Я не хотел удаляться от санчасти, вдруг Вершинский позовет, но мне было любопытно, что делается в поселке, и как Чернуха справляется с возложенной на нее миссией. Просидев так на жаре около часа, я хотел было уже подняться с лавочки и хотя бы одним глазком взглянуть с пригорка на поселок, но тут в дверях санчасти показался Вершинский. Я вскочил на ноги, демонстрируя готовность к действию.

– Расслабься, салага, – Вершинский жестом велел мне вернуть задницу на лавочку, а сам направился в мою сторону. – Пока все нормально. Метаболизм у твоей Джульетты в рамках цикла. А сам как себя чувствуешь?

– Мне-то что? – Я пожал плечами.

– Гарпун через плечо, – пробурчал Вершинский. – Ты тоже принял дозу реликта.

– Чего принял?

– Долгая история. Не ощущаешь прилива сил, тяги к агрессии?

– Вроде нет. А должен?

– Через часик, через пару, твое нынешнее безоблачное состояние может пойти рябью, – ответил Вершинский. – Ты должен быть к этому готов. И еще… Почему ты не пристрелил Дохтера из карабина? Я понимаю, рубка на гарпунах весьма эффектна. Но не очень эффективна.

– Я не нашел, как снять карабин с предохранителя, – сконфузившись, ответил я. – Нашел кнопку адаптации, включения прицела, включения лазера… Лазер, кстати, мне очень помог.

– Ясно. – Вершинский поднял облокоченный на лавочку карабин, сел рядом со мной и положил его себе на колени. – Вторая кнопка от стрелка – предохранитель.

Он нажал ее, и я увидел, как замерцал рубиновой искоркой индикатор готовности к бою.

– А почему не первая? – решил выяснить я. – Было бы удобнее.

– Чтобы каждый салага не палил без разрешения, – чуть усмехнувшись, ответил Вершинский. – А третья кнопка самая важная. Если стреляешь, нажав ее, гарпун взорвется при попадании, а если нет, то поразит цель, как копье, в пассивном режиме.

Я было подумал, что когда-то и сам Вершинский был салагой, но тут же понял, что мысль абсурдна. Не мог он быть салагой никак. Он самый первый охотник, некому его было считать салагой.

– Оружие и каркас без присмотра не оставлять, – велел Вершинский, вставая, и передавая мне карабин. – Пока не прибудут охотники, ты назначаешься старшим после меня. Карабин тебе пока вместо значка, для поднятия авторитета.

«Но пускать его в ход вам не разрешается ни при каких обстоятельствах, – вспомнил я фразу из стариной книги, некогда захватившей меня. – Ни при каких обстоятельствах, вы меня поняли?»

Но Вершинский ничего такого не добавил.

– Вы их еще не вызвали? – спросил я. – Но можете?

– Охотников? В гравилете есть рация. Ее хватит. Но никто из охотников не должен видеть того, что тут будет. Поэтому с вызовом повременим. Это тайна, которую ты обещал хранить.

– Но я не знаю ничего об этом… Как его… – Я помнил, что Вершинский называл вещество, но уже забыл, как.

– Реликт. – подсказал Вершинский, повернулся ко мне спиной и скрылся в дверном проеме санчасти.

Начинался закат. Свет солнца, клонившегося к морю, приобретал все более заметный красноватый оттенок, жара быстро теряла силу и отступала, подгоняемая вечерним бризом. Чернуха еще не вернулась, и это было странно, потому что у ребят, если они двинутся к мосту, около часа уйдет на дорогу, а лагерь, по прибытии, удобнее разбивать засветло, а не по темноте. С другой стороны я понимал, что всем надо собраться. Ясно же, что поселку конец, и больше сюда никто не вернется.

Конец наступал и нашей прежней жизни. Но меня это волновало куда меньше, чем состояние Ксюши. В конце концов я не выдержал, закинул на спину каркас Вершинского, водрузил карабин на плечо и направился на запад, где с пригорка открывался отличный вид на поселок. Точнее на то, что от него осталось.

Заняв удобную позицию, я разглядел внизу колонну из ребят во главе с Горилой. Они бодрым шагом двигались в сторону северо-западного выезда из карьера. Все были при оружии, у старших за спиной покачивались объемные рюкзаки, а раненных несли на носилках. Горилла молодец, он умел организовать ребят, все у него были при деле, не зависимо от возраста. Глянув левее, я заметил на склоне Чернуху, Чучундру и Бодрого, у всех тоже болтались за спиной рюкзаки, к которым было приторочено оружие. У Бодрого тяжелый «Бастард-Композит» с ленточной подачей патронов, у Чучундры ракетное ружье, а у Чернухи легкая охотничья винтовка. Я поспешил вернуться на лавочку, так как не знал, рассказала ли остальным Чернуха про мое чудесное исцеление. Не хотелось никого шокировать.

Поднявшись на пригорок, Чернуха увидела меня и помахала рукой, а я ей в ответ. Ребята подошли и расселись на лавочке справа от меня, а рюкзаки и оружие сложили у ног.

– Горилла увел всех, – сообщила Чернуха. – Если не будут сопли жевать, до темноты разобьют лагерь. Покажи им.

– Ногу? – уточнил я.

– Нет, блин, задницу. – фыркнув, ответила Чернуха.

Я встал с лавочки и уже привычным движением спустил штаны.

– Хрена се… – протянул Бодрый, оглядывая мое бедро. – Хрен бы поверил, если бы сам не увидел. Что это?

– Думаю, это вопрос к Хаю, – ответил я, натягивая штаны. – Все знают, почему остались тут?

– Чернуха сказала, что Хай нас выбрал, – неуверенно пробормотал Чучундра. – Странно это. Особенно в моем случае. С какого перепугу меня можно было выбрать для чего-то серьезного?

– Для очень серьезного, – заявил я, затягивая пояс надетых штанов и снимая боевой каркас.

Чучундра удивленно приподнял брови, в глазах Бодрого блеснул нескрываемый интерес. Я уселся на лавочку.

– Уполномочен заявить официально, что… – Мне пришлось выразительно поставить карабин у ноги, чтобы придать словам вес. – Короче, нас всех Хай выбрал в свою новую команду особого назначения. На нас будет возложена особо секретная миссия, которую Хай не может поручить никому из действующих охотников.

– Это значит, что мы тоже теперь охотники? – осторожно поинтересовался Бодрый.

– Нет, – спокойно ответил я. – Чтобы стать охотником, надо пройти учебку, зазубрить кучу теоретических знаний, выработать кучу полезных навыков. И, скорее всего, нам это предстоит. Но сейчас мы не охотники. Мы личная гвардия Хая. И никто, кроме нас, в эту гвардию не входит.

– Охренеть. – Бодрый присвистнул. – Так даже круче. Ну, лично мне. А что надо делать?

– Прежде всего, хранить тайну, – раздался со стороны санчасти голос Вершинского.

Мы как по команде повернулись к нему. Он сделал несколько шагов в нашу сторону, остановился, сцепил за спиной руки и отставил ногу, как положено по стойке «смирно». Затем медленно, внимательно, оглядел нас по очереди, с головы до ног. Не знаю, как другим, а мне не по себе стало от столь пристального изучения.

Солнце низко склонилось над морем, светило, как прожектор, вдоль улицы, от чего тень Вершинского выглядела длинным чернильным росчерком на розовой известковой пыли. Его темно-синяя форма в угасающем красноватом свете дня сделалась почти черной, и черты лица стали жесткими, как у статуи в школьном кабинете для рисования.

Он достал из кармана серую расческу, заметно потерявшую в длине. Видимо, он уже дал Ксюше вторую дозу.

– Чернуха, говорят ты стреляешь хорошо? – сощурившись, поинтересовался Вершинский, подняв расческу на уровень глаз и глядя на нас сквозь зубья. – Со какой дистанции попадешь вот в это?

Мы с него взгляд не спускали, как загипнотизированные.

– Метров с пятидесяти, думаю, из винтовки не промахнусь. Ну, может не с первого раза, – негромко ответила Чернуха.

– Хорошо. – Вершинский повернулся к нам спиной, и принялся отсчитывать шаги, удаляясь на восток, вдоль улицы.

Я сглотнул, понимая, что Вершинский собирается продемонстрировать невероятную прочность материала. И, возможно, раскрыть нам его тайну. У меня сердце забилось чаще, но только этим дело не ограничилось. Стоило возбуждению охватить меня, оно начало овладевать телом уже неконтролируемо, наливать его силой, упругостью и желанием что-то сломать. Я даже кулаки сжал, чтобы не шарахнуть с размаху по доске, на которой мы сидели. Меня прошиб холодный пот, а волосы по всему телу встали дыбом. Похоже, Вершинский не просто так интересовался моим состоянием, вот оно и начало меняться.

Тем временем Вершинский отсчитал нужное число шагов, ощупал толстенную доску такой же лавочки, как и наша, устроенной у самого крайнего дома, нашел щель между доской и бревном, и вставил в нее расческу. Я подумал, что это он зря. Каким бы прочным ни был материал расчески, при попадании ее вырвет пулей и унесет черте знает куда. А нам что-то надо давать Ксюше, пока цикл не закончится. Но лезть с советами к великому Хаю у меня не повернулся язык.

Вершинский направился к нам, и в нем уже с трудом угадывался старик, представший перед нами утром. Его походка стала пружинной, очень уверенной, хотя хромота на правую ногу все равно была очень заметна.

– Огонь по готовности! – приказал он, продолжая вышагивать в нашу сторону.

Чернуха отстегнула полуавтоматическую винтовку от рюкзака у своих ног, перехватила ее поудобнее, стволом вниз, а когда Вершинский оказался за ее спиной, присела на одно колено, сняла оружие с предохранителя и выстрелила. Пуля выбила фонтанчик щепок и древесной пыли из лавочки чуть левее расчески. Чернуха сделала несколько вдохов, снова вжала приклад в плечо и произвела еще один выстрел, на это раз точный. Мы даже головы невольно вжали плечи, с таким резким визгом пуля срикошетила от расчески.

Меня больше всего удивило, что после попадания винтовочной пули расческа так и осталась торчать из щели. Будь на ее месте стальная пластина, ее бы не только продырявило, но и выбило на много метров. А расческа приняла пулю, да еще с рикошетом, и осталась на месте. Чернуха тоже это заметила и теперь смотрела поверх прицела взглядом, полным удивления.

– Оружие на предохранитель, – скомандовал Вершинский.

Вслед за ним мы отправились посмотреть на результат попадания. Ребята поудивлялись, пощелкали языками, а я попытался выяснить причину того, что удивило именно меня.

– Как она в щели осталась при таком ударе? – осторожно спросил я.

– В этом главная особенность вещества, под названием реликт, – объяснил Вершинский. – Оно не просто прочное. Оно именно поглощает приложенную к нему энергию, и отправляет неизвестно куда. Альбинос считал, что на квантовый уровень существования материи. У меня нет причин это оспаривать. Причем, если мощность приложения энергии низкая, материал этому сопротивляется не очень активно. Возьми ее в руку.

Я взял. Расческа, как расческа, но заметно тяжелее, чем я ожидал.

– Теперь медленно перемести ее в сторону.

Я переместил, ощущая, что расческа имеет инерцию заметно большую, чем ее масса. Это было поразительно. Всем же известно, что гравитацйионная масса всегда равна инерционной. Но тут расхождение было заметным даже без точных приборов.

– А теперь быстрее, – велел Вершинский.

Я попробовал резко сместить кулак с зажатой в нем расческой, и ощутил, что инерционное сопротивление заметно возросло, хотя масса осталась той же.

– Понял? – с усмешкой спросил Вершинский. – Дело не в прочности. Реликт, из которого сделана расческа, превращает любой вид энергии в нечто иное, чего мы не способны воспринимать.

– В темную энергию? – спросила Чернуха.

– Может и в темную. – Вершинский пожал плечами. – Никто точно не знает. Но представьте, какой инерцией обладает эта расческа, при попытке сдвинуть ее не со скоростью кулака, а со скоростью пули. При попадании пули она ведет себя примерно как килограмм реальной массы. Конечно, если расческу на веревочку подвесить, пуля ее откинет. Но если хорошо закрепить, как в нашем случае, пуля отскакивает, расческа остается на месте.

– Идеальная броня, – произнес Чучундра.

Вершинский глянул на него искоса и произнес негромко:

– Вот, поэтому я и здесь.

Мы притихли, поняли, что сейчас он расскажет нечто важное, нечто такое, что свяжет нашу новую команду единой и неразрывной тайной. Но вместо этого он словно вынырнул из раздумий, глянул на часы и произнес уверенным тоном:

– Так. Время истекает. Вторую дозу я дал Чайке полчаса назад, значит, еще через полчаса она выйдет из комы. Надо срочно перенести ее в колодец, иначе нам всем не поздоровится.

– В какой колодец? – вырвалось у меня.

– В котором Дохтер держал ребят, – отрезал Вершинский.

Я попытался возразить, но не успел. На меня нахлынула новая волна того же странного чувства, какое я уже испытал недавно, когда тело налилось буйной силой, волосы встали дыбом, сердце перешло на повышенные обороты, и возникло почти непреодолимое желание что-то сломать.

Но если в первый раз мне удалось сдержаться, не ударить кулаком в доску, на которой мы в тот момент сидели, то теперь непривычная сила и волна агрессии овладели мной настолько, что я не смог с собой совладать, снял с плеча карабин, перехватил его, как копье, и бросился на Вершинского.

– Не отдам! – прорычал я, и что было сил, ударил его острием гарпуна в живот.

Но вместо того, чтобы пройти через живую плоть, как сквозь масло, наконечник с глухим стуком остановился, а меня самого откинуло силой моего же удара на метр назад. От неожиданности я выпустил карабин, но тот не упал, потому что Вершинский со скоростью змеиного броска поймал его в воздухе, рванулся вперед, и придал мне неслабое ускорение ударом приклада. Я окончательно потерял равновесие, и позорно шлепнулся на задницу метрах в трех перед ногами Вершинского.

Тот резво вскинул карабин к плечу и прижал третью от себя кнопку на цевье. Это означало, что если он в меня пальнет, детонирует боевой заряд гарпуна, а там взрывчатки до фига, тварям хватает.

Я попытался взять себя в руки, но это оказалось не так-то просто. Лишь прижатая кнопка детонатора удерживала меня от немедленного повторения атаки. Ребята за спиной Вершинского рты раскрыли от удивления, сам он стоял в эффектной стойке, чуть подогнув колени и наклонившись вперед для компенсации отдачи при выстреле, а я сидел на заднице, буравя противника взглядом.

– Дыши! – приказал Вершинский. – Как можно глубже, прокачивай легкие!

Моего контроля хватило на то, чтобы выполнить приказ, я задышал глубоко и часто, и сразу стало легче. Мышцы начали расслабляться, а желание немедленно кого-то убить растворялось в крови вместе с избытком адреналина. И тут я заметил, совершенно отчетливо, что Вершинский дышит в точности, как и я. И тут у меня мозги окончательно встали на место.

Я понял, что Вершинский, не будь дураком, себе тоже влил небольшую дозу реликта, чтобы не оставаться с голой жопой среди двух ежей – меня, принявшего реликт, в Ксюши, которая приняла сильно больше. Вершинский прекрасно знал, как действует на человека это вещество, и знал, что моя вспышка агрессии – лишь дело времени. И хотя я вешу меньше Вершинского, ему со мной было бы не справиться, в силу его возраста и принятого мной реликта. Вот он и вкатил себе реликт, когда я не видел.

Я вспомнил, как пуля отскочила от расчески, вспомнил, как у меня из кожи выскакивали хирургические скобы, вбитые Чернухой. Похоже, что стоит реликту попасть в кровь, он всему телу передает свои свойства, делает каждую клетку тела настолько же непробиваемой, как он сам. Это полностью объясняло, почему мне не удалось насадить Вершинского на гарпун, как жирную скумбрию на шампур. В его крови, как и в моей, был реликт. Вершинского он тоже побуждал к агрессии, как и меня, и ему, при выплесках адреналина, тоже нужно было прогонять через себя много воздуха, как турбине на повышенных оборотах.

Так мы и глядели друг на друга, дыша, как два быка, готовые сцепиться рогами из-за коровы. Вот только рога у Вершинского были сильно круче моих, мой одурманенный мозг понимал это, и не давал телу сигнала к атаке.

Наконец я продышался настолько, что меня совсем отпустило.

– Кажется, все, – пробормотал я.

– Оружия ему пока не давать, – спокойно произнес Вершинский. – Это последствия приема реликта, которым мне пришлось ставить Долговязого на ноги после ранений.

– Он и человека делает бронированным? – удивился Чучундра.

– Да. Пулей не прошибешь, – подтвердил Вершинский. – Но, кроме того, при выбросе даже малого количества адреналина в кровь, реликт тут же побуждает к почти неконтролируемой агрессии.

– Но вы его тоже приняли, Хай? – осторожно поинтересовалась Чернуха.

– Конечно. У меня тут двое непробиваемых салаг, без всякого опыта контроля, а мне что с ними прикажите делать? Пришлось истратить ценнейший ресурс и на себя. Но, надеюсь, не пожалею об этом.

– В каком смысле? – напрямик спросил Бодрый.

– В самом прямом. Само существование реликта является тайной. И не просто тайной, а тайной, которую из живых теперь знаю лишь я и вы. О свойствах реликта, как и о нем самом, в наше время неизвестно вообще никому. О сохранении этой тайны позаботились очень мощные силы, суть которых я сам не до конца понимаю. Возможно, кто-то из вас когда-нибудь докопается до истины. Но сейчас есть задачи важнее.

– Твари в океане, – произнес я.

– Да. – Вершинский кивнул. – Много десятилетий я пытаюсь хоть как-то проредить их численность. Я создал отряд охотников, под моим руководством построены заводы, на которых делают необходимую для охоты технику. Но наших сил, не малых, надо признать, хватает лишь для обороны. Мы кое где отвоевали побережье, смогли взять под частичный контроль Средиземное море. Но этого мало. Нужен настоящий, полноценный штурм бездны. И, на мой взгляд, без применения реликта он невозможен.

– Что вам мешало создать непобедимый отряд подводных бойцов? – удивилась Чернуха. – Дали бы им реликт, и отправили бы крошить биотехов…

– Вот это и помешало. – Он ткнул в мою сторону стволом карабина, из которого угрожающе торчал наконечник гарпуна. – Поначалу я считал, что реликт – это только броня. От Альбиноса мне достались четыре батипална с броней из реликта и вот эта расческа. Ничего больше. Как-то раз, во время шторма, после доброй драки с тварями, я вернулся на борт батиплана с приличной раной. Кровь попала на корпус, и тогда я узнал, что реликт – не только броня, но и мощнейший стимулятор, регенератор, а так же причина неконтролируемой агрессии. Я превратился в зверя, и убил двоих человек, находившихся со мной на борту. И больше я реликт не применял никогда. А батипланы с броней, в виде тончайшего напыления из реликта, почти не использовал. А если использовал, на борту находился лишь я сам, и никого больше. Тогда я не нашел людей настолько мне верных, что им можно было бы доверить эту тайну. Но вы – дело другое. Вас даже не обязательно связывать клятвой. Вы мне обязаны настолько многим, что, я надеюсь, добровольно станете эту тайну хранить.

– Я точно впишусь! – заявила Чернуха.

– Я бы за вами и так пошел на край света, – поддержал ее Бодрый.

– Я подавно, – поддакнул Чучундра. – Можете из моей шкуры хоть причальный канат сплести, буду рад.

– Вы спасли Чайку. – Я тоже решил при всех сообщить о своих намерениях. – И теперь моя жизнь принадлежит вам.

– Вот и отлично, – спокойным тоном ответил Вершинский. – Теперь нам надо срочно опустить Чайку в колодец. Долговязый в этом участвовать не будет, потому что если у него от эмоций скакнет адреналин, нам придется снова его успокаивать, а времени на это нет. Если Чайка очнется не в колодце, она тут разнесет нахрен все. И никто из нас не сможет ее остановить, потому что она приняла самую большую дозу реликта.

Я думал, меня свяжут, но ничего такого Вершинский предпринимать не стал, а велел мне прогуляться до разрушенной части поселка и обратно, подышать воздухом. Последнее, кстати, он не в фигуральном смысле советовал, а мне действительно надо было глубоко дышать каждый раз, когда накатывали уже знакомые адреналиновые ощущения.

Когда я спускался с пригорка, алый круг солнца коснулся нижнем краем черты морского горизонта, и начал быстро за нее погружаться. Стремительно наступали короткие местные сумерки, над головой в темнеющем небе начали зажигаться первые звезды, и первые сверчки завели серебристые трели в зарослях полыни на склоне. Бриз быстро выметал остатки духоты и жары, словно спешил замести за собой все следы жуткого прошедшего дня. Я шагал налегке, не было при мне ни оружия, кроме зазубренного водолазного ножа, ни боевого каркаса, ни карабина, ни верного ракетного ружья. Вершинский приказал мне оставаться безоружным, пока весь реликт не выйдет из моего организма. И обижаться тут было решительно не на что. Я сам не хотел ни новых приступов агрессии, ни, тем более, их последствий. И о Ксюше я старался тоже не думать, по тем же причинам.

Внизу стало ясно, что в поселке уже догорело все, что могло гореть. Целых строений не осталось вовсе, в темнеющее небо торчали покосившиеся обугленные бревна. Под ноги тоже надо было смотреть внимательно, чтобы не напороться на гвоздь. Но у меня не было фонаря, и я уж было решил дальше не выдвигаться, но тут меня одолело столь сильное любопытство, что я не смог с ним совладать. Мне страсть как захотелось выяснить, насколько сильно изменил мое тело реликт. Ведь, если я Вершинского не смог проткнуть гарпуном, то и мне не страшны торчащие из досок гвозди. Однако я был далек от мысли пуститься бежать бегом через руины. Вместо этого я осторожно двинулся вперед, ощупывая подошвами ботинок почву под ногами, и вскоре нашел доску с гвоздями.

Подняв ее, я для начала потыкал в железное острие пальцем, но, не ощутив боли нажал сильнее. Потом сильнее, сильнее, и так давил, пока торчащий из доски гвоздь не начал вылезать шляпкой из древесины.

– Хрена се! – не удержался я от восклицания вслух. – Если научиться себя контролировать, полезная ведь штука.

Наигравшись с гвоздями, я вытащил из ножен на поясе зазубренный водолазный нож и, уже смелее, полоснул себя по тыльной стороне ладони. Результат оказался нулевым. Ни боли, ни раны. А вот звук меня поразил. Он был не таким, как если бы я по камню провел лезвием, или по броневому листу, а оказался самым обычным, каким и должен быть звук скользящего по человеческой коже ножа.

Окончательно набравшись смелости, я присел на корточки, упер нож рукояткой в утоптанную землю и со всей силы хлопнул ладонью по острию. И ничего. Я даже удара не ощутил, словно вся кинетическая энергия, как о том и говорил Вершинский, просто утекла неизвестно куда или неизвестно во что преобразилась.

Я и так находился под впечатлением от произошедших событий, но это меня вообще выбило из равновесия. Я вдруг представил, что было бы, если бы я всех, кто сейчас в поселке, убил, забрал бы у Вершинского расческу, никому бы ничего не рассказал, и стал бы единственным на Земле неуязвимым человеком. Я бы мог, к примеру, найти место на побережье, куда власть Метрополии не особо дотягивается, и где правят бандитские группировки, всех там без труда перебить и установить полное господство над территорией любого размера.

Но стоило моей фантазии разыграться, я тут же понял, что не все так уж просто. Если задаться целью меня остановить, то ничего особо сложного в этом нет. Достаточно сделать сетку из тонких тросов, поймать меня ей, посадить в какую-нибудь бронированную бочку и дождаться, когда реликт выйдет из организма. А там уже делай со мной, что хочешь.

Такая перспектива здорово меня остудила, я снова начал глубоко дышать, и через минуту меня уже полностью отпустило.

– Эй, Долговязый! – раздался сверху голос Чернухи. – Где ты там? Возвращайся, Хай зовет.

Я поднялся на ноги, сунул водолазный нож в ножны и побрел вверх по склону. Стало уже совсем темно, над головой набирал яркость пылающий Млечный Путь, словно кто-то рассыпал алмазную крошку по небу. В зарослях полыни я заметил двух светлячков. Лесистый восточный горизонт озарился тонкой полоской света – это означало, что скоро взойдет луна.