Небо было затянуто тонкой пеленой светло-серых туч. Солнце пробивалось через них без труда, висело впереди, напоминая раскаленную до бела монету в кузнечном дыму. Чернуха вела «Мымру» по стеклоновому шоссе прямиком на юг, а я высунулся из правого люка и щурясь, чтобы слезы не летели из глаз, ловил ртом набегающий поток воздуха. Так странно я себя еще не чувствовал никогда. Я даже и помыслить не мог, что смогу ощущать такое безбрежное, ничем не ограниченное состояние свободы и счастья. До звона, до физически ощутимых вибрация во всем теле, словно вдоль моего позвоночника были натянуты поющие струны из серебра.

Слезы у меня выступили не только от ветра. Я потому и вылез по грудь из люка, чтобы ребята надо мной не ржали. Я не мог сдержаться. Это были слезы счастья, немыслимого, невозможного, которое не могло бы случиться в моей прежней жизни, если бы в ней не появился Вершинский со своей расческой. И я готов был ему простить все, что от него натерпелся, всю его несдержанность, далеко за границами хамства, я готов был ему простить, что он Ксюшу сделал такой, какой она стала. Я готов был ему что угодно простить, за этот миг острого, пронизывающего наслаждения жизнью, какого я без него никогда бы не испытал. Этот миг стоил многого, без преувеличения и без прикрас.

Впереди возвышались горы. Те самые, которые я разглядел туманной дымкой вдали, когда сбросили «трудовой десант» под Симферополем. А теперь, вот они, массивные глыбы, словно выбитые из-под земли кулаком древнего бога. Судя по карте, прежде чем выехать на Южное шоссе, нам предстояло перевалить через Ангарский перевал. Мы к нему приближались, турбина натужно выла, пожирая водород из ячеек, шоссе забирало вверх все круче и круче.

По краям дороги темно-зеленой пеной протянулись низкорослые, но густые, местные леса. Местами эта пена становилась белой или розовой от цветущего жасмина и миндаля. Было так красиво и так легко, словно это сон был, а не явь. Но от того, что все происходило на самом деле, ощущение создавалось еще более щемящее. Я знал, что как бы дальше ни сложилась моя жизнь, я этот миг уже никогда не забуду. Он останется во мне, и я смогу вновь его переживать снова и снова, если мне станет плохо. Это было сокровище. Не такое, как всякие там бриллианты, которые могут у тебя украсть или сам потеряешь. Это не мог у меня украсть никто. И даже если меня посадить в темницу без окон, я всегда смогу закрыть глаза и оказаться на этой дороге, в преддверии гор и среди розовых цветов миндаля.

Наверное, в этот миг во мне родилось бесстрашие. Мне плевать стало на то. что ребята будут подшучивать надо мной, я спустился в отсек и хотел было сам посмеяться над ними, что они не видят всей этой красоты, но осекся.

Плакали все. И Чучундра, и Чернуха смахивала рукавом слезы с носа, и Ксюша протерла щеку пальцами, и даже Бодрый шмыгал. Они смотрели на ходовой монитор, и плакали от счастья, уже не стесняясь друг друга. И я понял, что этот миг объединил нас больше, чем недавний бой с биотехами на полигоне. Мы теперь все стали родственниками, не зависимо ни от чего. И пусть Чернуха с Ксюшей временами бурчат друг на друга и обмениваются колкостями, пусть Бодрый иногда подтрунивает над Чучундрой, это нельзя принимать всерьез.

– Полезайте на броню! – предложил я, не пытаясь скрыть слезы. – Там в сто раз лучше.

– И Чернуху одну тут оставим? – Бодрый глянул на меня с непониманием.

Я предпочел заткнуться, но усидеть было сложно. Я глянул на ходовой монитор и понял, что мы скоро достигнем гребня перевала.

– Давайте остановимся и погуляем! – предложил я. – Не здесь, а на самой вершине. Оттуда может быт видно море.

– Вершинский же сказал, что когда пройдем перевал, надо выехать на южное шоссе, – напомнил Чучундра.

– Вершинский? – Я улыбнулся. – Вы что, не поняли главного?

– Чего, главного? – пробурчал Бодрый.

– Того, что Вершинский остался на базе. У нас с ним даже связи нет, пока не развернем пункт и не поднимем антенну. Это наш рейд. Не Вершинский теперь главный, а Чучундра. Что он скажет, то мы все и будем делать. Мы сами по себе. Мы вообще можем ехать не только по этой дороге, а свернуть в любом месте. К примеру, у этого озера. – Я ткнул пальцем в монитор, на который Чучундра вывел карту. – Наловить рыбы, устроить пикник. С костром, со всеми делами. Или, вот, тут на карте написано «водопад». Кто-то из вас вообще видел водопад не на картинке?

В отсеке воцарилось молчание, только турбина завывала, подталкивая «Мымру» к гребню перевала.

– Из графика выбьемся, – осторожно нарушил молчание Чучундра.

– И что? Нам разве дали какие-то сроки? Нам назначен день, когда мы должны уничтожить платформу? Или есть срок, когда мы должны поднять антенну?

Снова никто не ответил. Да оно и понятно. Мы ведь никогда не жили без строгих правил. Сначала взрослые решали, что нам делать, что нет, в каком интернате учиться, о какой специальности мечтать. Потом наставники в интернате. А после крушения лайнера за нас все решал Дохтер. Мы так привыкли ходить на веревочке чужих решений, приказов и правил, что теперь не могли этого сделать даже когда от веревочки уже ничего не осталось. Никого нет из взрослых, никто из наставников не может нам ничего велеть, Вершинский командует на базе, а Дохтеру я снес башку лезвием гарпуна. Веревочка осталась лишь в наших головах. И кроме меня некому было ее оборвать там, где она осталась. Потому что голову Дохтеру снес именно я, и это мы с Ксюшей приняли решение поддержать Вершинского, после чего первыми сбежали из лагеря.

– Мы теперь можем делать, что хотим и когда захотим, – уверенным тоном произнес я. – Это наш рейд. Вершинский нас для того в него и отправил, чтобы мы научились принимать решения сами, а не выполнять одни лишь приказы. Оставшись одни, мы вынуждены будем начать думать собственными головами. Другого пути для нас нет.

– Как-то это странно, – признался Бодрый.

– Думаешь, мне не странно? – с вызовом спросил я. – Мы все прошли один путь и слеплены теперь из одного теста. Но мы не должны ходить, как коза на веревке, когда нет ни веревки, не пастуха.

– И что ты предлагаешь? – спросила Ксюша.

– Мы просто боимся, – ответил я. – Все непривычное пугает, и мы боимся поступить, как поступать не привыкли. Умом мы понимаем, что это не страшно, но Вершинский мне во время одной из тренировок сказал, мол, подсознание реагирует только на то, что оно способно воспринять непосредственно. На факты и на очевидность. Нам надо, пусть через силу, сделать непривычное, тогда подсознание поймет, что в этом нет ничего страшного.

– Праздник непослушания, – хмыкнув, произнесла Чернуха.

– Да! – поддержал я ее. – Именно! Праздник непослушания. Давайте устроим его.

– Будем делать, что хочется? – Заинтересовался Чучундра.

– Нет! – я помотал головой. – Мы не привыкли к такому, и поэтому нам не хочется ничего, и ничего не захочется. Давайте будем делать просто что-то непривычное, кому что придет в голову.

– Ну… – неуверенно протянула Чернуха. – Я бы водопад посмотрела. Наверное.

– Принимается! – тут же поддержал ее Чучндра. – Чернуха, останови на гребне перевала, там в сторону должна уходить грунтовка, судя по карте. Она в обход горы ведет к водопаду.

Наконец, мы достигли седловины перевала, но никакой грунтовки увидеть не удалось – все заросло лесом. Зато открылся такой вид, от которого дух захватило.

Чернуха нажала на тормоз, остановив «Мымру» на спуске.

– К дьяволу монитор! – прошептала она. – Давайте, действительно, прогуляемся.

Чучундра возражать не стал, похоже, он целиком принял мою концепцию «праздника непослушания».

– Так, только осторожность соблюдать все равно, – проинструктировал он нас. – Долговязый берет ружье с боекомплектом, Чайка винтовку, Бодрый ручной пулемет.

– Ну… – Бодрый сделал недовольную мину. – Вместо праздника непослушания начинается праздник переноски тяжестей.

– На тебе пахать можно! – урезонил его Чучундра.

С этим трудно было поспорить, и мы все получили выданное Чучундрой оружие. Сам он взял пистолет БМФ-400, боевой планшет с картой и бинокль, а Чернухе всучил легкий гарпунный карабин. Перед выходом я установил для автомата управления огнем стандартный профиль «оборона лагеря», чтобы ни один чужак без рейдового жетона, какие висели у нас на шее, не смог подойти к амфибии беспрепятственно.

Ксюша выбралась из люка первой. Это уже привычка. И у нее привычка, первой соваться в потенциально опасную среду, и у нас тоже привычка, не лезть никуда вперед нее. Последним, как и положено капитану, амфибию покинул Чучундра.

Оказавшись на обочине, я присел на корточки и провел ладонью по шершавому покрытию шоссе. Оно было теплым, не смотря на сплошную облачность – жаркое крымское солнце и через тучи припекало изрядно. Дорога уходила вниз серпантином, и с этой стороны склона все было иначе. Вместо густого леса торчали вдоль обочины свечки пирамидальных кипарисов и простирались редкие заросли можжевельника. Но главное, впереди было море. И я впервые за всю свою жизнь, глядел на него без малейшего содрогания. Никогда раньше мне не удавалось увидеть море так издалека, километров двенадцать до него было, не меньше. С учетом отсутствия ракетных платформ в этих глубоких, насыщенных сероводородом водах, мы были в недосягаемости для биотехов. А красота была сказочной. Все ландшафты в моей жизни были более или менее плоскими, ничего выше Горы Циклопов, едва превышавшей шестьдесят метров, мне видеть не приходилось. А тут я даже не брался оценить высоту, она была настолько большой, что береговая линия далеко внизу была подернута голубоватой дымкой из-за колоссального объема воздуха, через который приходилось смотреть.

– Слов нет, – произнесла Чернуха. – Но к водопаду, наверное, не проехать.

– Раньше отсюда в обход горы к водопаду вела грунтовка. – Чучундра провел пальцем по экрану планшета. – Но что от не могло остаться за десятилетия запустения?

– А если пешком? – осторожно спросила Ксюша.

К моему удивлению Чучунда, вместо того, чтобы отвесить колкость, принялся всерьез рассчитывать маршрут.

– Отсюда километра три, – прикинул он. – Полчаса в одну сторону.

У меня, честно говоря, засосало под ложечкой. После недели занятий по изучению огневых комплексов «Мымры» у меня сомнений не было, что автомат не подпустит к ней никого, кроме нас, но все же казалось неимоверно диким оставить машину без присмотра на целый час, а может и больше. Но никого, кроме меня, похоже, это не испугало.

– Тут могут быть люди, – заявил я.

Чучундра покосился на меня, не скрывая иронии.

– Откуда? – спросил он.

– Могли остаться, одичать. Что ты лыбишься? Мы что, весь остров обследовали? Нет. Летали над ним? Нет. На западе точно никого не осталось, иначе мы бы наткнулись на следы, тут ты прав. Но на западе людям и делать нечего, степи одни. А тут лес, звери наверняка. Ну, сам подумай, неужели все люди без исключения могли покинуть остров?

– Под прицелом ракетных платформ? – Бодрый хмыкнул. – Драпанули все, благо, были баллистики. Нечего сомневаться. Это сейчас тут места дикие, а тогда были цивилизованные. Эвакуация проходила штатным порядком, по спискам.

– А ты свечку держал, – поддел его я.

Бодрый только рукой махнул, мол, что со мной разговаривать.

– Я считаю так. – Чучундра подвел итог. – Даже если Долговязый неправ, исключать возможность наличия одичавших аборигенов мы не имеем права. А это значит, в первую очередь, что надо снять профиль автомата управления огнем.

– Разрешишь вопрос? – почти по уставу спросил я.

– Хочешь выразить непонимание, – с улыбкой ответил Чучундра. – Спрашивали, отвечаем! Если тут есть дикари, то когда они сунутся к «Мымре», она их перебьет из пулеметов. Смысл в этом какой? Закроем машину, что они с ней сделают? Угонят?

– Бомбу могут подложить, – прикинул Бодрый. – Колеса ножичками почикать.

– Ты же только что не верил в дикарей, – поддела его Ксюша.

– Это я в рамках модели. – Бодрый закинул пулемет на плечо.

– Можно профиль оставить, а прицел сбить, – предложил я. – Если кто сунется, «Мымра» начнет колотить поверх голов. Дикари испугаются и убегут. Не могу я представить дикаря, который полезет на стреляющий пулемет, чтобы почикать колеса ножиком.

– Дельно, – согласился Чучундра. – Выполняй.

Я с довольным видом забрался в отсек, дублировал профиль, и сменил точку прицеливания в копии, которую назвал «Защита лагеря – пальцем в небо». Девчонки прихватили еще пару фляг с водой, на всякий случай.

– Ну, в путь! – сверившись с компасом, отдал команду Чучундра. – Прогуляемся через лесок.

Брести по лесу, не опасаясь наткнуться на биотехов, тоже было в вышей степени забавно. Так далеко от моря ни змеевики не могли забраться, ни, тем более патрульники. Тут в ветвях щебетали птицы, где-то в стороне трещали сороки и все это настолько напоминало райскую идиллию, что у меня невольно возник крамольный вопрос, который тут же вслух повторила Чернуха.

– Нафиг нам вообще теперь воевать? – спросила она на полном серьезе. – У нас же есть целый дом на колесах, а можно еще землянок нарыть, или избушек настроить. Тут ни на завод не надо ходить, как в Метрополии, ни лезть в море, кишащее монстрами. Целый огромный мир в нашем распоряжении. Сколько мы ехали от базы? Часов пять же, не меньше. А до Керчи еще столько же пилить. Тут на всю жизнь нам места хватит. И ребенка можно родить.

Я заметил, что от последней фразы Ксюша напряглась.

– Ты сначала реши, от кого, – пробурчала она.

– Долговязый бы как раз подошел, – поддела ее Чернуха. – А то Чучундра умный, Бодрый сильный. Их бы вместе смешать.

– Миксер можно добыть на камбузе, – посоветовала Ксюша. – Возьми от обоих удой, хорошенько перемешай и используй по назначению. Может, чего и получится.

Чернуха беззлобно показала ей язык.

– Не будет тут скоро никакого огромного и пустого мира, – произнес Чучундра. – Убьем платформу под Керчью, и все. Сначала охотники тут баз понастроят, потом приедут фермеры, пастухи, и уже лет через пять или десять будет тут почти так же, как было прежде. Мечты это все пустые.

Возразить на это было нечего, и мы принялись карабкаться по довольно крутому склону, по возможности цепляясь за стволы шумящих на ветру буков.

Вскоре мы вышли на большую поляну. Гора отсюда была видна во всем ее великолепии. Мы по очереди брали у Чучундры бинокль и глазели на огромные каменные скульптуры, похожие на людей. Понятно, что их веками вытачивал ветер, но сходство было поразительным.

– Прикиньте, это место называлось Долиной приведений, – глядя на карту, сказал Чучундра. – А гора Димерджи. Надо к югу забирать. Обойдем гору, и там водопад.

Наглядевшись на диковинные скальные выступы, мы продолжили путь, и вдруг птицы с дальних деревьев поднялись и закружили на фоне туч. Чучундра поднял руку, мы тут же остановились и присели.

– На карте тут деревня обозначена. – негромко произнес Чучундра. – Может, Долговязый оказался прав.

Но не успел я порадоваться признанию моей правоты, как воздух содрогнулся от мощного басовитого рыка. У меня от него моментально кровь в жилах заледенела.

– Лев! – уверенно заявила Ксюша.

– Откуда тут львы? – побледневшими губами спросил Чучундра.

– Только из зоопарка, – прикинула Чернуха. – Вырвались, размножились, одичали.

Бодрый снял пулемет с плеча и хотел было передернуть затвор, но я его остановил:

– Пулями их не особо остановишь. Одного еще можно. А если несколько, то фиги с две.

– Львы вроде не охотятся стаями, – попытался всех успокоить Чучундра.

Рык раздался снова, я поднял взгляд, и увидел на склоне горы, метрах в трехстах от нас, трех великолепных зверей, одного льва и двух львиц.

– Ну его в пень, этот водопад, – прошептала Чернуха. – Вместе с праздником непослушания. Надо когти отсюда рвать.

Чучундра жестом дал команду к отступлению, мы осторожно попятились, и скрылись в лесу. Едва львов перестало быть видно, мы развернулись, и дали такого деру, что уже через пару минут, высунув языки, добрались до «Мымры». Затем спешно открыли люк, забрались под броню, и только там отдышались.

– Они красивые, – сказала Ксюша.

– Что ж ты их погладить не осталась? – съязвила Чернуха.

– Жалко зверей, – спокойно ответила Ксюша. – Обломают об меня когти, потом как им охотиться?

Чернуха фыркнула, и включила стартер.

– Вот тебе и огромный прекрасный мир, – ставил слово Бодрый. – Избушки, землянки, и вся фигня. Под броней в этом прекрасном мире как-то надежнее.

Чернуха тронула «Мымру» с места, и мы покатили по шоссе дальше. Оно, виляя, спускалось по склону, образуя повороты с углом в сто восемьдесят градусов. Чернуха вела огромную машину по такой дороге не без труда. Но примерно через час мы с левым поворотом выехали на южное шоссе. Оно было широким и прямым. А внизу, еще километрах в трех, виднелось море.

– Долговязый, смени профиль на дежурный по меткам, – приказал Чучундра. – На таком расстоянии от воды уже не мудрено нарваться на земноводных.

Я перевел огневой комплекс в режим обнаружения биотехов по радарным меткам и, наконец, позволил себе расслабиться. От недавнего восторга ничего не осталось, мозги встали на место под напором суровой реальности. В этом мире, похоже, безопасных мест не осталось вовсе. Неизведанных много, как во времена древних мореходов, а безопасных нет. Я вспомнил, что на старинных картах белые пятна земель неизведанных обозначались надписью на латыни: «Здесь водятся львы». Но забавным мне это теперь не казалось ни в какой мере. Я ощущал себя нашкодившим ребенком, которого взрослые поймали за чем-то запретным и поставили в угол.

«Вот нам и праздник непослушания», – подумал я.

Лишь отойдя немного от пережитого ужаса, я снова высунулся через люк, но теперь воспринимал все окружающее намного спокойнее. Прививка неограниченной свободы начинала постепенно рассасываться внутри организма.

К вечеру, по мере приближения к Феодосии, дорога подступала все ближе и ближе к морю. Стало ясно, что так и нарваться не долго, поэтому Чучундра велел свернуть на север при первой возможности, что Чернуха с радостью сделала. На душе стало спокойнее, но теперь, чтобы добраться до Керчи, придется искать обходные пути. В принципе, проходимость у «Мымры» отличная, на ней можно и прямиком через степь проехать вообще без всякой дороги, но Чучундра не хотел прибегать к столь радикальным мерам без крайней необходимости. Поэтому мы, отмахав пару десятков километров, для гарантии, снова свернули на восток на первом же попавшемся перекрестке.

До заката оставалось еще часа два, когда Чернуха заметила на ходовом мониторе довольно большое озеро, не отмеченное на карте. Было оно километра три в дину, и больше километра в ширину.

– Самое место сделать привал, – прикинул Чучундра. – Местность открытая, степь кругом. Но бдительность терять больше не стоит.

«Потому что здесь водятся львы», – подумал я.

На этот раз никто не стал меня отговаривать от установки боевого профиля на автомат управления огнем. И насчет наличия оружия никто возражать не стал. Но место было, действительно, прекрасным. Ни львов, ни людей не было видно до самого горизонта.

Бодрый достал несколько топливных брикетов, и мы разожгли костер на само берегу озера. Постепенно запад наливался алыми красками.

– Надеюсь, тут все мальчики видели, как устроены голые девочки? – неожиданно спросила Чернуха. – Вода пресная, тварей тут нет. Я бы искупалась. Но не в одежде же лезть. Даже плавки не успеют высохнуть до заката.

Не дожидаясь ответа, поскольку он был очевиден, она разделась и зашла по колено в воду.

– Теплющая! – сообщила она.

Мне ее аргументы насчет одежды показались странными. У каждого из нас было по нескольку комплектов униформы, плюс техничка, плюс гидрокостюмы, плюс плавки и купальники. Не было никакой необходимости купаться голой. В этом спектакле было какой-то подтекст. И почему-то мне показалось, что касался он не кого-то, а лично меня. Я невольно задержал взгляд на фигуре Чернухи, она, скосив глаза, это заметила, улыбнулась, и щучкой скользнула в воду. Ксюша в это время присела на корточки, разглядывая пробившиеся из полыни цветы. Она находилась к нам спиной, и ничего не могла заметить. Наверное именно поэтому мне стало стыдно.

«Бред какой-то, – подумал я. – К чему этот цирк?»

Ответа у меня не было, и у меня всерьез мелькнула мысль задать Чернухе, при случае, прямой вопрос на данную тему. Что она хотела показать этим безусловно красивым, но несколько странным выступлением? Но надолго задуматься мне не дали. Закончив разглядывать цветочки, Ксюша, к моему удивлению, тоже разделась до гола, и нырнула в озеро, грациозно скользя между удивленными взглядами Чучундры и Бодрого. А я не ревность к своему удивлению испытал, а что-то куда более похожее на гордость, мол, поглядите, какая у меня девчонка. А Бодрый, без зазрения совести, за спиной Ксюши показал мне поднятый большой палец.

И тут до меня начало доходить, что праздник непослушания все же состоится сегодня. Просто чуть позже. И править бал на нем будем не мы, мальчишки, а прекрасная половина нашей команды. У меня заколотилось сердце, и чтобы его унять, я тоже скинул с себя всю одежду, включая плавки, которые вполне можно было оставить, и нырнул вслед за девчонками.

Когда мы вылезли, мокрые и голые, уже совершенно не стесняясь друг друга, костер разгорелся. От него веяло теплом, а языки живого огня бросали искры в остывающее небо. Было во всем этом нечто настолько первобытное, что даже львы в этом мире показались более уместными, чем несколько часов назад.

Ксюша прижалась ко мне на глазах у всех. Такого под надзором взрослых точно никто бы из нас не решился сделать. Но именно это добавляло к яркости момента пряную каплю неизведанных раньше эмоций.

Приближалась густая южная ночь. Первая ночь настоящей свободы.