Ходовая рубка батиплана была освещена только мерцанием шкал на приборах и ровным светом ходового монитора. Боевой радар попискивал, предупреждая о приближении биотехов. Я придавил правую педаль и чуть заложил ручку управления, заводя подводный корабль в глубокий вираж с небольшим дифферентом на нос.

– Огневой пост рубке! – произнес я в микрофон гарнитуры.

– На связи огневой пост! – ответил в наушниках голос Ксюши.

– Доложи характер целей, – попросил я.

– Три «Стрелки», азимут двести восемьдесят, удаление тысяча двести. Скорость двадцать пять узлов, догоняют с кормы.

– Уходить не будем, будем атаковать, – предупредил я.

– Ясное дело! – отозвалась Ксюша.

Она уже давно заметила, что я люблю покомандовать, и принимала этот мой бзик, как милую безобидную чудину. Я отдавал себе отчет, что играю в крутого охотника, и мне это нравилось. А еще больше мне нравилось, что мы с Ксюшей все чаще понимали друг друга без слов. Но главное – мы не прощали друг другу недостатков. Ни Ксюша мне, ни я Ксюше. Мы попросту и без затей любили недостатки друг друга не меньше, чем любили достоинства. Это создавало между нами некий незримый для окружающих резонанс, в энергии которого мы с ней купались, как в лучах солнца. Мы и раньше неплохо понимали друг друга, но только после настоящего секса, ставшего у нас регулярным и частым, это понимание сделало качественный скачок. В какой-то момент я понял, что секс, по сути, является моделью любого взаимодействия между людьми. И если в сексе есть взаимопонимание, в другом оно тоже образуется, при обоюдном желании и усилии.

Я довернул вираж, принимая от Ксюши отчеты об изменении азимута цели по полярным координатам. Дистанция тоже начала сокращаться.

– Азимут ноль, удаление восемьсот, – сообщила Ксюша, когда я закончил маневр. – Готова к лобовой атаке.

Но «Стрелки» на то и «Стрелки», что лобовой атаки не признают. Алгоритмы работы их мозга побуждают этих тварей охотиться парами или тройками, при атаке разделяться, и описывать противофазные дуги при заходе на цель. Это делает их практически неуязвимыми для медлительных подводных ракет, и бить их приходится гарпунами, что тоже не просто.

– Огонь по готовности! – приказал я. – Формула «один на три»!

Но Ксюша всегда была готова. И реакция у нее стала – будьте нате. Я не успел фразу закончить, как экран сонара пошел густой рябью от нескольких выстрелов, произведенных с неравными промежутками времени. Первым янтарной искоркой по экрану ушел «гарпун на испуг», следом три «на поражение». От первого «Стрелки» бросились врассыпную, две влево, под разными углами, одна вправо. А Ксюша, поняв, куда уклоняется большинство, стала закладывать ручку управления гарпунами, чтобы поразить костяк стаи.

Я пожалел, что у нас сегодня только один стрелок в огневом комплексе, потому что если бы их было двое, второй мог привязать один гарпун ко второй ручке и попытаться догнать тварь, улепетывающую вправо. А так она, до второго залпа, могла свинтить на такую дистанцию, с которой ее запросто уже не возьмешь. Дать второй управляемый залп, пока гарпуны первого привязаны к ручке, не получится.

Первый гарпун, не привязанный к управлению, как и было задумано, умчался вдаль. Я представил, как он несется вперед, рассекая воду и оставляя за собой трассу из пузырьков химического реактивного привода. Зато тройка управляемых снарядов, оснащенных не только широкими наконечниками, но и мощным полимерными зарядами, по Ксюшиной воле начали закладывать угрожающую торпедам дугу. При этом, хотя все три гарпуна двигались группой и получали команды о смене направления с одной ручки, Ксюша поворотом диска могла увеличивать или уменьшать расстояние между мчащимися снарядами. Это изменяло площадь возможного поражения.

Через несколько секунд стало ясно – тварям не уйти. Ксюше удалось, несмотря на дуговые маневры торпед, завести гарпуны им в хвост, а это означало гарантированную победу. Снаряды двигались намного быстрее «Стрелок», и теперь, сколько бы те ни метались, гарпуны догонят их. Ксюша повернула диск на ручке, разводя гарпуны в стороны так, чтобы обе твари оказались зажаты в треугольник между снарядами, а затем кнопкой подрыва инициировала заряды.

Боевой монитор пошел рябью, сначала от подрыва гарпунов, затем, намного сильнее, от вторичной детонации биотехов. Но третья тварь, продолжая описывать дугу и удаляться, пережила догнавший ее фронт ударной волны. Нас тоже качнуло.

Отпускать торпеду, хотя и улепетывающую, было не в наших правилах.

– Дай мне последнюю! – попросила Ксюша.

Она бы могла ударить гарпунами из пушки по правому борту и без моей помощи, но на такой дистанции это не имело смысла – «Стрелки» обладали развитым мозгом и легко считали варианты уклонения даже от скоростных целей, если у них было достаточно времени на сам маневр. Нашей задачей было не дать этого времени твари.

– Внимание! Переход на маршевый! – предупредил я.

Я вывел рукоять сектора тяги в красную зону, и меня заметно вдавило спиной в кресло. На реактивной тяге, в коконе образуемого дюзами пара, батиплан был способен развивать вполне себе самолетные скорости, так как не испытывал сопротивления жидкой среды. Монитор переключился в режим дополненной реальности, компилируя данные с радара и сонаров в понятное человеку изображение. От камер на маршевом режиме толку не было ни малейшего, их объективы не могли видеть сквозь полуметровую пелену из кипящей воды и пара.

Тактическая идея была простой – сократить дистанцию, а уже затем стрелять. Потому что «Стрелка» вынуждена будет высчитать траекторию батиплана, а когда пушка выплюнет гарпуны, у них будет другая траектория, непредсказуемая, и ее снова надо будет высчитать. Но при выстреле с малой дистанции тварь если и сможет найти верную дугу для уклонения, то физически не успеет выполнить сам маневр.

Мне пришлось заложить батиплан в приличный вираж, и тут требовалась огромная осторожность и верность руки, потому что если сменить вектор ходя слишком активно, батиплан на вираже мог вывалиться из парового кокона, врубиться носом в воду, а это то еще удовольствие. Считай, что в стену, с учетом скорости. Это заставляло вести дугу намного более пологой, чем требовалось, теряя драгоценное время. Но я был намерен его компенсировать на ровном участке.

– Приготовиться к залпу! – произнес я в микрофон. – Формула «три на три»! Не забудь упреждение маршевого режима!

– Не учи ученого! – пробурчала Ксюша в ответ.

Продолжение этой фразы знал любой салага: «Съешь говна печеного!» Но Ксюша не стала ее произносить до конца, в отличие от других, уже много лет прослуживших, охотников. Она не хотела меня обижать, просто напомнила, что стреляет заметно лучше меня.

Я знал, что она обожает применять скорострельное гарпунное орудие, это и ей позволяло ощущать себя полноценным охотником. Три янтарных искорки выскочили по центру экрана и устремились к удирающей «Стрелке». Ксюша била с упреждением, но «Стрелка» была сильна в уклонении, и тут же метнулась от приближающихся снарядов. Но на то и была рассчитана формула «три на три». Ксюша выпустила еще три гарпуна, на этот раз уже понимая, куда поворачивает тварь. И, увернувшись от первой тройки гарпунов, бесцельно взорвавшихся на безопасном от нее удалении, торпеда попала под ударную волну трех других, и тут же детонировала.

– Есть! – радостно выкрикнула Ксюша.

Но тут я понял, что нам конец. «Стрелки» не были основными целями, они нас тупо заманили на крупную пятитонную мину, которая рванула почти точно у нас под днищем. Мониторы и индикаторы на приборах тут же погасли, а под потолком рубки зажегся яркий свет.

– Все, приплыли, – прозвучал в динамиках голос Вершинского. – Незачет. Я что, не рассказывал о тактике загона на мину?

– Рассказывали, – пробурчал я в микрофон гарнитуры.

– Хреновая работа, салаги. Давайте, выбирайтесь наружу, буду вам устраивать разнос по всем правилам.

Я отстегнул ремни, снял гарнитуру, бросил ее на пульт и выбрался из кресла. Нельзя сказать, что я был расстроен. Обучение есть обучение, сразу великим не стать. Но вот получать разнос от Вершинского было удовольствием ниже среднего. Он умел не просто отчитывать, а давить, эмоционально, причем так, что хотелось от этого защититься, выкрутиться, а то и огрызнуться в ответ. Но делать этого нельзя было категорически. Приходилось терпеть, гасить в себе эмоции и впитывать суть сказанного, а не форму подачи материала.

Мы с Ксюшей встретились в коридоре симулятора.

– Сейчас старик нам вставит фитиль, – с улыбкой сказала она.

– Судя по тону, сантиметров двадцать, – прикинул я.

– Ага, в диаметре. – Ксюша фыркнула.

Мы выбрались через люк, имитирующий бортовую шлюзовую камеру. Время близилось к обеду, судя по солнцу, пробивавшемуся через узкую полосу окон в ангаре. Вытянутый стальной «блин» симулятора стоял на шести гидравлических опорах, чтобы отрабатывать крен, тангаж, проход ударной волны и ускорение маршевого привода. Вершинский ожидал нас у лесенки, в любимой позе по стойке «вольно», чуть отставив ногу, заложив большой палец левой руки под ремень и пошлепывая себя по голени «профессорским» стеком с серебряной рукояткой. На голове его красовался темно синий берет, в цвет мундира, тогда как на нас с Ксюшей были голубые технические комбинезоны, застиранные едва не до дыр, а головных уборов не было вовсе. Вершинский учил тут не только нас, он занимал, среди прочих руководящих должностей, еще и должность командира учебки, читал лекции для всех будущих охотников, проводил практические занятия по курсу стрельб и управления основным малоглубинным батипланом.

– Что, сдрейфили, салаги? – рассмеялся он. – Спускайтесь, спускайтесь. Время получать люлей.

Мы спустились и встали плечом к плечу по стойке «смирно».

– Курсант Долговязый и курсант Чайка работу на симуляторе закончили! – доложил я на правах старшего. – В условном бою были условно поражены условной миной противника.

– Ага, условно… – Вершинский сощурился и перестал пошлепывать стеком по голенищу штурмового ботинка. – На этом условности кончились. Вы теоретический зачет по тактике «Стрелок» сдавали?

– Так точно! – ответил я, вытянувшись еще больше, и чуть приподняв подбородок.

Ксюша тоже старалась, выпятив вперед грудь, упруго выпиравшую под тканью комбинезона.

– И какого дьявола вы тогда нарвались на мину? – Вершинский чуть склонил голову, глядя мне точно в глаза. – Это же детская ловушка.

– Поддались азарту! – отчеканил я.

– Ты-то ладно. А Чайка?

– Люблю колотить из гарпунной пушки! – отрапортовала она.

– С таким азартом колотить тебе надо поварским молотком по отбивным на камбузе, – спокойно ответил Вершинский. – И если так будет продолжаться, ты туда точно отправишься. А Долговязый тебе в помощь, посуду мыть. Это ясно?

– Так точно! – хором ответили мы.

Угрозы подобного рода не были фикцией, мы с Ксюшей, действительно, почти за каждую такую ошибку отбывали пару, а то и тройку, нарядов по камбузу. Развлечение так себе. Я уже ожидал вынесение подобного приговора, но вместо этого Вершинский дал команду «вольно» и вкрадчиво спросил:

– Сегодняшняя ошибка заключается в чем? Долговязый?

– В недостатке внимания? – предположил я. – Проморгал мину на боевом радаре?

– Чайка?

– Ну… Мы слишком сфокусировали внимание на основных целях. А фокус внимания всегда приводит к сужению восприятия.

– Лучше. Но дело, не в этом. Вы просто как были салагами, в душе, так и остаетесь. Почти два года обучения медузе под купол. Я тут разрываюсь между ста делами, трачу на вас времени больше, чем на других, а все, как о пирс гладким камешком. В одно ухо влетает, в другое вылетает без малейшего сопротивления той среды под черепом, которая должна быть мозгом, а не сгустком соплей

«Начинается, – подумал я. – Вот зачем он давит и обзывается? Какой в этом смысл? Ничего кроме злости и отторжения не вызывает. Почему нельзя объяснить спокойно?»

Я невольно сжал губы, и это от внимания Вершинского не ускользнуло.

– Злишься? – спросил он, чуть наклонив голову, как это делают хищные птицы, высматривая добычу. – Отвечать!

Я сглотнул и ответил:

– Так точно! Злюсь!

Он покосился на Ксюшу, но у нее выражение лица было каменным.

– Злишься. А что есть злость? Чайка!

– Злость, есть эмоция! – отчеканила она.

– Верно. А эмоции в бою недопустимы. Любые! – Вершинский выразительно поднял рукоять стека. – Думаете, я такая тухлая мойва, что давлю на вас, кричу, обзываюсь, ради собственного удовольствия? Нет. Я давлю на вас совершенно намеренно, чтобы вызвать в вас эмоции. А проявлять вам их при мне запрещено. И что остается делать? Взять их под контроль. Не давать им проявляться в действии, даже если это действие – одно лишь выражение лица. Вот в чем залог победы в бою. Не отсутствие чувств! Нет. Эмоции – это не чувства. Эмоции, это именно проявление чувств, доступные для наблюдения со стороны. Поскольку я или любой другой, не телепаты, и никто не может залезть вам в голову, он может узнать о ваших чувствах только и только делая выводы изнаблюдения вашего поведения. Долговязый, повторить!

– Вывод о чувствах можно сделать только по наблюдаемому поведению! – Рявкнул я, делая короткую паузу после каждого слова.

– Верно. Так вот, теперь главное. Если вы, подобно сухопутным крысам, обывателям, позволите чувствам влиять на ваше поведение, вы погибните в глубине. Погибните неизбежно, не поможет вам ни реакция, ни сила, ни самое лучшее снаряжение, ни самое мощное оружие. Пока ваши чувства хоть как-то, хоть в малости, хоть в сжатых губах, выражены в поведении, вам конец в первом же бою. А он будет если не сегодня, то завтра. Или послезавтра. Готовы вы к нему? Я считаю, что нет. А если нет, то, закончив учебку, вы пойдете в техники, хвосты заносить батипланам. А настоящие охотники будут на вас поплевывать с высоты ходовой рубки. Я давлю на вас затем, чтобы вы, какие бы чувства ни бурлили внутри, не дали бы им возможность хоть как-то проявиться снаружи. Это главнее, чем умение точно стрелять на полигоне. Потому что полигон – это не глубина. Вы, даже больше того, ваше подсознание должно привыкнуть к тому, что выражать чувства действием недопустимо.

– Разрешите вопрос! – выпалила вдруг Ксюша.

– Валяй, салага. – Вершинский глянул на нее с любопытством и опустил стек.

– Меня никто не может вывести так, чтобы я показала свои чувства каким-то действием. Только вы. Потому что… – Она моргнула, и чуть не шмыгнула носом. – Потому что только от вас это по-настоящему обидно. Только перед вами и перед Долговязым я открываюсь. Но когда я перед ним открываюсь, он не бьет меня наотмашь, как вы.

– Да, он тебе засаживает вместо этого, – спокойно ответил Вершинский.

И мне в который уж раз за прошедшее с нашего знакомства время захотелось его убить. Но… Я вдруг ощутил в себе нечто новое. Я понял, совершенно внезапно и для себя неожиданно, о чем ведет речь Вершинский. До меня дошло, что он прав, причем, на все сто. Я вот, сейчас очень зол. Но если я проявлю эту злость в действии, кинусь на него с кулаками, он отправит меня в нокаут одним ударом, я потеряю сознание, обоссусь и обосрусь на глазах у Ксюши, а потом еще неделю, если реликт не приму, буду ходить со здоровенным фингалом под глазом. Но если я сейчас ни одним мускулом это не покажу, спокойно соберу дурмана в степи, сварю яд, делая вид, что всем доволен, ничем не выдам свою неприязнь, то я не только смогу отравить Вершинского, н ои меня еще никто не поймает, потому что никто на меня не подумает. Так же и с биотехами. Когда действие совершается на эмоциональном накале, оно ведет по самому короткому и как бы простому пути. Но эффективности в этом пути ноль. Куда лучше с холодным сердцем обойти противника с фланга и ударить тогда, когда он от тебя удара не ждет, потому что твое желание никак не проявлено в твоем поведении, а значит, недоступно для наблюдения.

Я заметил, что Вершинский искоса следит за мной. Любопытство – тоже эмоция. И он не сумел его скрыть.

– Долговязый! – рявкнул он, повернув ко мне лицо.

– Я!

– Ты расслышал мою последнюю фразу?

– Так точно! Разрешите доложить?

– Валяй.

– Мне фиолетово. Знаете почему? Потому что вы похожи на злого начальника из кино. Комический персонаж, который по сценарию должен на всех орать и обзываться.

Ксюша сдержалась, не фыркнула. Я заподозрил, что и до нее дошло то же самое, что до меня.

Вершинский напрягся. Сильно.

– У вас эмоция видна, – сообщил я. – Вам даже в покер с таким лицом играть опасно, не то что в глубину уходить. Без штанов уйдете от игрового стола.

И тут Вершинский, совершенно неожиданно рассмеялся. Не заржал, как ржут люди, скрывая обуревающую их ярость, а совершенно по доброму, искренне, даже слеза выступила в уголке левого глаза. Он ее смхнаул и приказал коротко:

– За мной.

Он первым направился к выходу из ангара, прихрамывая на правую ногу сильнее обычного. Мне показалось, он иногда жалеет, что преподавателям по форме одежды положен стек, а не трость. Я понял, что от эмоции, которая меньше минуты назад почти сжигала меня, остался пшик и вонючее облачко дыма. Теперь мне было искреннее жаль Вершинского. Хотя бы потому, что ему уже никогда не уйти в глубину. Разве что в мешке, когда будут хоронить с почестями. Мы двинулись следом за ним, не зная, чего ожидать.

Покинув ангар, Вершинский повел нас через плац, мимо камбуза, прямиком к озеру, туда, где располагалась пирсовая зона. Мы с Ксюшей переглянулись. Куда он нас повел и зачем, у меня не было ни малейших идей.

За сетчатым забором учебки поселок жил обычной жизнью, налаженной за почти два года процветания и развития. Слышались звонкие удары мяча со стороны стадиона, где-то лаяла собака, кричали, играя, дети. Вдоль одноэтажного здания камбуза разросся жасмин. Стояло начало марта, и от кустов с белыми цветами распространялся возбуждающий аромат.

На северном КПП Вершинский предъявил наши временные пропуска.

– Заранее сделал! – шепнул я Ксюше.

– Подстава какая-то, – ответила она. – Мины, на которую мы нарвались, не было на радаре.

Действительно, радар позволяет засекать любых биотехов в радиусе действия. Да, нас одолел азарт. Да, мы бросились расстреливать «Стрелку», но если бы радар засек мину, мы бы ее заметили. Нет, Вершинский нам эту мину подсунул намеренно, а затем обвинил в ошибке. Он это умел хорошо – манипулировать, играть на особенностях характера. Даже наши с Ксюшей чувства он использовал в собственных целях, даже факт наступившей у нее зависимости от реликта. Но мы на него злились хоть и сильно, но не долго. Было в нем нечто такое, что не позволяло на него обижаться всерьез. Была в нем некая глубокая, структурная правота. Да, он был дернутый на всю голову, и кукушка у него давно улетела, это любому понятно. Но вместе с тем бывает такой вид сумасшествия, от которого аж слезы наворачиваются на глаза и мурашки бегут по коже.

Я не помнил источник, но где-то читал про сумасшедшего, который себе возомнил, дескать, красный цветок, растущий на клумбе под окнами психлечебницы несет угрозу всему человечеству. И все беды, смерти, катастрофы, стихийные бедствия – от него. Дурь дурью, короче. Но потом этот сумасшедший, не имея другого способа уничтожить цветок, выкинулся из окна, чтобы раздавить опасное растение собственным телом. Он осознанно пожертвовал жизнью ради спасения человечества. И тут уже задумаешься, такой ли уж он сумасшедший. Вершинский был как раз из таких. Он и собой всегда был готов пожертвовать, и другими. Ну, и вместо красного цветка у него было нечто куда более осязаемое, опасность чего была очевидна. Но я иногда задумывался, что бы стало с Вершинским, если бы в океане не завелись биотехи.

Миновав КПП, мы следом за Вершинским выбрались на дорожку, ведущую к пирсам. В наземных цехах стоял шум, визг карбомерных пил, за окнами полыхали отсветы плазменной сварки. За два неполных года охотникам, прибывшим с материка, удалось ввести в эксплуатацию девяносто процентов надводного флота, включая несколько турбинных гравиопланов. Эти машины, как выяснилось, способны были двигаться над поверхностью воды или суши, за счет привода Шерстюка, при этом развивали приличную скорость, могли доставлять людей и технику, а так же осуществлять огневую поддержку ракетно-бомбовыми системами.

Серые громады кораблей возвышались у пирсов. Это были эсминцы класса «Гарпия», которые охотники дружно переименовали в класс «Гарпун». Вооружение у них было – волноваться не надо, даже ракеты остались, способные нести ядерные фугасы. Вот только сами боеголовки увезли во время эвакуации. Но применять их, чтобы уничтожить всем надоевшую платформу на шельфе возле руин Одессы, Вершинский бы все равно не решился. Радиоактивное заражение было бы гарантировано, а вот пострадает ли платформа на глубине ста метров – вопрос.

За пирсами располагалась небольшая водная станция с лодочным причалом, двумя эллингами и бассейном для игры в водное поло. Там, ошвартованная к плавучему причалу, нас ожидала весельная лодка, возле которой переминался с ноги на ногу Чучундра с багром у ноги. На корме лодки был от борта до борта натянут черный перлитовый тент. На нем блестели свернувшиеся шариками крупные капли воды, видимо с весел, когда их ставили на уключины.

За два года Чучундра возмужал, понабрался уверенности в себе, и один раз Вешинский мне впрямую выразил благодарность, что я порекомендовал непутевого, казалось бы, парня для принятия в нашу команду. На Чучундре красовался мундир старшего курсанта, а не технический комбез, как у нас с Ксюшей.

Мы спустились с пологого берега и шагнули на скрипучий причал, качающийся на восьми полимерных пантонах. Я обожал это ощущение, этот первый шаг с твердой суши на зыбкую палубу. У меня сразу сердце забилось чаще.

Зачем Вершинский устроил это представление, я понятия не имел. Но он ничего и никогда не делал просто так. Такая натура.

– За время дежурства происшествий не случилось! – доложил Чучундра, вытянувшись по струнке. – Лодка к выходу готова, согласно судовому предписанию!

– Долговязый на весла! – приказал Вершинский, указав стеком на среднюю банку. – Чайка за рулевого.

В таких ситуациях я не знал, как реагировать. С одной стороны понятно – мальчикам тяжелую работу, девочкам легкую. Но с другой, Ксюша-то на реликте. У нее мышцы во время периода превращались в подобие гидравлических приводов, способных часами работать без устали. Ей что грести, что кино смотреть – одинаково. А мне нет.

В общем, суть наказания стала понятна. Как минимум, для меня. Что приберег Вершинский для Ксюши, пока можно было только гадать. Но уж точно не греблю, ей это ни в какие ворота.

Нет, конечно, меня радовало, что Ксюша, вместо утомительной работы на камбузе, покатается на лодке по озеру, подышит воздухом, а я, как истинный герой, за нее приму наказание в полной мере. Но мне непонятно было, что задумал Вершинский. Для меня в этом была интрига.

Впрочем, скоро эти мысли меня покинули, я уселся на банку лицом к корме и стал ждать, когда Ксюша отдаст швартовый. Вершинский, сунув стек под мышку, устроился на носовой банке, чтобы глядеть вперед, держась одной рукой за край борта. Ксюша спустилась с пирса последней, заняла место на кормовой банке, достала из рундука под ней компас и повесила на карданный подвес перед собой.

– Протянуться! – подал команду Вершинский.

Мы с Ксюшей принялись перебирать руками по стенке пирса, чтобы дать шлюпке ход. Она заскользила по водной глади, а на ее бортах заплясали солнечные блики.

– Оттолкнуть нос!

Чучундра при помощи багра оттолкнул нос лодки, и мы начали отдаляться от пирса. Редкий для этих мест восточный ветер подхватил лодку, облегчая отход.

– Весла на воду! Курс триста тридцать! – приказал Вершинский.

Я с плеском опустил весла, распугав мелких рыбешек у самого дна.

– Левым, раз! – скомандовала Ксюша, глядя на стрелку компаса. – Левым два! Левым три! Навались! Раз! Два! Три!

Я выставил лодку по курсу и принялся грести, подхватив ритм, который задала Ксюша. С моей точки зрения можно было бы Ксюшу посадить за вторе весло, для снятия с меня части нагрузки, а Вершинскому самому выполнять функции рулевого. Но мне ли спорить с великим Хаем?

За прошедшие почти полтора с лишним года он заметно сдал, а я, наоборот, порядком окреп, нарастил мышцы, чего нельзя было сказать о Ксюше. Она вообще теперь менялась медленно, нагрузки для нее были не нагрузки, а потому и мышцы не росли. Более того, ее тело после каждого приема реликта словно заново выстраивалось по никой генетической матрице. Нельзя сказать, что оно вообще не менялось, нет, она повзрослела, у нее фигура стала еще более женственной, грудь увеличилась весьма заметно, но вместе с тем внешние воздействия, вроде силовых тренировок и тренировок по задержке дыхания, результата не давали почти никакого. Впрочем, оно Ксюше и не надо было, у нее силища без тренировок была такая, что можно без труда рельсу через колено согнуть. И еще Ксюша стала бесплодной. Честно говоря, когда это выяснилось по отсутствию женских гормональных циклов, я не мог понять, огорчило меня это, или наоборот обрадовало. Ее, похоже, обрадовало, и не слабо, потому что сексом она стала заниматься с каким-то новым упоением, которого раньше не было, видимо, из-за страха беременности. Впрочем, такое ее отношение к ситуации и у меня вскоре вызвало положительные эмоции.

Я налегал на весла, стараясь держать курс относительно выбранного на берегу здания. Так нас учили на занятиях по морской навигации. Лодка скользила легко, оставляя за веслами буруны, а за кормой клиновидный след. Ветер поддувал с востока, и если у берега он был почти незаметен, то вскоре мне пришлось по команде Ксюши больше загребать левым правым, чтобы не сбиваться с курса.

Курс, кстати, был странным. Не точно на север, к противоположному берегу, а с небольшим отклонением к западу, в сторону более соленой воды. Чего этим добивался Вершинский? Нервы нам пощекотать? Непонятно. Особенно в отношении Ксюши, рядом с которой, мне казалось, хоть тонну нитрожира взорви, у нее даже прическа не растреплется. Реликт в ее теле поглощал любые внешние воздействия. Вообще любые. Не зависимо от силы. Да и мое отношение к биотехам давно изменилось на более холодное и расчетливое. В не малой степени благодаря тренировкам на живых тварях.

Конечно, в стандартную учебную программу такие тренировки не входили. Подобные вылазки, замаскированные под ходовые испытания гравиопланов, касались всего трех людей. Ксюши, меня и Вершинского, а остальные члены спецгруппы прикрывали нас в наше отсутствие. Благо, гравиоплан не требовал полного оснащения командой, им из рубки мог управлять единственный пилот. Его роль выполнял Вершинский, а мы, для всех, согласно судовому предписанию, выполняли роль курсантов на ходовой практике.

Нет, Вершинский не давал нам нырять в открытом море, да и выход гравиоплана за насыпь не остался бы ни для кого незамеченным. Но тут, в озере, вблизи канала, соединявшего его с большой водой, иногда попадались патрульные торпеды. Не говоря уж о земноводных, которые часто грелись, подставляя панцири солнцу. Даже с борта, с расстояния в двести метров, монстры выглядели устрашающе. Патрульники, с которым удавалось справляться на старом месте, тут казались мелочью, а доминировали биотехи намного крупнее, некоторые были вооружены лишь боевыми конечностями, а некоторые, как выяснилось, были начинены нитрожиром, как торпеды и мины.

Тут мы с Ксюшей и тренировались. Не часто, чтобы не расходовать попусту реликт из расчески. Потому что меня Вершинский без реликта под воду не отпускал, чтобы в случае ошибки не расплющило ударной волной. Мы охотились тайно, пока Вершинский на гарвиоплане описывал круг по озеру. Уничтожив несколько тварей, или, если не повезет, сами попав под удар, мы возвращались в пресную воду, где нас Вершинский незаметно поднимал на борт.

На этих тренировках раскрылся главный секрет, от чего зависит у Ксюши длительность периода в цикле. Оказалось, что чем мощнее смертельное воздействие на тело, тем быстрее выходит реликт. И задержка мочеиспускания тут не спасала – если реликт попадал из крови в мочевой пузырь, толку от него уже не было.

В обычном состоянии длительность периода от приема до смерти у Ксюши составляла уже дней семь-восемь, и медленно увеличивалась. Но после таких тренировок, если рядом с нами взрывалась торпеда, способная нас убить, длительность периода сокращалась на треть. То же оказалось и с физическими нагрузками, чем их больше, тем быстрее завершался очередной период.

Меня это, кстати, не касалось. В отличие от Ксюши, я выходил из цикла штатно, через несколько дней апатии и беспамятства. Но зато мне для входа в цикл требовалась большая доза, чем Ксюше для его поддержания, поэтому подобными тренировками мы не злоупотребляли. Но и тех, что удалось провести, хватило для отработки тактики и стратегии в наших уникальных условиях.

Но сейчас речь вряд ли шла об очередной тренировке. Лодка для этого подходила плохо. Почему было не взять гравиоплан? Зачем было ломать комедию с провалом теста на симуляторе? Я чувствовал, что затевается нечто новое и грандиозное, не смотря на скромный масштаб вылазки. Но что – не понятно.

Примерно через километр я начал уставать, но команды «отставить» не было, и я молча продолжал грести, выполняя Ксюшины команды по выравниванию курса. И только когда мы почти достигли другого берега, Вершинский приказал поднять весла на борт. Я выдохнул с облегчением.

– Ну что, салаги… – Вершинский снял берет, завернул в него стек и бросил на банку. – Готовы к первому боевому заданию?

– Так точно! – ответили мы с Ксюшей, не представляя, о чем пойдет речь.

– Новый период у тебя вчера начался? – спросил он у Ксюши.

– В ночь со вчера на сегодня, – ответила она. – Сейчас, если без внешних воздействий, он длится дней семь-восемь.

– Отлично. – Вершинский кивнул. – Поэтому я и назначил операцию на сегодня. Плюс редкий восточный ветер, он нам поможет. Здача непростая, и вы точно попадете под несколько взрывов. Пока Чайка свеженькая, период сразу не кончится. А Долговязому это вообще без разницы, у него цикл всегда с нуля.

Я заволновался и сказал:

– Все равно неизвестно, насколько хватит защитного действия реликта! Она же не попадала под несколько взрывов сразу! И если вы нас в море собираетесь отправить…

– Сдрейфил, салага? – Вершинский нахмурился. – Операция продлится сутки, не больше. Каким бы сильным ни было воздействие, оно не вышибет из тела весь реликт сразу. Чайка, на весла, а то Долговязый что-то прокис.

Оправдываться не имело смысла. Я уступил место Ксюше, а сам устроился на кормовой банке, за компасом.

– Курс десять! – приказал Вершинский.

Ксюша налегла на весла.

– А нам так и сидеть в позе срущих собак? – донесся из под тента голос Чернухи.

– Пока да, – фыркнув, ответил Веришинский. – Пока не зайдем в бухту, где нас не видно, сидеть тише мыши.

Мне сразу стало понятно все. И почему мы вышли на лодке, а не на гравиоплане, и почему Вершинский спрятал под тентом Бодрого с Чернухой. Он хотел соблюсти максимальную секретность.

Все тренировки на симуляторе записываются. И камер в ангаре – полно. Вершинский подсунул нам виртуальную мину, чтобы мы провалили тест, а потом под объективами камер устроил нам выволочку. Для чужих глаз. В это время, а может и раньше, Бодрый, Чернуха и Чучундра подготовили шлюпку к выходу. Когда мы уйдем в глубину, Бодрый и Чернуха займут наши места, и никто не заметит подмены. Наверняка Вершинский вписал нас в учебный поход, а Бодрого с Чернухой куда-то еще, чтобы легально убрать их с глаз.

Ксюшины руки работали, как шатуны паровой машины, не быстро, но мощно. Лодка легко разрезала воду форштевнем, композитные весла изгибались и потрескивали от избыточной нагрузки.

Теперь было ясно, зачем понадобилось точно выдерживать курс – Вершинский собирался загнать лодку в одну из бухт, которыми был изрезан северный берег озера, чтобы с базы не разглядеть нас было даже в бинокль.

Наконец, база пропала из вида, мы зашли в небольшую бухту, похожую на хвостик запятой.

– Весла на борт! – приказал Вершинский. – А вы можете вылезать.

Лодка продолжала скользить по инерции, клином разгоняя волны по гладкой воде. Бодрый и Чернуха на четвереньках выползли из-под тента. Лодка уперлась носом в дно песчаного пляжа, метрах в двух от уреза воды.

– Миссия совершенно секретная. – Вершинский поднялся на ноги, прихрамывая перебрался на корму, и сам отстегнул тент от левого борта.

На дне лежало несколько стандартных алюминиевых контейнеров для снаряжения.

– Согласно журналу распределения курсантов, – продолжил он, – Бодрый и Чернуха поехали на станцию Южная-2, а вы, в наказание за провал теста, под моим присмотром будете бегать по степи за дроном. Учебный кросс по пересеченной местности, это называется. Поход намечен как бы с ночевкой, никто нас не хватится. На самом деле вам предстоит разведывательная миссия. Но иллюзий не надо, одной разведкой дело не ограничится, драться точно придется, биотехи вас сразу возьмут в оборот. Но мне надо понимать, насколько реально подобраться к платформе, которая угнездилась у побережья Одессы. Она тут единственная, и если мы ее уничтожим, это откроет нам возможность очистить от тварей всю мелководную северную акваторию. А там, где глубоко, платформ нет, они не могут жить в сероводородном слое. Фактически, это ключ ко всему Черному морю и к объединению сил крымского форпоста с силами континентальных баз в Турции.

Он сделал паузу, затем продолжил:

– Батиплан мы пока использовать не можем. Батипланы, защищенные броней из реликта у меня спрятаны на Суматре. Возможности доставить их сюда пока нет, к тому же их неуязвимость будет слишком заметна, если действовать в составе звена, а если в одиночку – подозрительно. Обычный батиплан не пробьется через боевое охранение платформы.

– Вплавь? – Я не мог поверить своим ушам.

– В свое время мне с напарником удалось уничтожить платформу вдвоем, без батиплана. Мы разработали план с применением гравилета и мощной бомбы. Сейчас у нас нет ни того, ни другого, но перед вами не стоит задача уничтожить платформу. Цель в другом. Нужно выяснить как можно более точные ее координаты, а по структуре боевого охранения определить ее класс. Исходя из этого мы разработаем уже вполне легальный план по ее уничтожению.

Бодрый выгрузил на берег контейнеры со снаряжением, отдельно два боевых каркаса, один с гарпунами для тяжелого карабина, другой с магазинами для легкого скорострельного карабина.

– На неуязвимость надеяться не надо, – добавил Вершинский. – Защита реликтом в крови только на крайний случай. Потому что вас взрыв не уничтожит, а вот оборудование не уцелеет точно. Вы останетесь без оружия, без снаряжения, а главное, без дыхания. Я не думаю, что отсутствие воздуха вас убьет, реликт не позволит умереть клеткам мозга без кислорода, он их в любом случае регенерирует. Но дискомфорт наверняка будет, и не слабый.

– А дышать как? – удивился я. – Под реликтом инъекцию не сделать, ни ввести ни грибок, ни глюкозу.

– Так же, как на тренировках, – ответил Вершинский.

– На тренировках мы ныряли с воздушкой, на тридать метров, – произнесла Ксюша. – А тут на сто пятьдесят, а то и на двести понадобится, если уходить от тварей в сероводородный слой. От воздушки при быстром всплытии начнется кессонка. Сосуды забьет пузырьками азота, и не будет разницы, что так, что вообще без дыхания. Дискомфорт, как вы говорите, будет обеспечен.

– Верно. – Вершинский кивнул. – Поэтому пойдете на чистом кислороде, с картриджами. От ксилорода одна беда – выжигание легких, но под реликтом это вам не грозит. Точнее тебе. А Долговязый пойдет без реликта, с грибком в крови и со всей стандартной химией.

Я едва не крякнул, услышав это. Чего угодно я ожидал, но только не этого.

– Как? – вырвалось у меня.

– Так. Я уже объяснил, что под взрыв вам попадать нельзя. Если попадете, все равно останетесь с голыми задницами, все сорвет и уничтожит ударной волной. Вам придется всплывать, и вплавь, ручками и ножками, добираться до берега под непрерывным натиском биотехов. Я даже аварийный маяк не смогу вам дать, потому что его в блин превратит любым взрывом. Под взрыв вам попадать нельзя. Поэтому Долговязый пойдет с грибком, это обеспечит ему мобильность. Штатная химия позволит ему думать быстрее, двигаться быстрее, ускорит его реакцию. Это все он знает на практике, по тренировкам в бассейне. Ничего нового. То есть, он будет тебя, Чайка, прикрывать. А ты его. И вы вместе будете двигаться к цели. И только если вас зажмут наглухо, так что не отстреляться, а это не произойдет моментально, разрешаю Долговязому принять реликт. Только ради выживания, никак иначе. Все ясно?

– Так точно! – хором ответили мы.

Бодрый в это время открыл один из контейнеров, и достал из него то, что я увидеть точно не ожидал. Это была ажурная двойная сфера гравитационного привода от малого глайдера, размером чуть больше крупного апельсина. Ее элементы были сдвинут полностью, обратный вектор силы равен нулю. Бодрый бросил ее в траву и принялся цеплять стропу с двумя комплектами альпинистских трапеций.

– Полетим? – догадался я.

– Да, – ответил Вершинский. – Удачное стечение обстоятельств. Чайка на свежем периоде, и восточный ветер. В море он будет сильнее, и вас достаточно быстро донесет до цели. Главное, не подниматься слишком высоко. Вряд ли платформа будет стрелять по столь незначительной цели ракетами, но рисковать не стоит.

И тут меня накрыло довольно мощной волной тревоги. Пожалуй, я только в этот момент осознал, насколько серьезное и опасное дело нам предстоит.