку и притащили оттуда доски для импровизированных носилок. Девчонки под руководством Чернухи обогнули озеро и направились к санчасти, скорее всего, готовить операционного робота, бинты, стерильные тампоны, анестезию и другое, что нужно для операции. Чернуха в этом хорошо разбиралась, она много нарядов провела по санчасти. И в ней я был уверен, Дохтера она ненавидела. Раньше я не понимал за что, теперь было ясно, что пластиковая операционная ширма, за которой Дохтер прятался, совершая свои преступления, не ото всех скрыла суть происходящего. А может Дохтер не сразу догадался ее использовать.

Ко мне Вершинский направил Бодрого и Гориллу, как самых здоровых. С минуту они рассматривали обезглавленное тело Дохтера, поглядывая на меня со смесью уважения и опаски, затем помогли мне подняться, и я поковылял по гребню стены в сторону поселка, опираясь на их плечи. Горилла прихватил мой победоносный гарпун, непонятно зачем. Вывихнутый голеностопный сустав у меня распух так, что ботинок трещал, и наступать на ногу было решительно невозможно. Мы успели добраться только до спуска, когда ребята принесли доски, сложили их в подобие носилок, переложили на них Ксюшу и понесли в сторону санчасти.

– Тебя тоже зашивать придется, – пробурчал Бодрый, глядя на мои штаны, густо пропитанные кровью.

– Это после Ксюши, – ответил я.

– Что с ней? – глуховатым тоном спросил Горилла.

Пришлось рассказать.

– Охренеть. – Бодрый присвистнул. – Я бы вообще обосрался управлять гравилетом.

– Я не обосрался. Даже пострелять удалось ракетами, и бомбу скинуть. Потом Дохтер сбил меня из ружья.

– Ващееее! – протянул Горилла. – Настоящий воздушный бой. Как думаешь, Вершинский возьмет нас в свою команду? Мы же умеем убивать тварей.

– Это смех на палке, – честно ответил я. – Ты бы видел Хая в бою, выпал бы в осадок ровным слоем. Я видел. Это словами, блин, вообще не передать, правда. Нам до него, как до Метрополии ползком. Если все охотники таковы, или таковы хотя бы наполовину, нам учиться еще и учиться до их уровня. Но, я думаю, кого-то из нас Хай выберет. Самых лучших. Ему ведь нужно молодое пополнение, как ни крути.

Горилла и Бодрый спорить не стали, видно было по ним, что они пытаются представить, каков Вершинский в бою.

– А донную ракету он из чего сбил? – осторожно спросил Бодрый.

– Это не он. Это я. Из ружья.

– Гонишь? – вытаращился на меня Горилла.

– Неа… – спокойно ответил я. – Но это чистой воды везение.

Вскоре под ногами захрустел гравий, мы спустились со склона в разрушенный мною поселок и направились в сторону санчасти. Пахло гарью, оседающей пылью и моей кровью. Я представил, как мальчишки подняли Ксюшу на операционный стол и ушли, понурив головы, как девчонки ее раздели и встали рядом, чтобы ассистировать, как Вершинский запустил робота, надел перчатки… Дальше я представлять не хотел, мне и так было плохо.

Я ковылял так медленно, что до санчасти мы добрались только минут через десять. С этого края поселок вообще не пострадал от моих ракет, домики стояли тесно, и я не сразу заметил, что Чернуха с девчонками топчется у входа в санчасть, вместо того, чтобы помогать Вершинскому. Это меня удивило.

– Вы чего тут, а не внутри? – крикнул я.

– Хай нас выгнал! – ответила Чернуха. – Сказал, что мы грязные, а ему надо создать стерильную зону.

«Ни хрена себе, – подумал я. – Как он ее собрался создать в деревянном бараке?»

Честно говоря, это меня встревожило. Не потому, что операция сложная, это было понятно и так, полостная операция простой быть не может, а от того, что Вершинский наверняка выставил девчонок под благовидным предлогом, который к реальности не имел отношения. Но я ничего не мог с этим поделать, мне оставалось лишь довериться Вершинскому и терпеливо ждать, чем все закончится.

– И он велел пока твои раны обработать, – добавила Чернуха, похлопав по стандартному полевому медицинскому контейнеру, висящему у нее на плечевом ремне.

– Это мне что, штаны снимать? – смутился я.

– Думаешь, я хозяйства твоего испугаюсь? – фыркнула Чернуха.

Ребята хихикнули.

Девчонкам тоже было интересно узнать, от чего пострадала Ксюша. Мне не особо хотелось рассказывать, к тому же я сам в произошедшем был виноват, но глупо было обижать ребят отказом. И еще, пустившись в повествование, можно было мысленно перенестись в прошлое, чтобы меньше думать о будущем.

Мне все же пришлось стянуть штаны и остаться в плавках и рубашке, иначе Чернуха бы не отвязалась. Горилла усадил меня на лавочку рядом с бараком, остальные расселись полукругом в траве. Но я задумался, о чем можно рассказывать, а что лучше сохранить в тайне. Без разрешения Вершинского я решил опустить все, связанное с серой расческой. С ней была связана необъяснимая для меня самого загадка, никакой материал не мог обладать такой удивительной прочностью, какой обладала эта простецкая штука. И я вдруг подумал, что это как-то может быть связано с поисками Вершинского. Не хотелось ему подкузьмить длинным языком, рассказывая о своих подвигах. Так что мне пришлось подумать, мысленно выкинуть расческу из истории, и только потом начать свой рассказ. А вот девчонок я решил не щадить, в деталях рассказать им про Дохтера, и что он им засовывал, вместо зонда. Я был уверен, что в этой важной части повествования Чернуха скажет свое веское слово, и поддержит версию, чем здорово поднимет мой авторитет в глазах ребят.

Но я сразу это не мог вывалить, надо было последовательно все изложить. Чернуха села у моих ног и принялась обрабатывать раны, начав с самой серьезной, на бедре. Запаяла разорванный сосуд лазерным скальпелем, потом начала устанавливать пластиковые скобы. Был больно, но мне при всех не хотелось даже морщиться. Чтобы отвлечься, я начал рассказ с самого начала, с того момента, как мы покинули поселок с Вершинским и Ксюшей.

Постепенно, по мере повествования, я вдохновлялся все больше, добавлял к сухому перечислению событий все больше драматических красок. Пересказывая версию Вершинского о гибели взрослых, я заметил, что почти все девочки потупили взгляды, а в глазах Чернухи, наоборот, мелькнула злость. Но она ничего не сказала. Впрочем, я ее понимал. И понимал, почему никто из девчонок ничего не рассказывал об этом нам, мальчишкам.

На том месте, где Вершинский заметил наши с Ксюшей жесты в отражении полированной стали наконечника гарпуна, я ударился в подробности, чем привел слушателей в восторг. Другие ребята, добравшись от колодца, тоже рассаживались вокруг меня, и даже прихвостни Дохтера слушали меня. Садиться со всеми они опасались, держались поодаль, чтобы удрать, если им кто-то попробует предъявить претензии. Но оружия при них уже не было. Сами побросали, в этом у меня не было ни малейших сомнений.

Момент, где Ксюша упала, я рассказывал в гробовой тишине, а когда дошел до сбитой мною ракеты, Белобрысый присвистнул и произнес:

– А не заливаешь?

– Не заливает! – с почтительного расстояния ответил Гром, один из пошедших за Дохтером. – Я сам это видел в бинокль.

Народ притих. Горилла повернулся к прихвостням Дохтера и махнул им рукой, садитесь мол. Они осторожно приблизились, но никто не подвинулся, чтобы их пропустить, и они тихонько сели за спинами остальных.

Когда я рассказывал о своих попытках освоения боевого пилотирования, меня прервал Вершинский, появившись в дверном проеме санчасти. На нем был зеленый операционный халат, от груди до пояса забрызганный кровью, и полностью окровавленные перчатки. Я чуть язык не прикусил, увидев его.

– Долговязый ко мне! – приказал Вершинский. – Чернухе остаться, будешь связной. Остальным заниматься делом! Нашли время сидеть! Надо потушить, что горит, затем собрать оружие, провести ревизию. Выполняйте!

Ребята поднялись и, сгруппировавшись вокруг Гориллы, двинулись к разрушенной части поселка. Все забыли, что у меня вывихнута лодыжка, дьявол бы их всех побрал. Я поднялся с лавочки и, так и оставшись без штанов, слегка опираясь на руку Чернухи, поскакал на одной ноге к дверям санчасти.

– Дальше он сам, – сказал Вершинский Чернухе. – За стенку подержится. Ты сиди на лавочке до особых распоряжений.

Он дал мне опереться о его руку, и мы скрылись в полутьме коридора.

– Умерла? – негромко спросил я.

– Разговор у меня к тебе есть. Серьезный, – вместо ответа сообщил Вершинский.

– Она умерла? – повторил я уже с нажимом.

Вершинский промолчал. Мне хотелось ему врезать за это молчание, но я, закусив губу, поковылял дальше, одной рукой опираясь о стену, другой держась за руку Вершинского.

Наконец, держась за косяк, я перескочил через порог операционной. Ни о какой стерильной зоне, как я и подозревал, тут речи не шло. Ксюша, совершенно голая, с ног до головы забрызганная кровью, лежала на операционном столе. Из ее левой руки торчал, пробив кожу, острый обломок кости, на пол капали густые капли крови, образовав лужицу. Щупальца операционного робота свисали с кронштейна, как ветви плакучей ивы над рекой. Я понял, что сейчас разревусь. На пульсовом мониторе тянулась бесконечная прямая линия – сердце Ксюши не билось. На церебральном мониторе активность еще сохранялась, видимо, Ксюша умерла всего минуту назад.

– Сопли не распускать! – приказал Вершинский. – У меня к тебе предельно важный вопрос. Назови мне причину, по которой я не могу оставить сейчас все, как есть, обесточить операционного робота, похоронить Ксюшу и вызвать сюда охотников.

– А что еще можно сделать? – я не удержался и заревел.

– Я задал важный вопрос. Тебе надо ответить. Время идет, и работает не на нас.

И я тут же понял – что-то сделать все же можно. Иначе Вершинский не стал бы задавать такой идиотский вопрос. Что-то сделать можно, но это «что-то», если оно будет сделано, накладывало на Вершинеского некую ответственность. Колоссальную, как я догадался. И сейчас он спрашивал меня, есть ли у меня аргументы, которые побудят его взять на себя эту ответственность.

Я стиснул кулаки и выпалил:

– Мы вам жизнь спасли. Вы бы там задохнулись, у самого берега.

– Аргумент… – Вершинский кивнул. – Но этого мало. Если я сейчас применю экстремальный способ реанимации, это будет иметь и для меня, и для тебя, и для Ксюши, и для всех, кто в поселке, серьезные последствия. Оно стоит того?

– Да! – горячо ответил я. – Кто продолжит вашу Большую Охоту, когда вы умрете, а ваши сегодняшние охотники состарятся? Есть у вас человек, обязанный вам больше, чем жизнью? Если вы сейчас спасете Ксюшу, любым способом, у вас такой человек появится.

– Это я и хотел услышать, – спокойно ответил Вершинский. – Ты хорош. Ты уже отличный воин, ты сбил ракету из ружья, как я в далекой молодости. А потенциал у тебя и вовсе огромный. Но хороших воинов у меня до фига. Мне нужны люди, которые никогда и ни в чем не будут перечить мне, которые будут выполнять мои приказы так же беспрекословно, к выполнила бы их служебная собака. Даже еще более беспрекословно. И при этом чтобы они сохраняли способность думать собственной головой.

– Я согласен!

– Хорошо, но и это не все. Все, что ты увидишь сейчас, и в ближайшие несколько суток, полностью изменит твою жизнь, изменит твое представление о реальности вообще, и о человеческих возможностях в частности. И все это должно оставаться в строжайшей тайне до моих особых распоряжений. А если я умру, не оставив распоряжений, все, кого мы сейчас привлечем, должны будут хранить эту тайну до самой смерти.

– Мы кого-то еще привлечем? – удивился я.

– Да. Вдвоем нам с тобой не управиться. Я присмотрел Чернуху, поэтому и оставил ее под видом связной. Что скажешь?

– Она ненавидела Доктора, похоже, он ее в открытую принуждал к сексу, без всякой ширмы и рассказов про зонды. Она будет вам благодарна, что избавили ее от этого. Она очень хорошо разбирается в медицине, знает природу, ягоды всякие, силки для охоты ставит лучше всех, готовит хорошо, стреляет неплохо.

– Пойдет. Не ошибся я, значит. Еще кто?

– Чучундра! – сорвалось у меня с языка.

– Это еще почему? – Вершинский вздернул брови. – Мне он показался рохлей.

– Он и есть рохля. Он в поселке занимал низшую ступень иерархии. Подай-принеси. Если вы придадите его жизни значимость, он на вас молиться будет.

– А ты не дурак совсем, – одобрительно кивнул Вершинский и глянул на церебральный монитор.

Похоже, времени на экстремальную реанимацию оставалось не много.

– Что насчет Гориллы?

– Нет, – уверенно ответил я. – Он лидер. Он постоянно будет с вами конкурировать.

– Нам нужен хотя бы один здоровяк.

– Тогда Бодрый. Он крепкий, быстрый, и без амбиций. Всегда был в тени Гориллы, никогда не пытался с ним конкурировать.

– Хорошо. А теперь главное. Нам надо всех увести из поселка. Всех, кроме названных тобой. Это обязательно. Потому что если кто-то останется, нам тайну не сохранить. Все будет происходить очень громко.

– Я знаю, как это сделать! – уверенно заявил я.

– Точно?

– Да!

– Осечки не будет?

– Да нет же, говорю вам! Сто процентов!

– Хорошо. Тогда подними рубашку до первой кровоточащей раны.

– Что?

– Ты обещал не перечить! – рявкнул на меня Вершинский. – Не задавать глупых вопросов, а делать, что сказано! Ты поклялся на крови, которая сейчас льется из Ксюши!

– Простите, – пробормотал я, поднимая край окровавленной рубахи на пузе.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Да что там не ожидал! Я такого и в дурном сне представить не мог, и вообще если бы мне кто сказал, что такое возможно, я бы только пальцем у виска повертел.

Короче, этого в двух словах и не описать. Хотя, в первую очередь я опешил от того, что Вершинский вынул из кармана ту самую серую расческу, о которой я не стал никому рассказывать. Это настолько не вязалось с ситуацией, с разговором, который мы только что вели, с телом Ксюши, лежащим на столе, что у меня с языка чуть не сорвалось удивленное восклицание. Но я сдержался, стараясь быть верным данному обещанию. Я просто остался стоять на одной ноге, задрав рубашку на животе.

Вершинский же поднес расческу к ране тем краем, который был как бы оплавлен, и серый металл, стоило на него попасть капле крови, стал на глазах разжижаться. Через секунду на краю расчески висела крупная капля, с горошину величиной, похожая на шарик ртути. И только капля сформировалась, Вершинский резко одернул расческу на себя. Я не ожидал этого, испугался, и чуть не грохнулся вперед. Пришлось пару раз прыгнуть на одной ноге, и взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие.

От резкого движения шарообразная капля разжиженного металла сорвалась с края расчески и упала на пол. Я ожидал, что она дыру прожжет в ламинате, но нет, она отвердела еще в воздухе, стукнувшись о пол куском серого твердого металла. Вершинский спокойно сунул расческу обратно в карман, присел, подобрал кусочек металла, и протянул мне.

– К ране приложи. Тебе этого будет достаточно. А Ксюше потребуется намного больше.

Меня так и подмывало задать кучу вопросов, но я сдержался, и не вымолвил ни слова. Я зажал между пальцев протянутый Вершинским кусочек металла, и приложил к ране на пузе. Он тут же снова превратился в жидкость, и подобно жутковатому живому существу, уполз внутрь пореза.

Это было так жутко, что словами не передать. В какой-то момент у меня даже мелькнула шальная мысль, что я слишком уж много надавал обещаний, и может мертвым лучше оставаться мертвыми, чтобы не вышло как у Стивена Кинга в книжке про кладбище домашних животных. Но тут меня накрыло так, что на миг я начисто потерял сознание. А в себя пришел уже на полу.

Боли от падения не было. Точнее, вся боль, которой было пронизано мое порядком израненное тело, стремительно из него утекала, словно кто-то где-то выдернул воображаемую сливную пробку. Раны чесались. Все сразу. Но когда я взглянул на окровавленный живот, задрав рубашку до подбородка, моим глазам предстала столь невероятная картина, что я чуть снова не вырубился. Рана, к которой я поднес кусочек металла, выплавленный из загадочной расчески, затягивалась сама собой, как если бы ее кто-то снял на видео, а затем бы показывал бы ролик задом наперед. Секунд через пять рана затянулась вовсе, не оставив ни малейшего намека на шрам, а еще через пару секунд из моего бедра начали с щелчками выскакивать пластиковые скобы, которыми Чернуха сшила самую опасную рану. Они именно выскакивали, словно кожа, срастаясь, выплевывала из себя все инородное.

Через десять секунд затянулись все раны, и лишь кожа оставалась покрытой пятнами запекшейся крови. Я открыл было рот, чтобы хоть как-то выразить распиравшие меня эмоции, но Вершинский это пресек, рявкнув коротко:

– Молчать!

Я прикусил язык, но меня обуревала такая насыщенная гамма чувств, что я все же приоткрыл рот и задышал часто-часто, как собака, когда хочет пить. Но голова кругом не пошла, как это бывает при таком типе дыхания, зато тело начало наливаться ощутимой, даже пугающей силой.

Я продолжал лежать на полу, а Верщинский, тем временем, присел на корточки рядом со мной и бесцеремонно задрал мне верхнее веко на правом глазу.

– Смотреть на свет! – приказал он.

Я вперился в яркий прожектор операционного робота, но привычной боли от яркого света не ощутил.

– Пока лежать, не двигаться, – велел Вершинский.

И тут меня начало колотить. Сильно. Мышцы сводило, дергало, зубы стучали. Вершинский положил мне руку на грудь и придерживал, не давая выгнуться дугой. Это длилось секунд десять, не больше, я даже толком не успел испугаться, а затем на меня накатила расслабленность, и я, выдохнув, распластался спиной по полу.

Вершинский глянул на церебральный монитор, отпустил меня, поднялся в полный рост, снова достал из кармана расческу и шагнул к операционному столу, на котором лежало тело Ксюши без признаков жизни. Расческу он поднес к ране выше Ксюшиного локтя, откуда торчала кость. Стоило серому металлу приблизиться к ране, он тут же принялся разжижаться, вытягиваться, словно его притягивало магнитом, и по дуге затекать в рану. Но если мне досталась доза с горошину, то в Ксюшу вылилось раза в четыре больше, прежде чем линия на пульсовом мониторе дернулась. Затем она дернулась еще и еще, принялась извиваться. Вершинский тут же одернул расческу от раны, ее край моментально отвердел, а Ксюшино сердце забилось, набирая темп, и вскоре по монитору пошли одинаковые ритмичные волны.

Я хотел увидеть, как затягивается рана, но тут Ксюша дернулась, изогнулась дугой, снова грохнулась спиной на стол, да с такой силой, что щупальца робота закачались, как ветви на ветру.

– Живо сюда! – крикнул Вершинский, обернувшись ко мне.

Я вскочил на ноги, сделал шаг, и лишь тогда понял, что без малейшего дискомфорта могу наступать на вывихнутую лодыжку. Да и вывихнутой она уже не была, сустав работал штатно, и отек сошел без остатка. Это было за гранью моего понимания, но я уже и не пытался что-то понять.

– Держи ее! – подогнал меня Вершинский. – Мне не справиться!

Вообще-то в нем весу было сильно больше, чем во мне, но Ксюша продолжала дергаться и извиваться на столе, а силы Вершинского не хватало, чтобы ее удержать. Мне пришлось положить ладони на ее голый живот, чуть выше лобка, и прижать к столу. У меня это получилось без малейших усилий. Ксюша дергалась, но я ее прижал, и она уже не билась о стол.

– Рука! – велел Вершинский.

Я схватил Ксюшу за правую руку, и прижал запястьем к животу. При этом Вершинский не мог справиться с другой рукой, хаотично дергавшейся во все стороны. На ней уже не было раны, и никаких признаков перелома я тоже не разглядел. В какой-то момент Ксюша шарахнула кулаком в край стола, и в месте удара осталась вмятина, словно туда ударили здоровенной кувалдой. Вот тут-то меня окончательно начало накрывать ощущением невероятности происходящего. У меня тут же ворох мыслей прошелестел в голове, главной из которых была мысль, что делаем мы нечто очень запретное, потому Вершинский и взял с меня клятву сохранить все в тайне.

Неожиданно Ксюша перестала дергаться, расслабилась, а огромная рана на ее груди начала сходиться краями, пока не срослась совсем, всего за каких-то секунд десять. Даже шрама не осталось. Но зато под кожей, я это отчетливо видел, что-то продолжало активно шевелится, и я вдруг понял, что под действием неведомой силы это встают на место и срастаются ребра.

Зрелище было жутким, но вскоре Ксюша совсем успокоилась, на ее теле не осталось ран, а задышала она, спокойно и мощно, как крупный зверь.

– Пока все, – сообщил мне Вершинский. – Можно отпустить. Сам как?

– Странно, – честно ответил я.

– Ты пока еще не представляешь, насколько странно. Но у нас мало времени. У Ксюши сейчас высокий метаболизм ее состояние будет быстро меняться, и часа через три снова наступит смерть. Тогда придется дать ей меньшую дозу, часов через двенадцать еще меньшую, и так, пока она полностью не выйдет из цикла.

– Дозу чего? – осторожно спросил я.

– Вещества, из которого сделана моя расческа. Но об этом поговорим позже. Разговор выйдет долгий, не простой и очень секретный.

– Меня тоже из цикла надо будет выводить?

– Надеюсь, нет, – пробурчал Вершинский. – Ты получил маленькую дозу, сам оклемаешься через сутки. Приятно не будет, но потерпишь, не барышня. Сейчас важно другое. Сейчас нам надо собрать всех наших, Чернуху, Чучундру и Бодрого, а остальных немедленно увести из поселка. Ты обещал, не облажайся. Я останусь с Ксюшей. Пока сам не позову, сюда никому не входить.

– Тут где-то раненные еще должны быть, кого мы вчера подстрелили, когда уходили, – напомнил я. – Кузнечик и Коряга. Они не смогут уйти.

– Пусть их несут на носилках, мне без разницы, – раздраженно прервал меня Вершинский. – Обещал, делай.

– Хорошо.

Я покинул операционную, и побрел по коридору к выходу. Вот только предстать перед Чернухой живим и здоровым, без объяснений, я не мог. Я понимал, если она меня увидит без намека на раны, которые она сама обрабатывала, это может вызвать у нее шок и потерю адекватности. Сейчас этого никак нельзя было допускать.

Оставаясь в тени коридора, я позвал:

– Чернуха!

– Да! – раздался ее голос снаружи.

– Можешь мне штаны закинуть?

– Ой, блин, Долговязый, чем ты меня можешь удивить?

– Закинь, говорю.

– Затейник, – с иронией пробурчала Чернуха, и вскоре в проходе мелькнули брошенные комом штаны.

Я их подобрал, натянул. Так было лучше. Ран видно не было, а окровавленная ткань заставит видеть то, чего уже нет. Воображение – сильная штука. Симулируя сильную хромоту и держась за дверной косяк, я перебрался через порог и доковылял до лавочки.

– Ты уже ходишь? – удивленно воскликнула Чернуха.

– Хай большой мастер вправлять суставы, – выдал я приемлемое, на мой взгляд, объяснение. – Чайка тоже в порядке. Заштопали.

– Фух… – Чернуха выдохнула с облегчением. – А я уж думала, что все. Ну, когда Хай тебя позвал. Мне показалось, что он хотел дать тебе возможность попрощаться с Чайкой.

– Нет. Помощь нужна была. Все в порядке. Хай мне еще кучу поручений надавал. Пока он там возится… Первым делом надо найти Кузнечика и Корягу…

– Чего их искать? – удивилась Чернуха. – Они тут, в санчасти, в реабилитационном блоке. Их туда Дохтер отправил, после того, как заштопал. Дал им снотворного, они дрыхнут, наверняка, до сих пор. Еще что надо?

– Выключить ультразвуковой генератор, – жестким тоном произнес я.

– Что? – Чернуха вытаращилась на меня.

– Что слышала. После того, как Дохтер вас запер в колодце, он на стене поставил ультразвуковой генератор и приманивал змеевиков, чтобы они не дали нам пройти мимо карьера.

– Тварей на людей натравил? – Чернуха никак не могла поверить услышанному.

– А что, по твоему, он не способен на преступления? – холодно поинтересовался я.

Она опустила взгляд, поняла, о чем я.

– Да, способен, – ответила Чернуха. – Был способен. Как будет возможность, я еще найду способ тебя отблагодарить за то, что ты ему башку снес. Пока прост скажу спасибо.

Я включил скромность и промолчал.

– Надо срочно найти генератор и выключить его, – прервала паузу Чернуха.

– Да, – я решил еще чуть подогреть ее решимость. – Хай сказал, что когда змеевиков много, они по цепочке могут передать наши координаты донной платформе, и она нас накроет ракетами. Она две ракеты выпустила, две еще могли остаться. Я не могу сам, у меня нога. Пойди к Горилле, объясни ему ситуацию. Пусть узнает у прихвостней Дохтера, где он установил генератор. Объясни ситуацию с ракетами. И скажи, что Хай велел всем уходить из поселка на север, к мосту через долину.

– Уходить?

– Обязательно, – подтвердил я. – Даже если платформа по нам не долбанет, долбанут охотники, чтобы расчистить место от тварей, которых Дохтер подманил ультразвуком. Хай их уже вызвал, на гравилете есть достаточно мощная рация.

Я и не думал раньше, что смогу так вдохновенно и складно врать. Но я обещал Вершинскому увести ребят из поселка, и я знал, как это сделать.

– Короче, Хай велел всем добраться до моста, подальше от моря, разбить там временный лагерь на краю дороги, и ждать прибытия охотников. Гориллу он назначил старшим.

– Горилла лопнет от гордости, когда я при всех это скажу, – рассмеялась Чернуха.

– Ага. Это то, что ты должна объяснить Горилле и остальным, – глуховатым тоном произнес я. – А теперь то, что есть на самом деле.

Чернуха глянула на меня с нескрываемым интересом.

– Хаю нужна команда. Мы сейчас в непростой ситуации, долго объяснять подробности, объясню по ходу дела. Но суть в том, что он выбрал тебя, меня, Чайку, а я еще порекомендовал Чучундру и Бодрого. Мы станем отрядом специального назначения тут, до прибытия охотников. И наша миссия будет очень секретной. Никто не должен знать, что будет происходить в поселке в ближайшие пару суток. Именно поэтому обязательно надо увести отсюда всех ребят, кроме нас с тобой, Чучундры и Бодрого. Ясно?

– С Чайкой что-то не так? – догадалась Чернуха.

– С ней все будет нормально, даже лучше, чем ты можешь предположить. Но есть нюансы. Ладно. Я тебе сейчас кое что покажу, только ты в обморок не падай.

Я поднялся с лавочки, спустил штаны, и дал Чернухе убедиться в отсутствии у меня ран.

– Обалдеть… – протянула она, ощупывая мое бедро. – Это как?

– У Хая есть мощнейший стимулятор регенерации. Секретная разработка. Чайка умерла на столе, он ее буквально оживил этой штукой. Но при введении больших доз там какие-то серьезные побочные эффекты. Хай сам не справится, ему нужны помощники, которые будут посвящены в тайну. Это мы. Остальным надо уйти.

– Ясно, – ответила Чернуха. – Все сделаю. Что сказать Бодрому и Чучундре?

– Скажи, что Хай их вызвал, пусть идут сюда, – закончил я, надевая штаны. – И сама возвращайся, когда проводишь Гориллу с ребятами.

– Хорошо.

Я заметил огонек в глазах Чернухи. В этом не было ничего удивительного. Любой из нас обалдел бы от гордости, если бы великий Хай выбрал его в свою секретную команду. И лишь я знал, что предстоящие несколько дней не будут занимательной игрой, а сделают нас, скорее всего, совсем взрослыми. И станет нам уже совсем не до игр в героев. Нам придется на самом деле влезть в их дырявые шкуры.