Вершинский поднял гравилет выше. Земля, похожая на лоскутное одеяло, мелькала проеме люка, подернутая белесой дымкой от догоравшей сухой травы у дороги. Но вместо того, чтобы устремить машину к нашему поселку, Вершинский продолжил дугу и ушел с нужного курса.

– Теперь можем смело маневрировать по высоте, – сообщил Вершинский. – Но нам понадобится еще один гравилет.

– Что? – я всполошился.

– Что слышал, салага. Я не смогу эффективно управлять боевой машиной, когда на борту раненная. Поэтому ты останешься в кабине этого гравилета, а я пересяду в один из тех, что сейчас уходят по ветру на восток.

– Но я управлять не умею!

– Тебе и не надо. Будешь аккуратно маневрировать и создавать видимость боевого присутствия. Дам команду, начнешь стрелять. Только не по людям, дьявол бы забрал вашего Дохтера.

Он подтянул рычаг, и мы начали быстро набирать высоту. У меня дух захватило и защекотало глубоко в животе.

– Сюда полезай! – приказал Вершинский.

Я перебрался из десантного отсека в кресло второго пилота, ощущая, как заложило уши от перепада давлений.

– Вот это сектор тяги турбин, – показал Вершинский на два рычага. – Две ручки, правая турбина и левая. Вперед больше ходу, назад меньше. Аккуратно с ними. Это понятно?

– Да.

– Разность тяги турбин для поворота вокруг оси можно более точно задавать педалями. Давишь левую, нос машины уходит вправо, давишь правую, наоборот. Ходом ручки вперед и назад изменяешь тангаж и чуть меняешь тягу привода. Наклоняешь ручку вперед, гравилет уходит в пикирование, тянешь на себя, полого взмываешь с тангажем на хвост. Ручка влево, гравилет дает крен влево, и с этим креном боком уходит влево. Вправо, соответственно, наоборот. Этого тебе хватит, – под конец заявил Вершинский. – И надень гарнитуру, я организую связь.

Он нахлобучил мне на голову увесистую довоенную гарнитуру из металла и пластика. Я ее поправил, глянул на альтиметр и обомлел. Мы поднялись на полных три тысячи метров и продолжали набирать высоту. Далеко на востоке виднелась черная точка, примерно на нашем эшелоне. Постепенно в ней начал различаться силуэт дрейфующего гравилета. Одного из четырех уцелевших.

– У гравилетов потолок четыре тысячи метров, – пояснил Вершинский. – Привод Шерстюка мог бы поднять и выше, но там не хватит кислорода для работы водородных турбин, поэтому автопилот не дает набрать высоту больше этой ни при каких обстоятельствах. Чувствуешь, что дышать стало сложнее?

Я кивнул.

– Турбинам еще сложнее, – заверил меня Вершинский. – им больше воздуха нужно. Так что все гравилеты, которые мы запустили, стабилизировались на четырех тысячах метров. И один мы сейчас подберем. Держи курс на него, салага. Метрах в двухстах от гравилета уберешь тягу турбин в ноль.

Он переключил управление на меня.

Я так нервничал, что не обратил бы внимание на затрудненность дыхания, если бы Вершинский об этом не сказал. Но он сказал, и меня это ввергло в панику, сердце заколотилось, едва не выскакивая из груди. Вершинский же спокойно выбрался из кресла, и перелез в десантный отсек. У меня моментально вспотела и спина, и ладони, и голова закружилась, и волосы встали дыбом по всему телу. Большего страха я в жизни своей не испытывал.

Вершинский взял свой карабин, пристегнул к гарпуну шкотик, а боевой наконечник снял. Я сразу понял, что он задумал.

– Скорость сбавь до нуля! – приказал Вершинский.

Я потянул на себя оба рычага тяги, турбины перешли на басовитый, чуть похлопывающий гул. Нас окутало облако пара.

– Это турбины захлебываются водородом при недостатке воздуха, – объяснил Вершинский. – Подай рычаги чуть вперед, самую малость.

Я осторожно выдвинул рычаги. Турбины завыли гораздо стабильнее, забирая из атмосферы чуть больше необходимого им кислорода, без хлопков, а тяга почти не увеличилась.

– Отлично! – похвалил меня Вершинский, вскинул карабин к плечу и пальнул в дрейфующий гравилет.

Гарпун с хлопком преодолел расстояние, разделявшее две машины, пробил обшивку правее десантного люка, и застрял в пробоине, величиной с кулак. Вершинский подтянул шкотик, и через минуту оба гравилета встали борт в борт. Вершинский перекинул в десантный отсек дрейфующей машины сначала свой увесистый боевой каркас, затем карабин, потом перепрыгнул сам. От толчка гравилеты начали расходиться, Вершинский ловко перерубил шкотик кинжалом, и помахал мне рукой.

Странно, но когда я остался в кабине один, мне стало легче. Ушел страх ошибиться на глазах у Вершинского. Теперь я мог действовать намного аккуратнее, медленнее, не боясь насмешек. И это вселило в меня заметную долю уверенности.

– Как ты? – раздался в наушниках его голос.

– Живой, – ответил я.

– Я пойду ведущим, ты держись за мной, но не в кильватере, а чуть правее. Это место ведомого. Если что, я буду уходить в левый вираж, а ты в правый, чтобы избежать столкновения. Погоди, я только турбины запушу.

Я заметил, как Вершинский опустил рычаг привода до отказа, и его гравилет болванкой рухнул вниз, чтобы на скорости запустить турбины набегающим потоком воздуха. Пользуясь случаем, я осторожно и без спешки покачал ручку, меняя положение машины в пространстве, затем еще осторожнее, вывел вперед рычаги сектора тяги турбин и описал в воздухе широкий круг, работая одновременно ручкой и педалями.

Эмоции бушевали во мне, но теперь страх быстро уступал место нарастающей уверенности. У меня получалось! Пока Вершинский запускал турбины, я сделал пару аккуратных разворотов на малой скорости и даже сумел описать нечто похожее на «змейку». Если бы не умирающая Ксюша в десантном отсеке, я бы, пожалуй, испытал настоящий восторг от проделанного. А так мне было приятно совершить ради нее хотя бы маленький подвиг.

– Упражняешься? – раздался в наушниках голос Вершинского. – Молодец, получается.

Я развернул машину на месте, и увидел, как его гравилет поднимается к западу от меня, занимая тот же эшелон. Турбины уже работали, оставляя за собой едва заметные шлейфы пара.

– Тут дышать трудно, скоро в сон потянет, – напомнил Вершинский. – Давай снижаться, только без рывков. Сначала ручкой, и только если получается слишком полого, добавляй рычагом привода.

Вот этого можно было не уточнять. Я и так винил себя в произошедшем с Ксюшей, и знал, что к этому привели именно мои ошибки в пилотировании. Поэтому я не удостоил Вершинского ответом, а лишь потихоньку начал выводить ручку от себя, пустив машину в пологое пикирование.

– Так до вечера будем снижаться, – прокомментировал Вершинский. – Добавь рычагом привода.

Я добавил, ощущая, как кресло подо мной ушло вниз. Подправился. Управление рычагом привода почему-то давалось мне труднее всего.

Чуть увеличив тягу турбин, я сообщил Вершинскому, что могу двигаться быстрее, и вскоре мы оказались примерно в двух километрах от карьера, вне зоны досягаемости ракетных ружей

– Стоп! – скомандовал Вершинский.

Я сбросил скорость. Теперь турбины без труда работали на холостых оборотах, им вполне хватало для этого воздуха, они не парили и не хлопали, как на высоте четырех километров.

– Слушай план, – произнес Вершинский. – Я захожу на цель, отстреливаю часть боекомплекта ты за это время медленно движешься к карьеру. Если понадобится, я дам команду, и ты пальнешь ракетами по краю поселка. Прицел и ракеты активируются красным тумблером на уровне колена. Пуск с гашетки на ручке. Желтый тумблер активирует сброс бомб с той же гашетки на ручке.

– Вижу, – сообщил я.

– Ну и отлично. По моей команде сядешь на берег озера. Вот и все. Проще некуда.

Но у меня эта простота вызвала неприятное чувство. Так же просто на словах выглядел план Вершинского, согласно которому Ксюша на веревке должна была перетащить гравилет через Гору Циклопов.

Вершинский дал турбинам тяги, заложил эффектный вираж и направил гравилет к поселку в карьере. На подходе он пульнул ракетой, уложив ее за окраиной поселка, при этом подняв в воздух такой столб известковой пыли, что последствия взрыва было бы видно даже из города, если бы кому-то было оттуда смотреть.

– Подтягивайся, пусть увидят два гравилета, – приказал Вершинский.

Я аккуратно вывел ручки тяги в сектор среднего хода, подогнал гравилет ближе, снова убавил тягу до холостого хода, и завис метрах в ста левее Вершинского.

– Я же велел держаться правее меня! – пробурчал тот. – Ладно. Если что, я ухожу вправо, ты влево. Ручку влево, если из ружей начнут стрелять. Понял?

– Да!

– Левая рука та, в которой ты ложку не держишь, – с иронией добавил Вершинский.

Сначала я обиделся, потом понял, что он прав. Нужно было зафиксировать мое внимание на этом, раз я уже один раз допустил ошибку с выбором стороны. От лагеря нас отделяло метров шестьсот, а это уже, действительно, опасная дистанция, могут ракетой достать. Пришлось внимательно смотреть вперед, и быть готовым, если что, уложить ручку влево.

Вершинский включил громкоговоритель, и прокричал:

– Всем в карьере. Прошу тихо и мирно сложить оружие. Иначе от поселка яма останется. У меня двадцать ракет и четыре бомбы. И у Долговязого столько же.

Но внизу ничего не произошло. Никто не вышел с поднятыми руками, никто не стал сваливать оружие в кучу. Поселок выглядел совершенно безлюдным, и я подумал было, что Дохтер, испугавшись возмездия, увел оставшихся пацанов и девчонок на север, в леса подальше от моря. Я хотел было высказать это предположение, но не успел.

– Долговязый управляет гравилетом? – послышался в наушниках удивленный голос Дохтера. – Кто бы мог подумать!

Нащупал нашу частоту. Ну и хорошо, так даже лучше.

– Я им не просто управляю! – ответил я, и совершил аккуратный, но эффектный маневр бокового смещения, как бы показывая, что обе машины готовы к атаке. – Я еще и пальнуть могу.

Я перевел красный тумблер в боевое положение, и на лобовом стекле возникла проекция колиматорного прицела. Осторожно двигая ручкой и педалями, я навел его на точку метрах в пятидесяти от дома Дохтера, и выжал гашетку. Гравилет слегка качнуло, и дымная трасса ракеты ушла вперед, с небольшим баллистическим искривлением. Через пару секунд в воздух взмыл еще один фонтан известковой пыли.

– За то, что ты сделал с Ксюшей, а может и с другими девчонками, я твою голову в твою жопу засуну, и заставлю жрать твое же дерьмо, – пообещал я. – А пока быстро все сложили оружие на берегу озера. Я вам, блин, не Вершинский, я знаю, сколько в поселке стволов, и каких. И знаю, сколько людей. Не досчитаюсь хоть одного, не обижайтесь. У меня ни один волос дыбом не встанет, если применю ракеты на поражение.

Я заметил, как Вершинский показал мне через окно поднятый вверх большой палец. Меня это здорово ободрило.

– Протекла, значит, твоя Ксюша. Не постеснялась, – с усмешкой ответил Дохтер. – Да и хрен с ней. Я знал, что вы с Вершинским вернетесь. Говно если уже прилипло, его хрен ототрешь. А даже если ототрешь, вонь все равно останется. Но вам тут ловить нечего. Вам придется нас или убить, или тихо, мирно, пойти по всем известному адресу. Рекомендую второе. Не думаю, что если перебьете детей, спать потом сможете.

– А ты как спишь, перетрахав двенадцатилетних девчонок под видом зондирования? – спросил у него Вершинский. – А, тварь? Зонд ты им вводил или что-то другое?

– Какая разница? – рассмеялся Дохтер. – То есть, если бы я им зонд туда вводил, вы бы не имели претензий, а так у вас претензии есть? В чем разница, если они ничего не видели из-за ширмы? С их точки зрения нет разницы, зонд это был или нет. Зонд намного больнее, он из твердого и холодного медицинского композита. Вам просто завидно, что я получил удовольствие, о котором вы можете только мечтать.

Я не выдержал, навел прицел на дом Дохтера, и выжал гашетку. Впрочем, я знал, что рация у него не дома, а на посту наблюдения. И, раз он говорит с нами в эфире, его дома нет. Но все равно было приятно. Да и вышло эффектно до крайности – попав в дом, ракета зарылась сначала в землю, а затем рванула, подняв грунт и обломки досок метров на семьдесят вверх.

В ответ по нам начали палить из ракетных ружей – шесть дымных полос устремилось в нашу сторону, но я аккуратно сместил ручку влево, и гравилеты разошлись, пропустив снаряды мимо себя. Внизу и сзади раздались хлопки взрывов – это рвались ружейные ракеты, не попавшие в нас.

– Летите нахрен отсюда, – зло произнес Дохтер. – Вы можете висеть там сколько угодно, но приблизиться мы вам не дадим. А вы стрелять не станете, я это знаю отлично.

– А если я сейчас включу громкоговоритель и расскажу всем, что ты, урод, делал с девочками? – поинтересовался Вершинский. – Не думаешь, что пацаны тебя сами на кол посадят?

– За идиота меня держите? – рассмеялся Дохтер. – Да я еще ночью, когда вы только ушли, уже знал, что вернетесь. Я запер девчонок в колодце, а мальчишкам сказал, что еще месяц назад разработал лекарство от вируса, и они теперь смогут шпилить девочек, когда захотят, и каких захотят. Как думаете, дадут они вам лишить их этого удовольствия? Хрена с два.

Я вызвал Вершинского и попросил его подняться на мой эшелон.

«Он врет. – передал я ему жестами, чтобы Дохтер не подслушал. – Не все мальчишки такие. У многих с девчонками была любовь. Они не станут защищать Дохтера. Он наверняка запер большинство пацанов вместе с девчонками в колодце, а в поселке осталось меньше десятка конченных ублюдков, кому с девочками не светило, как и Дохтеру».

«И что? – показал в ответ Вершинский. – Где этот колодец?»

«Колодец, это небольшая вертикальная шахта, пробитая в известняке. Он к востоку от поселка, метров триста. Нам надо спешить, Ксюша умирает».

«Я не смогу стрелять в детей. Даже в тех, кого ты называешь ублюдками».

Я понял, что мне его не убедить. Да и я сам, честно говоря, не был уверен в своей версии. Зато я был уверен, что если версия верна, если кто-то из ребят согласился принять условия Дохтера, то любой из них, и все вместе, заслуживают смерти. Потому что на мой взгляд, не было деяния более мерзкого, чем взять девчонку силой. И даже просто хотеть этого, согласиться принять это в качестве награды – уже преступление.

И у меня в голове созрел план. Совершенно безумный. Но мне было без разницы, безумный он или нет. Потому что если Ксюша умрет, я все равно не представлял, как буду жить дальше. И во мне все больше крепла уверенность, что мне лучше или победить, спасая Ксюшу, или умереть вместе с ней. Не лучше, конечно, но точно проще. И я выбрал именно этот путь. Вот только не мог я пойти в атаку с Ксюшей на борту. Я слишком плохо управлял гравилетом, почти никак, а потому резких маневров избежать не выйдет.

Но я придумал, как это решить.

Я снял с головы гарнитуру, вылез из кресала, забрался в десантный отсек, и оттуда, через люк, показал Вершинскому:

«Ксюша умерла. Пульса нет».

Мне претило так врать, я боялся, что мои слова могут сбыться, но другого способа выманить Вершинского я не видел. На что я надеялся? Не знаю. Но у меня в памяти засел приказ Вершинского сообщить ему, если у Ксюши пропадет пульс. Я не знал зачем, я не знал, что будет дальше, но я был уверен, что Вершинский причалит ко мне и заберется в десантный отсек моего гравилета. А мне только это и было нужно.

И он, действительно, направил свою машину ко мне.

– Лови шкотик! – крикнул он мне, и бросил обломок гарпуна с пристегнутым к нему шнуром.

Я поймал, это было не трудно, и стянул оба гравилета вместе. Едва они стукнулись бортами, Вершинский перепрыгнул в мой, а я в его, прямо в прыжке разрезав шкотик водолазным ножом.

– Ты что творишь? – крикнул Вершинский.

– То, что должен! – едва не сорвав голос, ответил я.

От толчка после моего прыжка гравилеты быстро расходились, и Вершинский при всем желании не перепрыгнул бы уже расстояние между ними. Наверное он мог бы вскочить в кресло пилота, догнать меня… Но что потом? Стрелять по мне? Таранить? Смысл в этом какой?

Я вспомнил, как в старом фильме про великую войну против фашистов один летчик кричал другому по рации: «Прикрой, атакую!» Меня это воспоминание воодушевило, я и себя представил летчиком, который идет в свой последний бой против фашистов.

Я натянул на голову гарнитуру, добавил тяги турбинам, чуть вывел вперед ручку, заводя гравилет в пологое пике на лагерь, и выкрикнул в микрофон:

– Прикрой, атакую!

Прицел был включен, я навел его на площадку перед бараками, из-за которых по нам стреляли, и выпустил подряд три ракеты. Дымные трасы тугими жгутами прочертили пространство между разогнавшимся гравилетом и целью. Полыхнули яркие вспышки, в небо взмыли фонтаны огня и камней, а ударной волной смело бараки, словно они из бумаги были, а не из дерева и камня.

Никто не ответил ружейным огнем хотя я точно знал, что прямым попаданием никого не задел. Слишком далеко легли мои ракеты от огневых укрытий противника. Но я так целил специально. Нет, мне не жалко было пацанов, защищающих Дохтера за право пошпилить наших девчонок. Я бы их с удовольствием перебил. Но мне не хотелось лишнего выслушивать потом от Вершинского. И я решил убивать только в крайнем случае.

Через пару секунд я заметил метнувшиеся между бараками тени.

– Обосрались, ублюдки! – сквозь зубы процедил я, закладывая ручку вправо.

Придавив еще и педаль, я загнал машину в дугу, но тут в опасной близости от левого борта все же пронеслась ружейная ракета, пущенная кем-то из пацанов. Развернуться я не успевал, а шороху надо было добавить, я выключил красный тумблер, включил желтый, и сбросил бомбу, не видя куда. Внизу так шарахнуло, что меня ощутимо приложило по заднице креслом, и я от души порадовался, что на борту нет Ксюши.

Достигнув северного края карьера, я убавил тягу турбин и педалью развернул гравилет на месте, носом к поселку. Бомба произвела значительные разрушения, намного большие, чем ракета. От бараков и домиков остались одни основания в радиусе метров пятидесяти от воронки.. Я снова переключил тумблеры, чтобы стрелять ракетами, но пыль после взрыва начала оседать, и видимость снизилась почти до нуля. Сносило ее медленно, потому что ветра почти не было, наступило время полуденной смены бриза

– Как включить громкоговоритель? – спросил я у Вершинского, зная, что теперь ему проще мне помогать, чем пугать карами.

– Зеленый тумблер слева от ручки, – пробурчал он в ответ.

Я щелкнул выключателем и произнес в микрофон:

– Я не Вершинский, мне плевать, если я кого-то угроблю. Еще один выстрел в мою сторону, и я весь поселок сровняю с землей. Есть желающие сдохнуть сегодня? Дохтер всем нам врал, не было никакой болезни. Он убил взрослых, чтобы получить неограниченный доступ к нашим девчонкам.

По мне снова пальнули из ружья, но на это раз с поста наблюдения, и я понял, что это Дохтер. Я поздно заметил ракету, она попала моему гравилету в хвост, и в клочья разнесла горизонтальные стабилизаторы. В десантном отсеке начался пожар, а гравилет завертелся на месте по часовой стрелке, и у меня не получилось его сразу стабилизировать. Наконец мне пришло в голову добавить тяги правой турбине, гравилет повернулся еще раз, все медленнее, замер на секунду, и начал закручиваться в обратную сторону. Я снова подтянул рычаг тяги, и выпустил по посту наблюдения подряд три ракеты. Через миг здание взлетело на воздух. Это было одно из немногих почти целиком каменных зданий, его еще взрослые строили из камней и известковых блоков с карьера, а теперь крошево этого камня сначала взмыло на стометровую высоту, а затем начало падать с небес на поселок. Я попытался развернуть гравилет и броситься наутек, но без стабилизаторов это вышло плохо, я замешкался, и одним камнем угодило точно в турбину, пробив ее кожух. Раздался мерзкий скрежет, из пробитой турбины повалил пар, и мне пришлось убрать тягу до нуля, чтобы гравилет не завертело на месте.

Но это мало что улучшило, потому что пожар в десантном отсеке набирал силу, меня начало душить дымом, я опустил рычаг привода, и жестко впечатал гравилет полозьями в грунт.

Сорвав с головы гарнитуру, я вывалился из кабины наружу, давясь от кашля, но быстро сообразил, что без оружия мне придется несладко. Пришлось продышаться, задержать дыхание, и вернуться в десантный отсек за гарпунным карабином Вершинского. Там, в черном угарном дыму, среди гудящего и хлопающего пламени, что-то разглядеть было решительно невозможно. Но мне под руку сразу попался боевой каркас, я вытащил его и отбросил в сторону, зная, сколько в нем всего ценного для выживания. Чтобы найти сам карабин, пришлось пошарить еще, но вскоре я нащупал приклад с накладкой из ребристого силикона, и вытащил оружие из отсека.

Пожар разгорался, и если так дело пойдет, то вскоре огонь доберется до водородных ячеек. Взорваться они не взорвутся, а вот огня могут добавить как следует, поэтому надо было уносить ноги. К тому же, взорваться могли не водородные ячейки, а остатки ракетного и бомбового боекомплекта.

Одной рукой я подхватил боевой каркас, другой карабин, и под прикрытием оседающей пыли кубарем скатился к кустам у озера. Не смотря на то, что я удалился от места взрыва, видимость была почти нулевой. Мелкая известковая пыль никак не оседала, к ней начал подмешиваться дым из подожженных взрывом построек, а через секунду снова рвануло, там, где я оставил пылающий гравилет. Водородные ячейки взорваться не могли, так что, скорее всего, это или Дохтер сделал контрольный выстрел, на случай, если я замешкался, или начал взрываться оставшийся боекомплект. А там будь здоров, не кашляй, сколько взрывчатки.

Снова ухнуло, да так, что уши заложило, сверху снова начали сыпаться камни, и мне пришлось, пригнувшись, отступать на юг, чтобы не прилетело по башке тяжелым предметом. Я забеспокоился, как бы моими усилиями не испортилась санчасть с операционным роботом, или энергостанция, без которой робот не будет работать. И время шло, а я все топтался на месте.

Ребят я не особо опасался. Я знал, что за Дохтером могло пойти не больше десятка самых тупых, завистливых, а следовательно, трусливых. Я был уверен, что они уже сдрейфили, и пытаются сменить портки за кустами, побросав ружья. Сам Дохтер тоже ни особым умом, ни особой храбростью не отличался. Но мы с Вершинским его в угол загнали. Всякий знает, что даже заяц, если его в угол загнать, превращается в тварь опасную. Так что Дохтер мог преподнести сюрпризы, и с ним надо было ухо держать востро. И пока он непонятно где, ни о какой посадке Вершинского с Ксюшей речи быть не могло, а значит, не могло быть о речи о проведении спасительного лечения.

В общем, нейтрализация Дохтера превратилась для меня в первостепенную задачу. Обстреляв гравилет, он наверняка надумает его осмотреть, что давало мне теоретическую возможность напасть на него с тыла. Я мог обежать озеро, мне бы хватило на это и сил, и дыхания, даже с учетом пылевой и дымовой завесы. Но я не был уверен, что справлюсь с гарпунным карабином. Я видел их только в кино, и там они были другой модели. Конечно, не надо много ума, чтобы прицелиться и нажать спусковую пластину, похожую на такую же у ракетного ружья. Но органов управления у карабина было намного больше, чем у ружья, не менее десятка кнопочек и переключателей. Какой из них предохранитель? Какой включает прицел? Как снарядить карабин новым гарпуном после выстрела? Ничего этого я не знал.

Исходя из такой ситуации, мне и тактику придется выбрать. Безошибочно. Иначе, даже с учетом того, что Дохтер наш – рохля, могу огрести не слабо. К тому же Дохтера могла спасти только быстрая расправа надо мной и Вершинским. Чтобы все тайны нашего острова остались тайнами навсегда. А значит, он сделает все, что может для этого, и даже то, чего обычно не мог.

Тактическая идея в моей голове возникла довольно простая. Исходил я из факта, что мне неизвестно, стоит карабин на предохранителе или нет. Узнать это можно было, лишь прицелившись и нажав спусковую пластину. Но я не был уверен, что после этого смогу перезарядить карабин. Значит, целиться и стрелять надо сразу в Дохтера, без этапа промежуточных испытаний. А если карабин все же не выстрелит? Вряд ли я смогу быстро найти предохранитель, и у меня не было ни малейшего желания делать это под прицелом противника. И получалось, что надо было мне прицелиться и попробовать выстрелить из укрытия. А вот если выстрела не получится, тогда уже думать, что делать дальше. Главное, чтобы Дохтер меня при этом не видел, а я бы его видел прекрасно.

В общем, мне в любом случае требовалось обогнуть озеро, и я, не раздумывая, пустился бегом. Местность была знакомой, и даже в условиях значительной задымленности мне не составило труда описать дугу по берегу, и оказаться у разрушенного мной наблюдательного пункта. Точнее у воронки, которая осталась на его месте и в которую я кубарем свалился, не ожидая ощутить яму там, где ее раньше не было. Видимость же на месте взрыва была почти нулевой, пальцев на вытянутой руке не разглядеть как следует.

Чуть отдышавшись после броска, я выбрался из воронки, и, сильно пригнувшись, осторожно направился к упавшему гравилету. Я был уверен, что Дохтер прошел тем же путем, и я окажусь у него за спиной. Главное было не шуметь, что сложно сделать, когда под ногами кучи камней и свернутых досок. Но я старался. Особенно страшно было наступить на торчащий гвоздь, поэтому двигался я стелющимся шагом, не поднимая ног высоко.

Чем больше я удалялся от развороченного пункта наблюдения, тем лучше становилась видимость. И, наконец, я разглядел впереди силуэт Дохтера. Ну, я не видел, что это именно он, но понятно было, что он крупнее любого из мальчишек, и в руке у него ракетное ружье. Я остановился, прильнул к уцелевшей стене барака, и вскинул к плечу карабин. Вжал приклад в плечо, прицелился по стволу, так как прицел не был включен, положил палец на спусковую пластину, готовый ее прижать… Но меня словно парализовало. Я с ужасающей ясностью понял, что не могу выстрелить в человека.

Да, я легко убивал тварей. Никогда не рефлексировал на охоте, и даже из гравилета долбил ракетами, зная, что под прицелом люди. Но это другое. Я знал, что там пацаны, в укрытиях, но не видел их. И злости на них мне с лихвой хватало, чтобы выжимать гашетку. А тут передо мной была человеческая спина. И я знал, что с ней будет, попади в нее широкий наконечник гарпуна. Я это так отчетливо представил, что у меня ком подкатил к горлу, а палец на спусковой пластине словно стал чужим.

Но это был не просто человек. Это был Дохтер, который, уже вне всяких сомнений, использовал Ксюшу в своих грязных целях, а теперь она и вовсе могла умереть. Ее жизнь на одной чаше весов, на другой жизнь выродка.

Я ощутил, что снова контролирую палец. Я пару раз глубоко вдохнул, как это делала Ксюша перед выстрелом, замер, и прижал спусковую пластину.