Глядя, как Ксюша, увлекаемая гравилетом, кувыркается в траве, подобно тряпичной кукле, у меня сжалось сердце. Я не выдержал, и сильнее сдвинул рычаг привода, чтобы поскорее сесть и по крайней мере себя избавить от мучений и неизвестности.

Секунд через пять я довольно жестко посадил гравилет в высокую сухую траву, выпрыгнул из кабины, и помчался к тому месту, куда приземлилась Ксюша.

Лицо у нее было в крови, но раны видно не было, кровь текла откуда-то из-под ее густой шевелюры. Я упал на колени, прижал ухо к груди Ксюши, но биения сердца не ощутил. А вот дыхание было, слабое, едва заметное, и с неприятным хлюпающим призвуком. Ее левая рука выглядела ужасно, она опухла, покраснела и была неестественно выкручена в районе запястья, а чуть выше локтя, пробив кожу, торчала кровоточащая обнаженная кость. Я растерялся. Я не знал что делать, и ощущал себя совершенно беспомощным. Я ничего не мог один, и не мог бросить Ксюшу, чтобы идти искать Вершинского. И я понимал, что радости от того, что она еще жива, нет никакой. Потому что по всем признакам ее травмы были настолько тяжелыми, что ее надо было срочно доставить в стационар. Не в доморощенную санчасть, в какой нас латал после ранений Дохтер, а в настоящую больницу, с опытными врачами, с операционными роботами и с большим запасом заменителя крови. Вот только до ближайшей такой больницы от нас было километров триста, и даже на гравилете, врубив турбины на полную, это полтора часа полета. И я не был уверен, что у Ксюши есть эти полтора часа.

Хотя, у нас в поселке тоже был операционный робот, и Дохтер даже научился с ним кое-как обращаться, чтобы доставать из наших рук и ног осколки хитина. Но это старинное оборудование, снятое взрослыми с уцелевшего корабля, и умения Дохтера никак не вязались у меня с тем жутким впечатлением, которое оставляли Ксюшины травмы.

Из моих глаз непрерывным потоком текли слезы, и я ничего не мог с этим поделать. Они мешали смотреть, мешали думать, но не мог их остановить.

И тут меня осенило. Я со всех ног рванул к гравилету, выхватил из десантного отсека ружье, и пульнул ракетой в западном направлении. Она разорвалась посреди поля, подняв в воздух комья земли. Вокруг загорелась сухая трава, источая струйки редкого белого дыма. Я достал из ранца бинокль, и стал вглядываться в заросли вдоль дороги. пока не заметил Вершинского, выбравшегося на звук взрыва.

До него было около километра.

– А-а-а-а! – заорал я и заскакал на месте, как обезьяна, махая ружьем.

Вершинский увидел меня, и показал знаками языка охотников:

«Что случилось?»

«Ксюша ранена, умирает, скорее идите сюда», – показал я в ответ.

Я понимал, что старик не сможет преодолеть этот километр бегом, путаясь в траве, сбивая ноги по буграм и рытвинам. Нужно было набраться терпения. Все, что я мог, уже было сделано. Но время работало не на нас. Лицо Ксюши бледнело, хлюпающий звук в дыхании слышался все сильнее.

Я подумал, что может лучше приподнять ей голову, чтобы легче дышалось, но тронуть ее боялся, чтобы не сделать хуже. Минут через пять, запыхавшись, как марафонец после дистанции, до нас доковылял Вершинский.

– Она упала на скалы, – уже не пытаясь сдержать слез, пояснил я.

Вершинский осмотрел раненную.

– Закрытый перелом лучезапястной кости, – поставил он диагноз. – Открытый перелом плеча. Черепно-мозговая травма. Закрытая. Звук из груди плохой. Похоже, что сломанное ребро пробило то ли легкое, то ли грудину. Лучше бы грудину.

Не раздумывая, он выхватил боевой кинжал из ножен и разрезал на Ксюше футболку, обнажив всю верхнюю часть ее тела. Я впервые увидел Ксюшину грудь голой, но мне было не до эротики, так как сантиметров на пять ниже правого соска из тела торчал обломок ребра.

Я сглотнул, и снова подавился слезами.

– Так! – рявкнул на меня Вершинский. – Сопли в сторону, не до них сейчас. В гравилете, на левой переборке в десантном отсеке должен быть оранжевый аварийный ящик. В нем аптечка. Живо за ней!

Я рванул вперед быстрее, чем если бы меня патрульник дернул своими щупальцами. Влетев в десантный отсек, я открыл аварийный ящик, нашел пластиковый контейнер с красным змеем, обвивающим чашу, и бросился с ним обратно наружу.

Вершинский открыл аптечку, цепким взглядом оценил ее содержимое и первым делом достал какой-то плоский пакет, разорвал его быстрым движением, вытащил из упаковки квадратный силиконовый пластырь. Обломок ребра, торчащий из раны на груди, Вершинский без затей затолкал пальцем внутрь грудины, а саму рану заклеил пластырем.

– Сейчас давление в грудине восстановится, и ей легче будет дышать.

Так и вышло, очень быстро Ксюша задышала глубже и чаще, а хлюпающий звук стал тише, а затем и вовсе пропал. Я взял ее руку, и уже без труда нащупал пульс. Нельзя сказать, что это меня успокоило, но появился хотя бы намек на надежду.

– Теперь другая проблема, – объяснил мне Вершинский. – Кровь из порванных обломком ребра тканей сейчас уходит внутрь грудной клетки. И когда ее станет много, она не даст легким расправляться, и Ксюша задохнется. Поэтому кровь из грудины надо периодически откачивать.

– У нас есть чем? – с надеждой спросил я.

– Нет, – отрезал Вершинский. – Есть игла для внутривенных вливаний, но у не диаметр мал, ей много не высосешь, и помпы нет.

– Я мог бы хоть ртом высасывать! – выпалил я.

– Это бессмысленно. Ксюше нужна квалифицированная медицинская помощь. В первую очередь, операционный робот, чтобы сшить сосуды и остановить внутреннее кровотечение. Так же ей нужно вливание крови и исследование мозга, а возможно и его искусственная стимуляция. До нашей базы лететь полтора часа, даже больше. Но при таких травмах Ксюша может не прожить полтора часа. Особенно с учетом травмы головы и внутреннего кровотечения. Но даже если она проживет полтора часа, лететь мы все равно не можем. Ракетные платформы не дадут.

– Операционный робот есть у нас в поселке, – заявил я. – Пока взрослые были живы, они сняли его с одного из кораблей и запустили в строй. Дохтер умеет с ним управляться.

– Я сам умею управляться с операционными роботами, – отмахнулся Вершинский. – Но вряд ли Дохтер обрадуется, когда мы обратимся к нему за помощью.

– Да плевать на него! – со злостью произнес я. – У нас же есть гравилет, ракетное ружье, винтовка, ваш карабин, бомбочки. Используя превосходство в воздухе и ваш боевой опыт, мы бы всему поселку могли надрать задницу.

– Экий ты бодрый! – Вершинский поморщился. – Гравилет без турбин не стоит ничего.

– Он заправлен на девяносто пять процентов!

Я заметил, как глаза Вершинского загорелись. Я знал, ему необходим гравилет, чтобы на нем вернуться на базу. Если это заправлен, заправлены и другие. Он заглотил наживку. Но я не смог его подсечь.

– Я не буду стрелять в детей. – заявил он. – Точка.

– Да как вы можете? – Я сжал кулаки. – Это ведь из-за вас, из-за вашего дурацкого плана Ксюша упала. Вы должны мне помочь ее спасти.

– Да? Ксюша упала не из-за моего плана. Она упала потому, что у тебя, салага, руки растут из кормового отсека. Ты не по возрасту самоуверен, и вполне по возрасту неопытен и глуп. Вот почему она упала. А вся моя вина состоит в том, что мне больше не к кому обратиться за помощью, кроме двух салаг, половина из которых – девчонки.

Я его чуть не ударил, но у меня опустились руки.

– Она умрет. – Я сел на корточки и закрыл лицо руками.

Вершинский молча поднялся с травы и направился к гравилету.

– Он не только заправлен, – донесся из кабины голос Вершинского. – Он еще и в полном боевом обвесе. Шестнадцать ракет, четыре бомбы. Ладно, салага, не дрейфь. Сопли в сторону, я сказал!

Мне пришлось убрать от лица ладони и обернуться.

– Уговорил, – пробурчал Вершинский. – Ракетами можно не только убивать, но и до усрачки напугать толпу подростков во главе с педофилом. К тому же, я думаю, вашему Дохтеру за одно приманивание тварей ультразвуком, положено примерно надрать задницу. И лучше раньше, чем позже. А то еще уведет детей в леса, с него станется. Видал я в молодости одного такого Крысолова. Правда, на его счастье у него не было педофильских наклонностей.

Я обомлел. Слово «педофил» окончательно выбило меня из колеи. Я понял, что Вершинский так нее назвал бы Дохтера, если бы Ксюша не рассказала нечто такое, что позволило бы употребить это слово. Но сейчас точно было не до рефлексий такого рода. Зато мотивация надрать Дохтеру задницу у меня дошла до зашкаливающих значений.

«Убью, – подумал я твердо. – Даже если Вершинский будет против. Дождусь момента и убью».

– Погоди, турбину запущу, – пробурчал Вершинский. – Пока она будет прогреваться, наложим Ксюше на руку шину, и будем аккуратно грузить на борт.

Он повернул выключатель подачи тока на стартер турбины, нажал пусковую кнопку, но ничего не произошло.

– Мы застряли, – произнес Вершинский пощелкав выключателями.

– Что такое? – У меня похолодела спина.

– Аккумуляторы сели, их не хватит на раскрутку турбин. Нужен внешний источник питания.

– Что же делать?

– Ну… Есть один способ запустить турбины без подключения к энергостанции, но он экстремальный. Очень. Я поднимусь повыше, и если меня не собьет платформа, спикирую вниз, и попробую раскрутить турбину набегающим потоком воздуха.

– А если собьет?

– Успокойся, салага! – одернул меня Вершинский. – Если собьет, то ты пойдешь за помощью к Дохтеру. У вас в поселке есть все необходимое, включая операционного робота. А потом ты, тайком от Дохтера, расскажешь друзьям о гравилетах. Соберешь команду, доберетесь до арсенала в обход, дождетесь хорошего ветра, и без включения турбин, на самых малых высотах, доберетесь до любой земли. Понятно?

– Да.

Я представил все это, и мне стало дурно.

«Хоть бы у него все получилось!», – подумал я с замиранием сердца.

Ведь если у него не получится, и даже если Ксюша каким-то чудом при этом выживет, мы с ней снова застрянем в Крыму, да еще и под властью Дохтера. Я на это готов был пойти только ради спасения Ксюши от смерти. Но будет ли ее жизнь лучше смерти в лапах Дохтера? У меня не было ответа на этот вопрос. Да он сейчас и не требовался. Ситуация сложилась так, что делать надо было все, что возможно. О последствиях думать придется потом.

– Ну, тогда пробуем! – Вершинский махнул мне рукой из кабины.

Он потянул рычаг привода, резво оторвал гравилет от земли, и начал набирать высоту. Машина бесшумно взмыла в воздух и стало казаться, что она стремительно уменьшаться. Я смотрел в небо, сощурившись от яркого солнца. Чем выше гравилет поднимался, чем дольше находился он в небе, тем тревожнее мне становилось. Я вслушивался в малейшие колебания воздуха, боясь услышать надрывный гул, похожий на рев баллистического лайнера на взлете. Я боялся ракет. Хотя, конечно, они не могли прилететь так быстро, даже если платформа их уже выпустила. Биотехнологические ракеты не разгонялись быстрее звука, они протискивались сквозь воздух, как тяжелые, защищенные хитиновой броней насекомые, сжигающие в утробах тонны нитроклетчатки для разгона на траектории. Это было самое страшное оружие тварей, способное поражать цели довольно далеко от воды.

Я потерял гравилет из виду на фоне раскаленного солнцем неба, так высоко поднялся Вершинский. И вдруг до моего слуха донесся нарастающий свист. У меня сердце забилось чаще, взгляд заметался над деревьями, ища приближающиеся ракеты. И лишь через пару мгновений я понял, что свист издавал падающий с небес гравилет. Да, именно падающий, а не пикирующий, потому что крыльев у него не было, и со сдвинутыми сферами привода Шерстюка он падал, как чугунная чушка, сорвавшая со стропы погрузочного крана. Я разглядел машину, несущуюся к земле на безумной скорости и понял, что если она впечтается в грунт, то оставит воронку метров десяти в диаметре. Я ждал воя запустившихся турбин, но напрасно. Гравилет начал замедляться, и метрах в тридцати надо мной завис в воздухе.

– С первого раза не вышло! – крикнул сверху Вершинский. – Но раскрутка была, и выхлоп был. Турбины в порядке, надо пробовать, пока не запустятся.

«Или пока вас не собьют», – подумал я, ругая себя за пессимистичный настрой.

Еще несколько дней назад я мечтал стать охотником. Всерьез. Но какой же, к дьяволу, из меня герой? Гравилет пригнать не сумел без потерь, над раненным рыдаю, ракет боюсь. Не ракет даже. Нет, не ракет, а необходимости возвращаться в поселок, к Дохтеру, если вдруг Вершинский погибнет. Меня оторопь от одной мысли об этом брала.

Вершинский снова поднял гравилет, и я сжал кулак свободной руки, чтобы все получилось. Раздался уже знакомый свист и вдруг, после двух хлопков свист превратился в знакомый до слез вой водородных турбин. На этот раз он прозвучал слаще самой замечательной музыки.

– Получилось! – закричал я. – Получилось!

И вдруг к вою турбин добавился тяжелый, плотный, басовитый рев приближающейся ракеты. Я глянул в небо – гравилет был еще высоко, Вершинский вел его по спирали, давая прогреться и разогнаться до полных оборотов турбинам. А ракета мчалась к нам с юго-запада, продавливая воздух тупым хитиновым лбом.

И я понял, что никто, кроме меня, не спасет ситуацию. Больше попросту некому. Вершинский был занят управлением, и не мог слышать ракеты из-за воя турбин. Радары тех времен еще не были настроены на фиксацию биотехов, а были рассчитаны лишь на обнаружения металлических объектов и наведенных ракет противника.

Надо было действовать. Молниеносно. Без раздумываний и рефлексий.

Я вывалил из карманов ружейные ракеты, выбрал из них осколочную, загнал в казенник ствола и вскинул приклад к плечу, широко расставив ноги для большей устойчивости. Я видел приближающуюся ракету, ее хитиновый панцирь блестел на солнце, но она была высоко, очень высоко. А мне еще не приходилось стрелять из ружья по так высоко расположенным целям. Да и вообще я не мог вспомнить случая, когда бы мне приходилось стрелять вверх.

Зато я вспомнил недавнюю свою мысль, что воздушная стихия, дескать, неподвластна была биотехам. Глупая мысль. Иллюзия, возникшая лишь от того, что ракетные платформы очень редко пускали свое оружие в ход. О, нет! Биотехи владели всеми стихиями. Морями и океанами владели они безраздельно, а на земле и в воздухе ударить могли в любой момент.

Ракета мчалась очень уж высоко. Я не мог взять прицел, не мог высчитать траекторию. Мне пришлось положиться на интуицию, как при стрельбе из лука или из детской рогатки. Но в детстве мы ведь с мальчишками попадали из рогаток по пустым картриджам от тоника! Мы знали, как полетит камень определенного веса при определенном натяжении жгута. Но ведь из ружья я стреляя уже больше, чем из рогатки! Да, у меня был опыт, и я очень хорошо представлял траекторию снаряда.

Я опустил планку прицела, чтобы не мешала. Любой бы пальцем у виска повертел в этот момент, но меня она действительно лишь сбивала с толку, пользы от нее в сложившейся ситуации не было ни малейшей. Прикинув в уме возможную траекторию снаряда, я мысленно соединил ее с траекторией приближающейся ракеты, взял упреждение с учетом ее скорости и вектора движения, выдохнул, вжал приклад в плечо, и нажал спусковую пластину.

Ухнуло. Снаряд покинул ствол, оставляя завитый штопором дымный след, и устремился прямиком в голубое небо, почти по строго вертикальной траектории. Но это лишь в первые мгновения казалось, что она совсем вертикальная. Постепенно дымный след начал загибаться на юго-запад, все сильнее, сильнее, описал дугу, начал снижаться, и тут я понял, что попал. В этом не было никаких сомнений. Я почти физически увидел точку в пространстве, где столкнутся две ракеты – моя, и выпущенная донной платформой.

Живая ракета налетела на мой снаряд с такой скоростью, что стальная болванка проломила лобовой хитиновый обтекатель, рассекла мышцы, управляющие передними стабилизаторами, и вскрыла полость с нитрожиром. Едкая жидкость потоками полилась на землю, на лету превращаясь в мелкодисперсную масляную смесь, а ракета неуклюже вильнула, вошла в штопор, и рухнула, примерно в километре от нас к востоку, запалив траву догорающим твердотопливным двигателем.

Я опустил ружье, чувствуя, как дрожат колени. Вершинский сделал еще круг и посадил гравилет в нескольких метрах от меня. Лицо его было совершенно спокойно, хотя он, безусловно, видел, что произошло.

– Молодец, – похвалил он, выбираясь из кабины. – Опасный ход, но раз повезло, то и повезло.

Его реакция показалась мне странной. Другой бы хоть как-то выразил свои чувства, а тут полный ноль. Ну не могло быть ему все равно! И выстрел был выше всяких похвал. А тут «молодец», и точка.

Нет, что-то тут было не так. Я заподозрил, что чувства, наоборот, слишком сильно взыграли у Вершинского. Настолько, что ему пришлось взять эмоции под полный контроль. Он счел более правильным не выразить ничего, чтобы не выразить слишком много. Возможно, что-то в его жизни было связано с похожим событием, что-то очень важное для него.

Он присел возле Ксюши, оттянул ей веко, посмотрел на зрачок, но сжал губы, явно недовольный результатом осмотра.

– Надо спешить, – произнес он.

Мы погрузили Ксюшу в десантный отсек, я сел с ней рядом, потому что в кабине, где занял место Вершинский, от меня толку не было. Впрочем, тут его не было тоже, но это пока дело не дойдет до стрельбы.

Вершинский потянул рычаг, мягко оторвав гравилет от земли. Я прикрыл голую Ксюшину грудь своей курткой. Мне это показалось в тот момент очень уместным.

– Высоко подниматься нельзя, платформа заметит, – произнес я на всякий случай.

– Она нас не может заметить, – спокойно ответил Вершинский. – Как она может заметить воздушную цель черте где, находясь на глубине в сотню метров за десятки километров от нас?

– Но она же стреляла только что! И очень прицельно.

– Нас видят мелкие твари. Ну, к примеру МЗБ-3, эти ваши змеевики, или те, что крупнее, вроде СМ-1200, и передают координаты платформе.

– Как? – я округлил глаза от удивления.

– Ни у кого пока нет ответа на этот вопрос. Возможно, ты его найдешь, когда вырастешь.

– Это плохо. Под нами змеевиков, как выползней после дождя. Их же Дохтер приманил, гад.

– Поэтому нам надо вернуться на стоянку гравилетов в арсенале, – разворачивая машину на сто восемьдесят градусов, заявил Вершинский.

– Что? Вернуться? Ксюша же умирает!

– Если не вернемся, все умрем, и она тоже. Платформа по нам пальнула, она не успокоится, и будет бить, пока у нее ракеты в шахтах не кончатся. Но мы ей сейчас обеспечим изрядный расход боеприпасов. Другого выхода нет.

Я понял, что Вершинский задумал. У платформы ведь строго определенное число ракет в шахтах. Иногда две, иногда четыре, иногда шесть. И если она все выпустит, то новые вырастут в шахтах не скоро, недельки две потребуется новым личинкам, чтобы нажрать нужный литраж нитрожира и сформировать нужный тоннаж нитроклетчатки для старта. Одну ракету платформа уже выпустила. Значит, осталось, самое большое, пять. И если мы сейчас запустим в небо пять гравилетов, платформа будет вынуждена отстрелять весь боекомплект.

– Хотите поднять гравилеты, чтобы платформа по ним, а не по нам палила?

– Верно мыслишь, салага. Другого выхода нет.

– А другой платформы рядом быть не может?

– Нет, – уверенно ответил Вершинский. – Они никогда не вырастают близко одна к другой. Их икринки всегда начинают развиваться только там, где погибла какая-то из платформ, чтобы ее заменить. И никогда они не перекрывали друг другу сферы влияния.

Вершинский вел машину почти у самой земли, чтобы минимизировать риски. Пестрый ковер растительности под нами двигался так быстро, что у меня слегка голова кружилась, а воротник рубашки трепетал от набегающего потока ветра. Но риски все равно оставались, и я поглядывал через боковой люк, чтобы, если что, повторить свой отчаянный выстрел. Хотя, конечно, такое попадание основывалось скорее на везении, чем на точном расчете.

Перевалив через гребень Горы Циклопов, Вершинский посадил гравилет в котловину, на ту же площадку, с которой я поднял его около часа назад.

– Живо наружу! – приказал Вершинский. – Нужно поднять в небо пять гравилетов. Пусть платформа по ним отстреляется. Ты поднимай два, я остальные. Только будь осторожен, не взлети вместе с одним из них.

Всего на стоянке осталось двадцать четыре машины, и я не собирался взлетать ни на одной из них. Вместо того, чтобы выполнить приказание Вершинского, я сорвал с ближайшего гравилета чехол, вытащил из него стропу, и крикнул:

– Погодите! Зачем из них выпрыгивать в воздухе? Можно привязать к балке, поднять, а потом перерезать веревку. Так в сто раз безопаснее. И они быстрее будут взлетать!

– Умен! – сощурившись, произнес Вершинский, и принялся мне помогать.

Меньше минуты у нас ушло, чтобы привязать обрезками стропы все пять гравилетов к стальной балке, которую я использовал для испытательного полета. Вершинский поочередно поднял их в воздух, и они повисли, как воздушные шарики на веревочках. Отсутствие необходимости выпрыгивать на ходу давало возможность поднять рычаги посильнее, чтобы гравилеты быстрее взмыли в небо. Иначе бы нам пришлось поднимать их намного медленнее, а на это не было времени.

А так, едва мы перерезали веревки, машины взлетели на приличной скорости, и быстро скрылись из виду на фоне выгоревшего белесого неба.

– Ждать не будем, – сообщил Вершинский. – Быстро на борт!

Я не стал спорить, забрался в десантный отсек, а Вершинский занял кресло пилота.

– Платформа всегда спешит уничтожить цели, которые могут быстро выйти из зоны досягаемости ее ракет, – объяснил он, отрывая гравилет от земли. – Она сначала ударит по более высоким и скоростным целям. Не по нам.

Мне его утверждение показалось сомнительным, но ждать несколько минут, пока платформа отреагирует и пока ракеты долетят до целей было выше моих сил.

– Но улететь мы пока не можем, – добавил он. – Я боюсь, что платформа, узнав про арсенал, лупанет по площадке. Тогда всей технике тут капец, а она нам нужна позарез.

– И что вы хотите?

– У нас ракеты на подвеске, салага! Будем убивать тварей, если полетят в нашу сторону.

Он был прав. Авиационными ракетами, особенно когда их в достатке, много легче поразить ракету на траектории, чем из ружья. Они бьют дальше, точнее, и их можно выпустить несколько, с разным упреждением. На одну тварь точно нарвется.

Вершинский не стал поднимать машину высоко, остался ниже гребня Горы Циклопов, немного маневрируя турбинами, чтобы нас не сносило ветром. С гравилетом он управлялся мастерски, приятно было смотреть. Вот только Ксюша становилась все бледнее, и губы у нее приобрели очень нехороший синюшный оттенок. Я взял ее за руку, чтобы ощущать ее пульс. Так мне было спокойнее. Пульс был лучше, чем пока Вершинский не приклеил ей пластырь к груди, но слабел, я это отчетливо ощущал.

Честно говоря, я уже пронимал, что шансов у Ксюши мало, если они вообще есть. Но бороться я собирался до самого конца. В любом случае. А если она умрет, я хотел лично выдрать кадык Дохтеру, из-за которого, по сути все это произошло. Хотя, если честно, я бы с великим удовольствием вырвал ему кадык, даже если Ксюша выживет. Может даже с большим удовольствием.

– Она умирает, – произнес я громко, чтобы Вершинский услышал.

– Следи за пульсом, – сухо произнес он. – Если сердце остановится, тут же сообщи мне.

Я не понял, чем это может помочь, и меня это нисколько не успокоило. Время шло, а мы болтались в воздухе, не в силах сделать ничего. И тут над нами ухнуло. Мощно. Воздух содрогнулся, а потом от гор еще несколько раз отразилось эхо. Так рвануть могла только биотехнологическая ракета, попавшая в гравилет.

– Один, – произнес Вершинский, внимательно оглядывая западную часть неба.

Далеко к востоку с неба начали падать обломки, оставляющие дымовые следы. В какой-то мере это было даже красиво. Белые нити были чем-то похожи на ветви гиганской плакучей ивы. Вершинский запустил секундомер на большом водолазном хронометре, который носил на левой руке циферблатом внутрь.

– Пятнадцать секунд! – сообщил он. – Обычно платформа сразу пускает ракеты по числу целей, чтобы пилотам было сложнее прикрывать друг друга. Больших пауз быть не должно. Тридцать секунд!

Нового взрыва все не было.

– Платформа двухшахтовая, – сообразил я. – У нее кончились ракеты. Или она раньше их отстреляла, и не успела вырастить новые.

– Сорок пять секунд!

Я сжал губы.

– Шестьдесят! – Вершинский кнопкой остановил ход секундомера. – Вперед! Отстрелялась тварь!

Он потянул рычаг привода на себя, дал ход турбинам, и заложил над гребнем Горы Циклопов эффектный вираж с легким креном. Мы вырвались на оперативный простор.