Я знал, что лучший выстрел всегда тот, которого сам не ждешь. Когда выжимаешь спусковую пластину, а оно вдруг – бах! Если же к выстрелу готовишься, то тело на рефлексах, помимо воли, пытается как-то компенсировать предполагаемую отдачу: то плечом вперед дернет, то руку напряжет, чтобы ствол удержать от ухода вверх. А это уже все, не выстрел, а смех один. Но в моей ситуации я выстрела ждал совершенно осознанно. Во-первых, дистанция до цели была такой маленькой, что хрен промахнешься. Во-вторых, меня больше заботило, стоит карабин на предохранителе или нет.

Поэтому я выжал спусковую пластину, наверное, чересчур резко, да только не было смысла сетовать по этому поводу, потому что карабин все равно не выстрелил. Раздался едва слышный щелчок электронного шнеллера, и все, ничего больше, гарпун остался в стволе.

Я выдохнул. Вообще-то, результат был вполне логичным. Такой опытный воин, как Вершинский, не кинул бы карабин в отсек гравилета, не включив предохранитель. Но попробовать стоило. Отрицательный результат – тоже результат. Хотя я бы сейчас предпочел положительный. Хотя бы по той причине, что Дохтер продолжал осторожно продвигаться к развороченным останкам гравилета, держа наготове ракетное ружье, прислушиваясь к каждому звуку вокруг. А у меня в руках только тяжелый предмет. Но я понимал, что в рукопашной с Дохтером, если я попытаюсь его прикладом по башке огреть, шансов у меня мало. Хотя бы из-за разнице в массе. Не было у меня иллюзий по этому поводу. Много раз я видел, как в мальчишеских потасовках побеждал не тот, кто лучше стоял на ногах или быстрее двигался, а банально тот, кто заметно выигрывал в массе тела. Дохтер весил килограммов девяносто, а я едва пятьдесят, это если вместе с трусами и курткой.

Но тут мой взгляд остановился на полированном наконечнике гарпуна, торчащего из ствола. Острый, как бритва, из первосортной легированной стали, похожий скорее на хирургический инструмент, чем на грубое оружие, шириной с мою ладонь, хищно изогнутый к острию, он даже в пыли и дыму опасно поблескивал и скалился режущей кромкой. Гарпун, сам по себе, был оружием. Даже без карабина.

Я вспомнил, как в детстве меня удивила реакция огромной бездомной собаки на кошку. Собака не то что в два раза больше кошки весила, а на порядок превышала ее в массе, но когда кошка зашипела, выгнула спину и показала когти, собака отступила. Потому что когти – штука страшная. Даже если ты намного легче противника.

Я вынул из боевого каркаса один из оставшихся там гарпунов, и взвесил в руке, прикидывая баланс. Он был сильно перетянут в сторону наконечника, а значит, сохранит стабильность гарпуна на траектории, если его бросить в спину Дохтера. Тупо, как копье. Но для такого броска дистанция была уже великовата. К тому же копье лучше кидать с разбегу, тогда скорость броска приплюсуется к моей скорости, и толку будет больше.

Я пристегнул карабин к боевому каркасу, сделал несколько глубоких вдохов, поудобнее перехватил гарпун, и рванул вперед.

Видно еще был плохо, но я мчался изо всех сил, и фигура Дохтера начала четче прорисовываться из размытого силуэта. Это определенно был он. Я поднял руку с гарпуном, еще прибавил ходу, и был готов метнуть импровизированное копье, когда мне под ногу подвернулась одна из валявшихся по всюду досок.

Все произошло так стремительно, так неожиданно, так невпопад, что я вообще никак не успел среагировать, и растянулся на земле метрах в десяти позади Дохтера, едва не разрубив сам себе лицо наконечником гарпуна.

Дохтер, естественно, обернулся, и наши взгляды встретились. Мимика на его лице изобразила богатую гамму чувств, начиная от крайнего испуга когда он представил, чтобы с ним произошло, если бы я не споткнулся, заканчивая пылающим торжеством, когда он понял, что в данный момент полностью контролирует ситуацию. Он растянул губы в зловещей улыбке и поднял ствол ракетного ружья.

Первой моей мыслью было перекатом уйти в сторону, а затем уже, прикрывшись остатками стен от прямого выстрела, думать, как поступить дальше. Но в следующий миг стало ясно, что доска, о которую я споткнулся, валялась тут не одна, что я находился в самой гуще обломков одного из разрушенных взрывом бараков. Я лишь мельком окинул взглядом доступное для наблюдения пространство, и ужаснулся, сколько вокруг огромных гвоздей торчало из досок остриями вверх. Чудом было, что я ни на один из них не напоролся, когда рвался в атаку, не видя ничего, кроме широкой спины Дохтера. Но теперь у меня идей кататься тут точно не было. Даже бегать тут нужно было, внимательно глядя под ноги.

А что еще делать? Вскочить? Так на это понадобится столько времени, что Дохтер точно успеет пробить мне грудь ракетой. Она прошибет меня навылет, и рванет далеко позади, когда сработает замедлитель, или когда ее траектория соприкоснется с землей.

Но если не вставать? Я вдруг со всей ясностью осознал, что, вопреки всем рефлексам, это и есть выигрышная стратегия. Не вставать! Ведь Дохтер не сможет в меня выстрелить, пока я лежу на земле. Нас разделяло меньше десятка метров, и если ракета рванет, пробив меня и врезавшись в землю, Дохтеру тоже не поздоровится. Его не только моими кишками заляпает, но и как следует приложит ударной волной, камнями и досками, из которых угрожающе торчат гвозди. Для выстрела по лежачему безопасное расстояние составляет не меньше двадцати пяти метров, а лучше все тридцать.

Дохтер тоже это понимал, а потому, выждав пару секунд, и сообразив, что у меня на уме, рванул на север, в гору, чтобы разорвать дистанцию. Пытаться метнуть ему в спину гарпун из моей позы было бессмысленно, а потому я схватил ближайшую ко мне доску с гвоздями и швырнул ее Дохтеру в ноги.

Бросок получился на редкость удачным – один из гвоздей попал острием Дохтеру в левую лодыжку, тот взвыл от боли, опустил ствол ружья, рывком выдрал острие из ноги, и прицельно кинул доску в меня. Но я ее видел, и без труда сбил с намеченной траектории ударом гарпуна.

Дохтер, прихрамывая, снова пустился в гору. Для него было жизненно важно увеличить расстояние между нами. А я не мог ему воспрепятствовать, потому что, стоило мне вскочить на ноги, я бы стал легкой и безопасной мишенью для выстрела из ракетного ружья. Мне оставалось только встать на четвереньки, и огибая доски, тоже двигаться на север. С учетом хромоты Дохтера мне удавалось хоть немного растянуть время, не давая дистанции увеличиваться стремительно.

Дохтер на бегу обернулся, думая, как поступить, и принял единственно верное для него решение. Он вскинул ствол ружья и пульнул ракетой так, чтобы она рванула метрах в десяти у меня за спиной. Я все понял еще до выстрела, но ничего не мог с этим поделать. Полыхнула вспышка стартового заряда, ракета вылетела из ствола и с воем пронеслась над моей головой. Позади меня рвануло так, что на миг мир поплыл перед глазами, а по телу десятками кнутов ударила настолько острая боль, что я не выдержал и закричал. Но тут же поднятая взрывом пыль забила мне нос и рот, я закашлялся, и меня вырвало съеденной утром рыбой.

Когда пыль рассеялась, я увидел, что Дохтер уже переломил ружье, и достает из кармана новую ракету, чтобы снарядить оружие для второго выстрела. Мне было совершенно ясно, что нового взрыва мне не пережить. А переживу второй, меня третий угробит. Я грешным делом подумал отползти в укрытие, но мне в спину и в правое бедро впились гвоздями две доски, заметно ограничив мою мобильность.

В общем, я попал в совершенно безвыходное положение. Наверное, впервые в жизни. Я уже думал подняться во весь рост, чтобы принять смерть не на карачках, но тут другая мысль вспышкой пронзила мой мозг. Я отложил гарпун, сорвал с каркаса снаряженный карабин, и направил его на Дохтера.

Вот он сдрейфил сразу! Он же не знал, что я представления не имею, как привести оружие в боеспособное состояние. Его взгляд вперился в хищно сверкающий наконечник, лицо побледнело, рот раскрылся, а ракета, которую он достал из кармана, выскользнула из пальцев, упала на землю и скатилась по склону в мою сторону.

Но это не могло длиться долго. Если я не выстрелю еще пару секунд, Дохтер поймет, что у меня что-то заклинило, и тут же пустит в ход ракетное ружье. Я надеялся лишь на свойственную Дохтеру трусость, и она меня не подвела – он рванул вверх по склону, сильно прихрамывая, и петляя, как заяц, чтобы затруднить мне возможность точного выстрела. Он не оглядывался, и это дало мне возможность выдернуть доску из ноги. До доски, впившейся гвоздями в спину, я дотянуться рукой не смог, поэтому мне пришлось использовать другую палку, как рычаг. Боль была адская, у меня слезы из глаз ручьем покатились, но все же я доску выдернул, и стало полегче.

Между тем Дохтер взобрался на отрог холма, и двинулся по нему, почти скрывшись из виду в дыму и пыли. Я едва различал его мечущуюся фигуру, и боялся, что если он сейчас опомнится и начнет по мне палить издалека, пусть и не прицельно, мне тут точно не поздоровится.

По большому счету, у меня было два пути. Первый – попытаться найти укрытие. Но какой в этом смысл? Только тянуть время. Второй – достать Дохтера, прикончить его, дать возможность Вершинскому сесть и воспользоваться операционным роботом для спасения Ксюши. Другими словами, выбора у меня не было. Только вперед. Но при этом нельзя расслабляться, а то легко можно было ракету в башку получить.

Я вскочил, едва снова не взвыв от боли и, припадая на раненную ногу, бросился за Дохтером. Больше всего я боялся, что он обернется, увидит меня в полный рост, и всадит мне ракету в грудину. Но его так напугал отточенный наконечник гарпуна, что он продолжал петлять и метаться. Это было мне очень на руку. У Дохтера была ранена левая лодыжка, у меня правое бедро, но он был напуган, а я предельно зол, что давало мне мотивационное преимущество. К тому же я не выписывал кренделя, пер напрямик, а прямая линия, как известно, короче ломанной. В результате я хоть и медленно, догонял Дохтера, оставляя ему все меньше шансов на выстрел. Я стремился к патовой ситуации, когда мое неумение снять карабин с предохранителя будет полностью компенсировано невозможностью для Дохтера стрелять ракетой с короткой дистанции. А дальше разберемся, дьявол бы его забрал.

По пути я подобрал оброненную Дохтером ракету и сунул в карман. Ружья у меня не было, но мы с Ксюшей давно придумали способ, которым можно и без выстрела активировать запал, и использовать ракету в качестве замены ручной гранате.

Бедро у меня болело дико, штанина пропиталась кровью – видимо один из гвоздей задел довольно крупный сосуд. Все это вынимало силы, а может и потеря крови сказывалась. Мне показалось, что рана лодыжки у Дохтера менее серьезная, чем у меня. Дистанция сокращалась все медленнее, а сил у меня оставалось все меньше.

И тут Дохтер обернулся и увидел меня. Он не мешкая вскинул ружье и пальнул ракетой, но я кинулся на землю сразу, как только увидел его затравленный взгляд. В результате снаряд пронесся надо мной и рванул далеко за спиной. Тут, на отроге холма, не было ни камней, ни досок, грунт был ровным и в какой-то мере даже мягким – известковая пыль, поросшая невысокой полынью и ковылем. Это давало мне намного больше возможностей для маневра, хотя проделывать все это с пробитой спиной и ногой – то еще удовольствие.

Видимость тут была значительно лучше, потому что пыль от взрывов уже порядком осела, а дым стелился ниже, вдоль склона. До меня вдруг дошло, что если Дохтер поднимется еще выше, то вообще выйдет из зоны запыленности, и его с гравилета заметит Вершинский. По детям он стрелять не станет, это понятно, но вот Дохтера без затей нахлобучит, это уж как выпить дать.

Пальнув в меня, Дохтер переломил ружье и начал снаряжать его новой ракетой. Он это делал очень неловко, что дало мне возможность вскочить на ноги, и, стиснув зубы от боли, еще немного сократить дистанцию. Когда замок ружья клацнул, я снова бросился на землю, метрах в десяти от Дохтера, даже меньше. Он держал меня на прицеле, но не мог выстрелить, пока я распластался на грунте, как камбала на дне. Наши взгляды скрестились, как у древних ковбоев во время дуэли. Дохтер чуть поднял ствол, видимо, намереваясь повторить свой недавний удачный трюк – выстрелить дальше, в опасной близости от меня, но в безопасной от себя. Но, подумав, стрелять не стал. Скорее всего понял, что там ему помогли раскиданные всюду доски с гвоздями, а тут взрыв только пыль поднимет, и не причинит мне вреда. К тому же Дохтер не мог прихватить с собой очень уж много ракет, он неизбежно вынужден был их экономить.

Наша игра в гляделки затянулась, а мне надо было выдавить Дохтера из пылевого облака под прицел Вершинского. Чтобы придать противнику ускорения, я из положения лежа снова прицелился в него из гарпунного карабина. Но на это раз я решил не делать это вхолостую. На цевье карабина было всего восемь кнопок, и я подумал, что, нажимая их по очереди, я в конце концов неизбежно наткнусь на кнопку предохранителя и приведу оружие в боеспособное состояние. Чтобы не путаться, я решил начать с дальней от себя кнопки. Но только я ее нажал, сразу стало ясно, что это не предохранитель, потому что перед моим лицом расцвел веер азимутов голографического прицела.

Это Дохтера моментально деморализовало. Если он и думал до этого, что я не могу справиться с карабином и выстрелить из него, то теперь уверенности в этом поубавилось сильно. Ход мысли был ясен – если я знаю, как прицел включить, то и с другими органами управления разобрался. Увидев включенный прицел, Дохтер так сдрейфил, что снова показал мне спину, и, петляя, принялся удаляться вверх по отрогу. Я улыбнулся. Еще пара секунд, и его станет видно ос гравилета. В какой-то мере это меня даже расстроило. Вершинский без затей пристрелит его, а я бы сам хотел Дохтеру кишки выпустить.

Между тем, как я и ожидал, страх выгнал Дохтера наверх, и он выскочил из спасительной пылевой завесы. При этом он через плечо то и дело поглядывал на меня, чтобы я не поднялся и не разорвал дистанцию. Он надеялся оторваться от меня метров на тридцать, и прицельно накрыть ракетой. И тут меня уже поза камбалы не спасет.

Но стоило Дохтеру оказаться вне облака пыли, Вершинский его заметил, и дал по нему очередь из бортового пулемета. Пули прошли метрах в пяти от ног Дохтера, подняв высокие фонтаны известковой пыли. Я сначала не понял, почему Вершинский не ударил ракетой, но потом сообразил, что он не видит меня в пыли, не знает, где я и как далеко от противника, боится зацепить меня взрывом, поэтому использует пулемет.

Тут у Дохтера началась паника. Он понял, что из пылевого облака ему выскакивать точно нельзя, дернулся сначала ко мне, вниз по отрогу, потом понял, что это не в его интересах, и, кубарем скатившись ниже, рванул вдоль отрога обратно к поселку. При этом гребень прикрыл Дохтера и от меня, и от пуль Вершинского. Однако, мне это скорее было на руку, потому что Дохтер не мог меня видеть, а это давало мне широчайший простор для маневра.

В первый момент я чуть было не рванул прямо за Дохтером, но потом сообразил, что стоит мне оказаться на гребне отрога, я стану отличной мишенью. Я не стал переваливать через него, а тоже бросился вниз, но по другую сторону от гребня, чтобы Дохтер меня не видел. На бегу, чтобы не мельтешило в глазах, я выключил прицел карабина. Боль в бедре сделалась тупой, отдавалась во все тело, а от потери крови у меня начало шуметь в глазах. Сердце работало как-то странно, меняя ритм, и это меня беспокоило. Дыхание тожесбилось быстрее, чем я ожидал. Пришлось сбавить темп, улечься на землю и, прикрывшись полынью, заглянуть через гребень отрога.

Дохтера я сразу увидел, не смотря на дымовую завесу. Нас разделяло чуть больше тридцати метров. Он отстал, и теперь мне достаточно было просто скатиться с отрога, чтобы оказаться перед противником. Но, прежде, чем это сделать, я включил прицел, навел его на Дохтера и попробовал вторую кнопку. К сожалению, сразу стало понятно, что и это не предохранитель, так как кнопка включила систему адаптации эргономики. Удобно кстати, и я чуть укоротил приклад и сдвинул цевье на себя, но больше времени терять было нельзя. Я выключил прицел, прицепил карабин к каркасу, чтобы не порезаться о наконечник гарпуна, и кубарем бросился вниз по склону.

Боль тут же ударила по всему телу, известковая пыль налипла на пропитанную кровью штанину. Дохтер тоже увидел меня на белесом склоне отрога, вскинул было ружье, но было уже слишком поздно. Нас разделяло метров пятнадцать, и я прыгнул изо всех сил, чтобы еще сократить расстояние. Приземление после прыжка далось мне плохо, я оступился, подвернул раненную лодыжку до хруста, вскрикнул, еще пролетел кубарем, и распластался почти у самых ног Дохтера.

Он не стал мешкать, перехватил ружье, и попытался ударить меня в лоб прикладом, но я подставил руки, убрал голову, и перекатом ушел метра на два в сторону. Попытался отстегнуть карабин с каркаса, но не успел – Дохтер снова кинулся на меня. Гарпун достать было проще, я вырвал его из гнезда, перехватил, как копье, и ткнул в сторону Дохтера наконечником.

– А что ты на такой зонд скажешь? – прошипел я, едва не теряя сознание от боли и потери крови. – Хочешь, я тебе его засажу, как ты Ксюше?

Но встать я не мог. Стоит мне оказаться на ногах, Дохтер тут же пальнет в меня ракетой, ничем не рискуя. С такого близкого расстояния она прошибет мое тело на вылет, и пролетит еще метров сорок, прежде чем войдет в склон за моей спиной и взорвется.

– Щенок! – Дохтер сплюнул, и начал меня обходить, пользуясь моей пониженной мобильностью.

Ствол ружья он с меня не спускал, думал, что у меня сдадут нервы, и я вскочу на ноги. Но я лишь вертелся на месте, чтобы все время быть лицом к противнику. Наконец, он ринулся в атаку, но я чуть привстал и метнул гарпун Дохтеру в брюхо. Ему пришлось развернуть корпус, но лезвие все равно его вскользь зацепило, распороло ветровку и бок. Крови брызнуло много, ее алые пятна отлично были видны на склоне, засыпанном известковой пылью. Дохтер вскрикнул, но в несколько шагов все же достиг меня и так приложил мне прикладом в челюсть, что у меня в глазах потемнело.

Но лежачее положение дает свои преимущества, главное из которых – отсутствие необходимости удерживать равновесие. Я уперся ладонями в грунт, согнул колено, и пнул Дохтера в пах левой ногой. Такой удар, да еще когда упрешься спиной в землю, да еще снизу вверх, дорогого стоит. Дохтер аж ногами от земли оторвался сантиметра на два, взвыл, согнулся пополам, и задницей рухнул на землю. От такого приземления его палец непроизвольно прижал спусковую пластину ружья, оно выстрелило, пустив ракету под сорок пять градусов.

Такого развития ситуации Дохтер не ожидал. Ему нужно было секунды три, чтобы перезарядить ружье, но я, получив возможность вскочить в полный рост, не собирался ему давать ни малейшей форы. Прыгнув с места, я принялся молотить Дохтера ногами, куда придется. Он отбивался, подставляя под мои удары ружье, я лупил в металл, но боли почти не чувствовал. Она была такой сильной, что уже перевалила некий порог возможности восприятия. Вот только толку от моих ударов было немного. Дохтер извернулся, и мощно пнул меня в раненное бедро. Я взвыл от боли и рухнул на правое колено. Воспользовавшись моментом, Дохтер вскочил, и, все еще не в силах разогнуться, бросился наутек в сторону поселка, на ходу доставая из кармана ракету.

Я, не долго думая, сорвал с каркаса карабин и включил прицел. Мне пришло в голову, что я зря начал пробовать кнопки с дальней от себя. Предохранитель, скорее всего, наоборот, мог быть ближней к стрелку кнопкой. Я нажал ее, и тут же выругался от разочарования – она тоже не была предохранителем, а лишь включала лазерный целеуказатель.

Дохтер продолжал удаляться, и мне нельзя было тратить время даром. Пришлось вскочить. Не в силах встать на вывихнутую лодыжку, прыгая на одной ноге, я попытаться сократить дистанцию до безопасной. Дохтер тоже бегал не быстро – и на левую лодыжку припадал, и мое попадание по яйцам скрутило его в бараний рог, не давая разогнуться.

Он переломил ружье, сунул в казенник ракету, закрыл замок, обернулся… У меня мелькнула мысль, что пришел мой конец, потому что ничего не мешало Дохтеру прицельно пальнуть в меня, но вторая моя мысль оказалась куда более продуктивной. Я понял, что зря сетовал на крайнюю кнопку, включающую лазерный целеуказатель. Ох, как зря! Ведь лазер, по сути, сам по себе – оружие. Конечно, таким лазером, какой установлен на карабине, не разрежешь человека пополам, но у меня и не было такой задачи на данный момент.

Когда Дохтер развернулся ко мне всем телом и вскинул ружье к плечу, я включил голографический прицел, и по нему направил лазер точно в лицо противника. Дохтер тут же зажмурился, но прицельно стрелять с закрытыми глазами сложно, а открыть их, когда тебе в лицо светят достаточно мощным лазером, тоже не выйдет.

И все же он пальнул наугад. Или нечаянно. Так или иначе, промахнулся он не сильно – ракета прошла в полуметре правее меня, и рванула далеко за спиной. Ружье снова опустело, и это снова дало мне шанс.

Только теперь я не собирался ни пытаться разорвать дистанцию, прыгая на одной ноге, ни искать этот проклятый предохранитель. Я достал из кармана оброненную Дохтером ракету, бросил себе под ноги, и одним ударом приклада отбил у нее стартовый заряд. Внутри, я знал, от размыкания с зарядом сработала защелка, приводящая взрыватель во взведенное состояние.

Дальше проще – я схватил ракету, повернул кольцо замедлителя на три секунды и метнул в Дохтера. Ракета, кувыркаясь, описала в воздухе дугу, упала на грунт, прокатилась еще немного по склону, и рванула метрах в пяти от Дохтера, мигом скрыв его от меня за столбом взметнувшейся пыли.

Я знал, что взрыв ракеты хотя и смертельно опасен на таком расстоянии, не всегда убивает мгновенно, да и не всегда причиняет смертельные ранения. Мне очень не хотелось, чтобы Дохтер, если он уцелел, шарахнул бы в меня ракетой, когда пыль осядет. Поэтому, используя карабин, как костыль, я принялся огибать место взрыва по дуге. И секунд через двадцать увидел Дохтера.

Его довольно далеко откинуло взрывом, прямо туда, куда я бросил первый гарпун. И теперь этот гарпун Дохтер крепко сжимал двумя руками, и с ним, пошатываясь, как пьяный, от контузии и ранений, он пер на меня. Зрелище было жутким, Дохтера сильно посекло осколками, его грудь и живот были в крови, и видно было, как из трех крупных ран кровь льется заметными струйками. В лицо ему тоже что-то попало – под правым глазом кожу сняло до черепа. Все это делало Дохтера очень похожим на зомби из фильма.

Гарпун, это вам не ракетное ружье. От бритвенно острого наконечника руками уже не прикроешься. Я перехватил карабин так, чтобы бить гарпуном, как штыком, но понял, что затея не очень. Длины это не добавляло, а вот масса карабина мешала, и рубящих ударов им не нанести. Пришлось откинуть оружие и вытащить из боевого каркаса один из трех оставшихся гарпунов.

Я тоже перехватил его двумя руками, как секиру, и первым нанес удар, когда Дохтер приблизился. Наши импровизированные топоры со звоном скрестились, и мы принялись молотить друг друга, еле стоя на ногах. Из-за того, что мы оба были без сил, удары получались редкими, но я лично сдаваться не собирался. Звон стоял на всю округу, и краем глаза я разглядел, как из-за уцелевших строений выходят пацаны с ракетными ружьями.

Их было всего шестеро, или уцелело шестеро. Вся армия Дохтера, выставленная против нас с Вершинским. Но никто из них не осмелился вмешиваться в наш поединок. Они опустили ружья и раскрыв рты глазели, как мы рубимся на гарпунах. Зрелище было, наверное, то еще.

Поначалу я потеснил Дохтера, но он, не смотря на страшные раны, все же стоял на двух ногах, а я на одной. И силы быстро меня покидали. В результате уже через полминуты отчаянной схватки Дохтер начал меня теснить в сторону обрыва. Это было плохо. Драться на краю карьера у меня не было ни малейшего желания, так как скакать по узкой кромке на одной ноге – дело довольно опасное. Стоит чуть потерять равновесие, и полетишь вниз. Дохтер это понимал, и хотя я несколько раз пытался перехватить инициативу боя, у меня это не получалось. Дохтер не давал себя обойти, его гарпун несколько раз просвистел лезвием у самого моего лица, а мне противника толком достать еще ни разу не удалось.

Через минуту он все же вытеснил меня к самому краю карьера, на то место, которое мы с Ксюшей называли своим. Стена, кромка. В какую сторону ни упади, все равно крышка. А у меня правое бедро уже сводило судорогой от боли, и на правую лодыжку не наступить. Я мог прыгать только на одной ноге, и понимал, что мне так долго не продержаться.

Зато мы вышли из дымовой завесы, и Вершинский увидел нас обоих, рубящихся на самом краю, как двое рыцарей на крепостной стене. Его гравилет висел всего метрах в ста к югу от нас, но выстрелить в Дохтера, не зацепив меня, Вершинский боялся. Ксюша бы смогла, я знал, и меткости бы у нее хватило. Но она истекала кровью в отсеке, и это хоть и приводило меня в отчаяние, но и сил добавляло.

Решив все же перехватить инициативу, я провел пару колющих выпадов, но отсутствие равновесия помешало сделать их достаточно длинными, и Дохтер без особого труда их отбил, провел контратаку, и распорол мне левое плечо. Я вскрикнул от боли, и едва не сорвался с обрыва. Дохтер метнулся, чтобы меня добить, пока я балансировал, но я сделал рывок вперед, рухнул на колени, и всадил наконечник своего гарпуна глубоко Дохтеру в выставленную правую ногу. Он вскрикнул, отшатнулся назад, но наступить на пробитую ногу уже не смог, я повредил не только мышцу, но и кость. В результате он тоже оказался на коленях, и мы продолжили рубку в таком положении.

Но тут уже я получил преимущество. Когда бьешься, стоя на коленях, работать приходится всем корпусом, а Дохтеру в этом мешали многочисленные осколочные раны на животе и груди. К тому же кровь он терял быстрее меня, и это все больше сказывалось на его скорости.

Наконец, мне удалось его тоже достать в правую руку. Он перехватил гарпун левой, но ловко ей работать не получалось, в результате чего я провел еще две хороших атаки, зацепив Дохтеру плечо и грудь. Это его разозлило, на что я и рассчитывал. Он взревел, как медведь, и занес гарпун над головой, пытаясь поразить меня мощным рубящим ударом сверху. Но я не стал его отражать. Я решил поставить на собственное преимущество в скорости, сделал быстрый тычок, и вонзил наконечник гарпуна Дохтеру ниже подбородка.

Руки Дохтера так и замерли в верхней мертвой точке. Мой гарпун, почти не встретив сопротивления, вошел в шею, перерубил ее вместе с верхними позвонками, и полностью отсек Дохтеру голову. Он выпустил из руки гарпун, и тот, блеснув, как уходящая в глубину рыбка, устремился с обрыва. Из обрубка шеи толчками ударили вверх две кровавых струи, облив меня алым душем с головы до ног. Тело Дохтера медленно завалилось на спину и задергалось в конвульсиях.

А у меня так голова кружилась от приложенных усилий и потери крови, что я просто лег на спину, прекрасно зная, что не смогу сам перебраться с кромки в поселок. По мне скользнула тень гравилета – это Вершинский направил машину на посадку возле колодца.