«Мымра», прогибая кустарник на заросшей грунтовке, докатила до шоссе, взвыла турбиной, вскарабкалась на стеклон и, набирая ход, покатила на запад. Ксюша, никого особо не стесняясь, натянула на голое тело штаны и форменную рубаху с эмблемой охотников на рукаве. Впрочем, после нашей ночи непослушания, стеснению в команде попросту не осталось места. От Ксюшиного гидрика, каркаса и снаряжения не осталось вообще ничего, все слизало ударной волной близких взрывов

– Дали нам просрасться, – первым нарушил тишину Чучундра.

– И боекомплект извели порядком, – глянув на индикаторы, добавил я. – Бомбы полностью, ракет немного осталось, но какой с них толк, если направляющие перекосило?

– Боекомлект как раз есть, – пробурчал Чучундра. – В арсенале бомбовые кассеты, кассеты с ракетами, и патронов до хрена. Но кроме пулеметов и главного калибра у нас ничего не работает.

Чернуха сбавила ход и выкатила на перпендикулярную мощеную дорогу, ведущую на север, к Озеру Непослушания. После того, как мы встретили львов, у нас отпали всякие опасения по поводу возможной встречи с одичавшими людьми. Никаких следов недавней разумной деятельности мы не встретили на всем пути, а потому без затей разбили у озера нормальный лагерь с четырьмя палатками, в одной из которых устроили жилье мы с Ксюшей, в другом Чернуха с Чучундрой и Бодрым, а в двух других располагался приемо-передающий центр дальней связи, камбуз и складские помещения. Озеро располагалось на достаточном удалении от моря, чтобы можно было не опасаться земноводных тварей. Отличный форпост для штурма бездны.

Честно говоря, мы не особо рассчитывали убить платформу с первого раза, но все же понесенные нами технические потери несколько меня деморализовали. Чтобы меньше грузиться, я стал собирать в голове отчет для Вершинского, сколько по моему мнению может понадобиться сил для более успешного нападения на платформу.

Чернуха, между тем, съехала с дороги, и по нашим старым следам покатила к озеру через степь, местами поросшую кустами христовой колючки, кривыми деревцами миндаля, а у самой воды пирамидальными тополями. Раньше, до войны, в восточной части озера было нечто вроде места отдыха, мы нашли там разрушенную эстраду из белого камня, несколько десятков рядов бетонных возвышений, видимо, на них сидели зрители, и облупившееся бетонное изваяние мальчика с моделью планера в руке. Когда-то ко всему этому вела дорожка, вдоль которой высадили тополиную алею, но за многие годы старые тополи дали потомство в виде зарослей молодых деревьев. У самого озера мы нашли круглую площадку, вымощенную плитами из строительного композита и отгороженную от воды полукруглыми перилами из порядком поржавевших стальных труб.

Поначалу нас удивило, что парк для отдыха и развлечений кто-то устроил в степи, где нет никакого жилья, но потом, при обходе озера, в северной части мы нашли довольно обширную и странную на наш взгляд жилую зону. Это была большая квадратная площадка, полкилометра на полкилометра, полностью покрытая стеклоном, и отгороженная забором из металлической сетки, закрепленной на столбах из стальных труб. По всей площадке виднелись ровные ряды небольших фундаментов из дешевого рыхлого композита. Вообще это нас испугало, если честно, потому что фундаменты от домов не остаются просто так. Обычно дома сносит взрывом, а это означало, что платформа, не смотря на наши расчеты, могла добивать сюда ракетами. Но затем до нас дошло, что никаких взрывов тут быть не могло, иначе бы ограждение из сетки точно снесло, а она стояла, ржавая, местами покосившаяся от просадок грунта, но не имевшая никаких следов повреждений взрывами. Мы исследовали фундаменты, и обнаружили потеки от расплавленных полимерных панелей. И стало ясно, что не взрывами уничтожены эти домики, а пожаром. Это нас успокоило.

Бодрый предположил, что тут мог быть поселок каких-то рабочих или ученых, а Чернуха сказала, что раньше в такие поселки свозили детей для летнего отдыха. Но по мне для летнего отдыха домики располагались слишком уж далеко от моря. Никаких предметов быта нам найти не удалось, ни осколков посуды, ни чайников. Лишь в середине поселка мы обнаружили пятиметровый круг, вымощенный керамической плиткой, а из него торчали трубы с жидкостными кранами, словно тут мыли людей или какую-то технику. Не найдя никаких артефактов, мы больше не возвращались туда, а лагерь разбили на противоположном южном берегу озера.

Чернуха загнала «Мымру» между жилыми и техническими палатками, чтобы, если что, быстро можно было добраться до брони из любой зоны лагеря. Вместо стандартного боевого оборонного профиля я включил собственный, который назвал «пугач». Суть его состояла в том, что если сенсоры засекут что-то живое и крупное, «Мымра» пальнет в воздух из главного калибра. Любого дикого зверя, что одиночку, что стаю, это отпугнет с гарантией, да и людей, если не привыкли к огнестрельному оружию. Не хотелось попусту никого убивать. Особенно зверей.

Девчонки, умнички, тут же сообразили, что после пережитого потрясения всем надо устроить добрый прием пищи, и лучше горячей. Они, забрав Бодрого, чтобы было кому картриджи с концентратами открывать, отправились к камбузной палатке, а мы с Чучундрой побрели в центр связи, держать ответ перед Вершинским.

Выслушав краткий доклад, он в первую очередь выяснил наши координаты, и лишь узнав, что мы разместились достаточно далеко от моря, успокоился, и велел перейти к подробностям. Я начал излагать свои соображения, рассказал, что нам удалось продвинуться в глубину боевого охранения на треть, даже нашими скудными силами, и если бы нам хватило плотности огня и боеприпасов, мы бы смогли выполнить поставленную боевую задачу. Так же я взял на себя смелость прикинуть, что взамен одной Ксюши можно задействовать десяток боевых пловцов, а если к ним приставить еще десяток пловцов прикрытия, а на берегу оставить три амфибии для бомбовой поддержки и еще две в резерве, вероятность победы можно довести до ста процентов. Но главной проблемой, на мой взгляд, являлась ограниченность боеприпасов. Тут на мой взгляд могли бы помочь батипланы, но Вершинский тут же дал мне понять, что о батипланах мечтать нечего, их в такой операции задействовать не выйдет, нужно искать другие решения.

– Батипланы хороши в быстрых рейдах, – объяснил он. – Их главное преимущество – скорость и способность долгое время вести огонь. Они выходят из безопасного порта, выполняют боевую задачу по прикрытию боевых пловцов, затем возвращаются в безопасный порт. Но у вас нет безопасного порта, нет никаких штолен, опресненной бухты или чего-то такого, где батиплан может укрыться от биотехов после выполнения миссии. Вы, после атаки можете просто выйти на берег, а батиплан нет. Его торпедируют, к дьяволу, когда закончатся боеприпасы. Так же я не могу выслать батиплан с базы, так как, пока он до вас дойдет вдоль южного берега Крыма, он изведет весь боекомплект, тупо отстреливаясь от наседающих тварей. И вам от него не будет толку, и обратно он вернуться не сможет. Ваша задача, находясь на месте, придумать что-то еще более эффективное, чем двадцать пловцов и пять амфибий. Понятно?

– Так точно! – хором ответили мы с Чучундрой.

– К вечеру я вам посылку пришлю баллистиком из Турции, – обрадовал нас Вершинский. – Еды пришлю и много боекомплекта под ваши калибры.

– С боекомплектом проблема, – опустив взгляд, сообщил Чучундра. – Когда по нам долбанула платформа, у нас направляющую погнуло. Мы остались без зенитных и бомбовых средств.

– Молодцы, что я могу сказать, – пробурчал Вершинский. – Как дети малые. Неужели не понятно, что при ракетной атаке направляющую надо убирать?

– А отстреливаться чем? – осторожно спросил Чучундра.

– Ничем. На кой дьявол я дал вам амфибию? Чтобы вы на каждую сраную ракету реагировали? У вас шесть зенитных ракетных ружей, вам мало, что ли? Понабирал детей в охотники, теперь мучаюсь.

– Ну, просрали мы, я согласен, – ответил Чучундра. – Но теперь-то что делать? На базу?

– На хреназу, – спокойным тоном ответил Вершинский. – Через пять минут пришли мне снимки погнутых направляющих с нескольких ракурсов. Все, конец связи.

Пришлось нам вооружиться планшетом, забраться «Мымре» на крышу, и отснять согнутый кронштейн ракетной установки. Зачем это понадобилось Вершинскому, мы понятия не имели. Возможно, он хотел уточнить модель, чтобы скинуть нам к вечеру такую же с баллистика, вместе с инструкциями по демонтажу и установке. Но ни я, ни Чучундра не были уверены, что в поле с такими работами можно справиться.

– Хотя, конечно, если вместе с новыми направляющими и инструкциями нам скинут весь необходимый инструмент, – прикинул я. – Может, и починим.

– А если нам скинут еще бригаду ремонтников, то точно починим, – не скрывая иронии ответил Чучундра.

Вернувшись за пульт дальней связи, мы перекинули Вершинскому фотографии с планшета, он пару минут думал, затем задал неожиданный вопрос:

– Толстые деревья поблизости есть?

– Есть тополя. – ответил я, не понимая, к чему он клонит. – Старые, еще с войны.

– Отлично. Возьмите буксировочный трос, один конец прицепите к дереву, другой к направляющей, и потихоньку откатывайте амфибию, чтобы трос натягивался все сильнее. Судя по фотографиям, смещение по одной оси. Есть шанс выровнять таким образом.

– Тросом? – уточнил я.

– Нет, головой о нее побейся, – ответил Вершинский. – Выполнять, о результатах доложить.

Он отключил канал, оставив нас в предельной растерянности. С одной стороны мы прекрасно понимали, что он задумал, но с другой эта затея казалась совершенно невыполнимой. Но приказ получен, надлежало его выполнять.

К этому времени девчонки закончили готовить обед, позвали нас на камбуз, и мы расселись вокруг стола в палатке. Бодрый зачерпнул половником из бачка и налил нам в миски рыбного супу, заваренного на консервах и концентратах. Впрочем, со специями, доставленными с турецкой базы, вышло очень даже неплохо, а на голодный желудок тем более.

Минуты три мы тарахтели ложками, выгребая рыбную гущу из мисок, а когда чуть утолили голод, рассказали, что приказал нам сделать Вершинский.

– Не реально! – заявил Бодрый. – Чуть с вектором ошибемся, и все, пипец. Согнем приводные рычаги, тогда уже и направляющие сменить не получится, только всю систему доставать из броневого колодца. А это лишь на базе. Не лучше ли одну «башку» заменить?

– Прежде, чем умничать, ты бы поглядел, как «башка» крепится, – посоветовал я. – Там разборки и сборки дня на три, при наличии сноровки, опыта, инструкций и специального инструмента.

– Можно домкратом попробовать ее выгнуть обратно, – прикинула Чернуха.

– А упереться во что? – спросил я.

– Упереться можно было бы в край броневого колодца, – прикинула она. – Но домкраты здоровенные, не влезут.

Я заметил, что Ксюша задумалась, и заподозрил, что ей в голову пришла продуктивная идея, которую необходимо доработать. Молчание длилось с минуту. Мы доели суп и каждый помыл за собой посуду.

– Вершинский прав, – произнесла Ксюша, снова усаживаясь за стол. – Основную нагрузку должен взять на себя трос. Чернуха отлично управляется с «Мымрой», и может откатываться очень по малу. А все неточности вектора я подправлю.

И тут я вспомнил, с какой легкостью Ксюша гнула прутья решетки, когда мы ее заперли в колодце. У нее бы, наверное, и без троса вполне хватило сил гнуть сталь такой толщины, из какой была склепана ракетная установка.

– А без троса нельзя? – напрямую спросил я. – Чего мучиться? Упрешься и выгнешь.

– Нет, с тросом безопаснее, – без всяких эмоций ответила Ксюша. – Пусть он тянет, а я легонько подправлю. Иначе сверну, или вообще с корнем выдерну установку.

Я понял, что она не бравирует, не бахвалится. Просто констатировала факт. Да, с тросом, пожалуй, направляющая будет целее, чем если Ксюша силу не рассчитает. И от этой мысли мне вдруг сделалось так грустно, что захотелось выйти из палатки, стиснуть кулаки, и некоторое время стоять неподвижно, пережигая нахлынувшие эмоции. Но я сдержался, остался за столом. При этом расческа, лежащая в чехле на поясе, словно жгла мне тело через одежду, оставаясь такой же холодной, как и всегда. Я вдруг отчетливо осознал, что запрет Вершинского на применение реликта провел жесткую грань между мной и Ксюшей.

Пока мы оба не очень-то ее ощущали, но, как ни крути, я оставался человеком, а Ксюша уже не совсем человек. Ведь человек – это не просто короткое слово, нет. Человеком можно считать лишь тех, кто поступает, как человек. В неких видовых рамках. Любой человек поступает так или иначе в ответ на воздействия со стороны окружающей среды, со стороны других людей или общества в целом. Теперь у Ксюши не было необходимости откликаться на воздействия среды так же, как нам. Ей не надо было прятаться от пуль и снарядов, даже при нападении биотехов она могла, я это знал по опыту, выдержать без выхода из периода больше двадцати прямых попаданий. Она не могла замерзнуть, задохнуться, оцарапаться. Она и одежду-то носила не по необходимости, как мы, не для защиты от холода и не чтобы уберечь кожу от повреждений. Нет. Она носила униформу и гидрокостюм только чтобы быть похожей на нас. Потому что она нас любила, каждого по своему, а меня больше всех. Но иногда, в таких ситуациях, какая возникла с поврежденной ракетной установкой, ее кардинальное отличие от всех нас появлялось резко и выпукло. Оно било по восприятию, по осмыслению, даже по гордости било.

За прошедший год я это иногда замечал, но когда мне тоже приходилось принимать реликт, это нас с Ксюшей снова надолго сближало и стирало различия. Наверное так же сближает наркотик двух наркоманов. А если одному удалось соскочить с иглы, что тогда? Тогда пропасть. Вот и выходило, что я соскочил, а ей не суждено это сделать никогда. Да, сейчас ей еще не лень вести себя по человеческим правилам, носить одежду, не демонстрировать свою силу и неуязвимость на каждом шагу. Но я не знал, надолго ли ее хватит, и что станет с нашими отношениями, когда ей надоест прикидываться человеком.

Подумав, мы, вопреки приказу Вершинского, решили использовать не буксировочный трос, а шкотик потоньше. Если Чернуха ошибется и даст больше газу, шкотик лопнет раньше, чем свернет направляющую. Отогнав «Мымру» на восточный край озера, мы один конец шкотика привязали к самому толстому тополю, а другой к направляющей. Я занял место за огневым пультом, чтобы следить за индикацией положения ракетной установки, а Ксюша забралась на крышу, проверила достаточность упора для ног, взялась руками за согнутый кронштейн и сказала в микрофон гарнитуры:

– Я готова. Чернуха, сдавай самым малым назад.

«Мымра», коротко прошипев тормозами, чуть провернула колеса, натянув шкотик до звона. Кронштейн крякнул, напрягся, заскрежетал и потихоньку стал поддаваться. Но тут же, как мы и предполагали, его начало закладывать на бок. Ксюша, не мешкая, уперлась руками и сдвинула установку в нужном направлении. У меня на панели индикатор перестал полыхать красным и замигал.

– Есть нужный вектор! – доложил я.

– Чернуха, еще! – попросила Ксюша. – Тем же ходом.

Метал кронштейна взвыл и задрожал, это и через броню чувствовалось.

– Еще! – произнес я.

Наверху хлопнуло – порвался шкотик.

– Веревке конец, – сообщила Ксюша. – Долговязый, много еще?

– Самую малость, – ответил я. – Индикатор показывает уже не изгиб, а отклонение вектора.

– В ту же сторону подтянуть? – спросила Ксюша.

– Да, и чуть на правый борт. – Я сверился с индикатором отклонения основной оси направляющей.

Наверху заскрежетало. Точка на моем мониторе дрогнула, сдвинулась, но слишком сильно ушла вправо.

– Больше назад! – попросил я.

Кронштейн мощно крякнул, я думал все, металл лопнул, но нет, индикатор сначала мигнул, затем загорелся зеленым.

– Стоп! – закричал я. – Дайте попробовать задвинуть ее.

Я прижал клавишу дезактивации ракетной установки, и она послушно ушла в броневой колодец. Но надо было еще проверить перезарядку. Чучундра с Бодрым достали из арсенала кассету с ракетами, их у нас было больше, чем бомб, подняли наверх через лук и установили в зарядный тендер.

Я дал команду на активацию, ракетная установка штатно вышла, подняла направляющие в зенит, а подающие поршни попробовали загнать ракеты на место, но те чуть уперлись, и снаряды ушли обратно в тендер.

– Чуть влево надо вернуть, – сообщила Ксюша, наблюдавшая за перезарядкой непосредственно с крыши. – Буквально полсантиметра.

Она несколько раз качнула кронштейн, у меня индикатор мигнул, но снова загорелся зеленым.

– Попробуй еще, – сказала Ксюша.

Я повторил операцию активации, установка ушла, вышла, и на это раз поршни штатно установили ракеты на месте.

– Есть, ура! – выкрикнул я. – Мы снова в строю. Надо только прицел проверить.

– И что ты собираешься использовать в качестве мишени? – осторожно спросил Чучундра. – Тут же степь ровная.

– Можно тот круг за озером, в поселении, из которого трубы с кранами торчат, – прикинул я. – Но это надо дрон поднимать, а то «Мымре» никак не прицелиться без проекции сверху.

– Ну, поднимай, разрешаю, – ответил Чучундра.

Я провернул энкодер на пульте и вывел на монитор меню управления прицельным дроном. Машинка простая, с импеллером и четырьмя приводами Шерстюка, вроде той, что была у Вершинского, когда мы проводили разведку штолен. Дрон был необходим для стрельбы по невидимым целям, расположенным за стенами, холмами или в складках местности. А поскольку круг из керамической плитки иначе не разглядеть, пришлось задействовать возможность глянуть на местность с высоты птичьего полета. Дрон штатно вышел из гнезда на крыше и завис на высоте пятидесяти метров в ожидании команд автомата управления огнем, с которым он был связан непрерывны каналом связи.

Я перевел управление дроном на ручку, развернул его и на малой скорости провел над озером курсом на север. Когда фундаменты поселения четко прорисовались на мониторе, я выбрал профиль прицеливания по контрастной точке и выделил на экране круг в качестве мишени. Автомат управления огнем сигнализировал о захвате цели, я установил контроль над одной ракетой, и, предупредив всех в эфире, наступил на спусковую педаль.

Ракета ушла высоко вверх, оставляя за собой дымный шлейф, затем скорректировала траекторию, и, поплевывая огнем из стабилизирующих дюз, устремилась вниз, к цели. За озером шарахнуло взрывом, я глянул на ходовой монитор Чернухи, и увидел грибовидное облако дыма. Нужно было подождать, когда его снесет ветром, чтобы оценить точность попадания.

Через минуту стало ясно, что ошибка вышла значительной. Все же вернуть направляющую в прежнее положение с ювелирной точностью нам не удалось. Но у меня была задумка, как это исправить. Я разделил огневые профили всего вооружения, и отдельно, не трогая другие, ввел поправку только для ракетной установки, зная расстояние между реальным попаданием и местом, куда я целился. Когда автомат управления огнем принял корректирующие данные, я снова соединил все профили в единую огневую систему.

Теперь следовало проверить огневые средства раздельно, убедиться, что поправка, внесенная для ракетной установки, не скажется на пулеметах и главном калибре. Для начала я пустил еще одну ракету, и на этот раз попал точно в центр круга, оставив на его месте воронку и развернутые, как лепестки, трубы. Затем Чернуха вернула «Мымру» обратно в лагерь, я попросил Бодрого швырнуть в озеро пустой картридж, оставшийся от приготовления обеда, и поразил качающуюся на воде мишень короткой пулеметной очередью. Проверять главный калибр не имело смысла, если пулемет пристрелян точно, то и профиль пушки не пострадал.

Переведя огневой пульт в пассивный режим, я выбрался через люк из-под брони. За мной спрыгнула на прибрежный песок Чернуха. Ксюше лень было спускаться по лесенке, и она спрыгнула к нам с крыши.

«Да, ей все чаще надоедает прикидываться человеком», – с грустью подумал я.

– Устал? – спросила она, как ни в чем ни бывало.

Честно говоря, я не нашелся с ответом. Мы все, за исключением Ксюши, вымотались изрядно. Всем досталось при неудавшемся штурме платформы. И ей досталось больше всех – два прямых попадания. Но по ней и не скажешь.

«Придираешься, – подумал я с неприязнью. – Устал, расстроен из-за поражения, и придираешься. Она спросила из вежливости, а ты шьешь ей бесчеловечность».

Я собрался и ответил:

– Конечно, устал. Как и все мы.

– Надо отдохнуть до вечера, – разрядил обстановку Чучундра. – А то Хай накидает нам подарочков, еще и разгружать будем до ночи.

Он определенно был прав. Ксюша взяла меня за руку и повела к нашей палатке. Внутри она сразу разделась, и голой юркнула под одеяло на лежанке, заменявшей кровать. Я стянул с себя рубашку и штаны, оставшись в плавках, и тоже забрался под одеяло. Ксюша прижалась ко мне всем телом.

– Ты все больше меняешься, – произнес я, не в силах скрывать, что меня мучило.

– И давно ты стал замечать?

– Ну… Наверное, месяцев пять назад впервые задумался. Ты совсем перестала стесняться. Год назад ты смеялась надо мной, если я задерживал взгляд на твоей груди или на бедрах. Но чем дальше, тем меньше ты стеснялась.

– Глупости. – Ксюша улыбнулась и прижалась щекой к моему плечу. – Мы стали как муж и жена. Разве жена должна стесняться мужа?

– Я радовался. Ты становилась все более страстной, открывалась. Но потом я понял, что ты не стесняешься вообще, не во мне дело. Когда мы переодевались перед тренировками, ты могла раздеться до гола перед всеми. А Чернуха никогда, хотя она спит то с Чучундрой, то с Бодрым, а может и с двумя сразу, если судить по ночи непослушания. Но меня и Хая она стеснялась.

– Ну… Да. Ты прав.

– Тебе начинает надоедать прикидываться человеком, – озвучил я свою недавнюю мысль. – Ты все меньше стесняешься своего тела, тебе лень спускаться по лесенке, прыгаешь с крыши. Тебе вообще надоело прятать свою неуязвимость и прикидываться, что ты такая же, как мы все. Пока я сам принимал реликт, было полегче. Но после того, как ты ножом убила платформу, мне уже трудно воспринимать тебя, как раньше.

– Мне самой себя трудно воспринимать, как раньше, – призналась Ксюша. – Чем дольше я на реликте, чем длиннее становятся периоды, тем больше разных изменений в теле. Во мне словно клокочет темная сила, которую я не могу обуздать, а могу лишь куда-то направить. В секс, например.

– Это мне нравится, – произнес я. – А если не в секс?

– Тогда трудно. Эта сила постоянно пытается выразиться в агрессии, как в первые дни, пока периоды были совсем короткими.

– Да уж. Меня тоже накрывало. Знаешь…

– Что?

– Если бы у нас было до фига реликта, я бы стал, как ты. У нас бы период кончался в разное время, мы бы оживляли друг друга, и оба стали бы другими.

– Но тогда мы бы не смогли быть охотниками, – огорошила меня Ксюша.

– Почему?

– Потому что нам стало бы плевать на людей. Это трудно выразить словами, но меня в человеческих рамках держишь только ты. Если бы не ты, я бы просто встала и ушла. И никто бы не смог меня остановить.

Я сжал ее ладонь и произнес:

– Когда мы шли в атаку сегодня, я чувствовал тебя, как себя. Словно мы две акулы, мчащиеся в глубине к цели.

– У меня так же. Я думала, это из-за секса. Спросила у Чернухи, но она так мальчишек не чувствует. Это не от секса. Это из-за того, что мы вместе принимали реликт.

– А Хай? Он ведь тоже принимал, – сказал я и осекся.

До меня дошло, что Вершинского я тоже стал чувствовать, стал понимать, когда он наорет, когда нет, начал понимать, как он мыслит, и сам стал мыслить похожим образом.

– Да, – ответила Ксюша. – Я и его чувствую. Слабее, чем тебя, но он принимал реликт пару раз, а ты много.

– Что же это за хрень такая? – пробормотал я. – Что это за вещество? Откуда?

– Разве есть разница?

– Ну. Для нас, наверное, нет. Но странно все это. Словно мы начали играть по чужим правилам непонятно во что. Это тревожит. Но знаешь… Со мной ты можешь не притворяться.

– Ты серьезно?

– Вполне.

Ксюша поцеловала меня в щеку, потом в губы, и я, не смотря на усталость, не решился ее отстранить. Признавшись мне в изменениях и получив от меня индульгенцию, она словно сбросила какой-то груз, и ей стало легче, и мне. А через пару минут я понял, что она и страсть свою тоже сдерживала до этого дня, не давала ей разгореться в полную силу, чтобы меня не напугать. Но теперь я был к этой страсти готов, и принял ее, как скала принимает удары шторма. Но даже когда меня силы оставили окончательно, в Ксюшиных жилах кровь продолжала бурлить. Я физически ощущал, как сильно она хочет продолжить, но сам ей уже ничем не мог помочь.

– Ты не обидишься, если я еще чуть-чуть сама? – напрямую спросила Ксюша. – Сил нет сдерживаться.

– Конечно. Я же сказал, со мной притворяться не надо. Будь собой.

– Тогда подержи меня за руку, – попросила она, задрожав.

Я стиснул ее ладонь.