Утром я проснулся, или скорее очнулся на кровати в санчасти. Подташнивало, голова немного кружилась, а пить хотелось так, словно я неделю пересекал пустыню, причем, в качестве вьючного верблюда. К счастью, кто-то заботливо оставил на тумбочке полный стакан воды. Я приподнялся, схватил его, и жадно осушил в несколько гулких глотков. Стало легче. Голова перестала кружиться, но в ушах все равно шумело. А вот воспоминания жуткого дня и ночи оставались отчетливыми.

Я был в одних плавках, кто-то снял с меня всю одежду. Откинув простыню, я обнаружил на левой руке с десяток крошечных ранок, оставленных пневматическим инъектором. Выходит, за ночь меня нашпиговали уколами. Не мудрено, что состояние так себе. Я поискал глазами одежду и заметил ее в углу у окна, аккуратно сложенную на самодельном табурете. Никто из пацанов не стал бы ее так складывать, значит, или Ксюша очнулась раньше меня, или меня раздевала Чернуха.

Одевшись, я выбрался из барака. Утро было ранним, солнце сияло над волнистой полосой леса к востоку от карьера, отбрасывая длинные тени. Бухту с пригорка было видно отлично, она растянулась, как рыбина на песке, поблескивая рябью, похожей на чешую. Земля еще не успела толком прогреться, и бриз дул в сторону моря, принося с луга за карьером ароматы разнотравья. Прислушавшись, я различил голос Вершинского, отдававшего команды. Я направился на звук, и вскоре вышел к ровной площадке, на которой стоял гравилет. Вершинский сидел на ящике, а Бодрый, Чучундра и Чернуха загружали в отсек оставшееся оружие, боеприпасы и другие ценности, оставшиеся после ухода наших.

Ксюши нигде видно не было. С одной стороны, мне стало не по себе, но ни Вершинский, ни ребята не выказывали никаких признаков беспокойства, что несколько меня удивило.

– О! – Вершинский обернулся на звук моих шагов. – Очнулся. Как самочувствие?

– Таксебечно, – отшутился я, хотя на душе скребли кошки.

Вершинский поднялся с трудом. Он снова выглядел как старик, точно так же, как когда мы его выволокли на берег из бухты. Не осталось в нем ничего от пружинной походки и молниеносной реакции, какую он вчера демонстрировал после приема реликта.

– Где Ксюша? – напрямую спросил я, понизив голос, чтобы ребята не слышали.

– Отпросилась погулять, – не моргнув глазом, ответил Вершинский.

Но я сразу понял, что дело не чисто. Что-то случилось, но что, я не понимал.

– Вы ее одну отпустили? – напряженно спросил я.

– С ней ничего уже не случится, – ответил Вершинский, сделав легкий акцент на слове «уже». – Ладно, давай пройдемся. Я тебе покажу где она.

Я больше не знал, что спросить. Просто поплелся за Вершинским, который велел мне повесить на спину его каркас и взять карабин. Ему тащить оружие и снаряжение в гору было тяжело, я это сразу понял.

Минуты через три мы добрались до восточного края карьера, вскарабкались на насыпь, и я сразу увидел Ксюшу. До нее было метров двести, она сидела на краю луга у изгиба реки и плела венок из маленьких желтых цветов. Ее безмятежный вид, отсутствие при ней винтовки, рюкзака, и этот венок из цветов настолько не вязались с моими недавними воспоминаниями, что я малость обалдел.

– У нее что, кукушка улетела? – осторожно поинтересовался я.

– Что? – Вершинский не понял моего сленга, потом до него дошло. – Нет. С головой у нее все нормально. Просто ей надо привыкнуть.

– К чему? – Я сглотнул, и решительно посмотрел на Вершинского.

– К новому статусу. – Он отвел взгляд. – Мне не удалось ее вывести из цикла.

– Это как?

– Откуда мне знать? Видимо, есть какая-то предельная доза реликта, после которой выйти из цикла уже невозможно. Слушай, не кипятись! Я действовал наобум! Никаких данных об исследовании реликта мне найти не удалось. Я сам его принимал малыми дозами, снимал с напыления на броне батиплана, а не с расчески. И перестань буравить меня взглядом! Когда Ксюша лежала мертвая, я задал тебе вполне конкретный вопрос, на что ты готов ради того, чтобы она ожила. Ты сказал, что на все. Вот она, живая. Остынь. Или было бы лучше, если бы я ее не оживлял?

Такая постановка вопроса поставила меня в тупик.

– Я без претензий. – Мне пришлось отвести взгляд. – Что значит «не смогла выйти из цикла»? Как это выражается?

– Ну, обычно, если принять реликт, то через некоторое время он выходит с мочой и потом. Ты валяешься какое-то время без сил, в полной апатии, не ешь пару дней, потом активность восстанавливается. Так было со мной…

– И с другими, – догадался я.

– Нет, с другими как раз вышло иначе, – голос Вершинского сделался глухим. – Я раскрыл тайну одному человеку. Близкому другу. Соратнику. Бойцу. Чтобы не портить броню батиплана, смывая с нее кровью драгоценное напыление, он спер у меня расческу, и вкатил себе столько реликта, сколько приняла кровь. Он хотел драться с биотехами и побеждать. В этом была мотивация его поступка. Тогда мы и узнали, как реликт действует на человека в предельной дозе. Ну, сверхсила, звериные повадки, неконтролируемая агрессия. А когда реликт вышел, мой соратник умер. И чтобы его оживить, я дал ему вторую дозу, уже не предельную. Но подействовала она, как предельная, разве что приступов агрессии было меньше, и она дольше выводилась из организма. Но когда она вышла, снова наступила клиническая смерть. Пришлось еще раз вкатить. На третий раз агрессия вообще не проявилась, и я решил, что мой друг выходит из цикла, еще пара доз, и все. Но у меня не получилось это проверить. Пользуясь собственной неуязвимостью, мой друг ушел в океан, крушить биотехов. И крушил, крушил, крушил… Ему бы вернуться, но ярость захватила его, и он прозевал выход реликта из организма. Ну, а дальше клиническая смерть вдали от меня. И вдали от реликта. Но я был уверен, что он выходил из цикла.

– На основании чего? – Я повернулся к Вершинскому спиной и стал глядеть, как Ксюша доплела венок, надела себе на голову и подставила лицо солнцу.

– На основании того, что с каждым приемом снижалась агрессия, а промежутки между приемом и клинической смертью с нескольких часов удлинились до двух дней. У Ксюши так же.

– Что у нее так же, если одна ночь прошла? – с раздражением спросил я и осекся.

Я вспомнил про десять ранок у меня на руке. Сомнительно, чтобы все они появились за одну ночь.

– Вы меня накачали седативами? – не оборачиваясь, спросил я.

– Да. Пять дней прошло. Промежуток между приемами реликта у Ксюши тоже удлинился. Но из цикла она не выходит.

– Может, мало времени?

– Может, – ответил Вершинский. – Но я не могу дольше держать тебя в анабиозе. Так что придется тебе принять все, как есть. Расчески осталось три четверти. Доза для поддержания цикла требуется самая малая. В общем, хватит надолго. Есть еще один батиплан, с которого часть брони слизана, и толку от него чуть. Там тоже надолго хватит, но его в кармане не потаскаешь, не расческа. Возможно, через месяц или два Ксюша выйдет из цикла. Или промежуток между приемами вырастет до года. Я не знаю. Но надо быть готовым, что из цикла она не выйдет, и ей периодически придется вводить реликт. Я стар, я не могу брать на себя такую ответственность, и не смогу быть всегда рядом. А ты сможешь. И, будь добр, не допусти того, чего я допустил со своим другом. Не дай Ксюше остаться одной, когда реликт выйдет из ее организма.

Он достал из кармана расческу и без затей протянул мне. Я взял. А что еще оставалось. Насколько ее хватит? На год? На месяц? Никто не знал.

– Приступы агрессии у не прекратились, – добавил Вершинский. – Точнее, она без труда их контролирует. Неуязвимость и суперсила остались. Не хочется сейчас об этом говорить, но это плюс.

Возразить было нечего. Выбор у меня был невелик. Или бы Ксюша умерла пять дней назад, или умрет позже. Но нам ведь всем умирать. Так что я все больше приходил к выводу, что поступил верно.

– От твоего обещания я тебя освобождаю. – Вершинский вздохнул. – Я рассчитывал на другой исход. А при таком ты мне ничего не должен.

– Выгоняете? – не оборачиваясь, спросил я.

– Нет. Захотите, останетесь. Я буду рад.

Мы помолчали с минуту, глядя, как Ксюша встала и пошла побродить в траве на лугу.

– Я останусь. И Ксюша останется, – уверенно заявил я. – Просто мне теперь тоже надо будет привыкнуть. Но не к тому, что она стала пуленепробиваемая. Мне придется привыкнуть к тому, что раз в несколько дней она будет умирать у меня на руках.

Скосив взгляд, я заметил, как Вершинский сжал губы.

– Кроме расчески реликта больше нет, – объяснил мне он. – Я надеялся, что найду хоть что-то на базе. Беспилотники, броню, хоть что-то, что можно использовать для охоты. На базах, брошенных до войны, что-то должно было остаться, если верить Альбиносу. Тут одна из них. Проблема в том, что реликту нельзя придать другую форму, кроме той, что придана ему на заводе. Но, кроме расчески, я видел его только в виде тончайшего напыления. Если мы что-то найдем, всегда можно снять деталь с напылением, пластину, штангу, крепеж. Понимаешь? Нам надо найти еще что-то. Тогда ты всю жизнь сможешь держать Ксюшу в цикле.

Это было ясно, но меня и не требовалось мотивировать. Теперь я был мотивирован по самое некуда и без намеков Вершинского. Я ощутил, как за несколько минут перестал быть мальчиком, и сразу стал мужчиной.

– Зачем же вы загружаете гравилет, если нам еще базу обследовать? – удивился я.

– Мы не будем ее обследовать, – ответил Вершинский. – Мы переберемся туда сами, займем эту базу, превратим в свою, а затем двумя гравилетами, с тобой вместе, перевезем ребят во главе с Гориллой, вызовем охотников, и отсюда начнем штурм бездны. Удобнее места не придумать. Тут бухта, корабли, штольни. И, возможно, реликт.

– Не понимаю, – я пожал плечами. – Вы же говорили, что само существования реликта должно оставаться тайной. Если мы всех перевезем на базу, охотники туда прилетят, какая же это тайна? Зачем мы ребят из лагеря увели?

– Все же ты еще салага, – Вершинский добродушно усмехнулся. – Ребят мы увели, потому что ты, я, Ксюша, были накачаны реликтом. Ты и Ксюша впервые. И любой бы, кто ваше поведение лицезрел, сразу бы понял, что происходит нечто из ряда вон. Но Ксюша за пять дней научилась себя контролировать. Кто поймет, что с ней что-то не так? А реликт? Если в него не стрелять и не дать ему соприкоснуться с кровью, кто поймет, что это какое-то необычное вещество? Никто. Знать обо всем будет только наша команда. А если кто-то столкнется с чем-то необычным, в первую очередь оповестят меня. А я уже найду как разрулить ситуацию. Главное не палиться явно.

– Что это значит?

– Ну… Представь Ксюшу в бою. Это будет выглядеть необычно. От нее же реально будут пули отскакивать. Ну, кто-то подумает, что не попадают, а если кто близко окажется? Поэтому в бой со всеми вы ходить не будете. У вас будут только специальные задания. Это и будет способствовать сохранению тайны.

– Когда на базу? – спросил я.

– Через полчасика.

– Ясно. – Я сунул расческу в карман, поудобнее перехватил карабин, и начал спускаться с насыпи.

Вершинский развернулся, и побрел обратно к гравилету, прихрамывая на правую ногу.

На лугу трава была зеленой, не такой сухой и колкой, как вдоль склона Горы Циклопов. Хотелось снять ботинки, но это было глупо, черте на что можно было наступить босиком. Трава шелестела, когда я задевал ее штанинами, и Ксюша не могла меня не услышать. Но она не обернулась, даже когда я был в двух шагах у нее за спиной. Я скинул на землю боевой каркас, отложил карабин, и уверенно, не как раньше, совсем по-взрослому, обнял Ксюшу за плечи и прижал к себе. Она не отстранилась, а чуть запрокинула голову, прижавшись затылком к моей щеке. В носу у меня защекотало от цветочной пыльцы с венка на ее голове, но чихнуть в такой ситуации было бы совершенно не к месту, и я сдержался.

– Вершинский сказал, что выхода не было, – прошептала она, все еще не поворачиваясь ко мне. – Он сказал, что я умерла.

– Это правда, – так же шепотом ответил я, снимая венок с ее головы.

– Но ведь Вершинскому на меня было бы наплевать. Он бы не стал на меня тратить ценный ресурс. Я думаю, что при нем умерло очень много людей, хотя расческа была у него в кармане. Что он взял с тебя за мою жизнь?

– В смысле? – Я сделал вид, что не понял.

– Ты ведь выкупил мою жизнь, иначе быть не могло. Только ты мог убедить Вершинского применить реликт, когда ничего другое не вернуло бы меня.

– А, ты об этом… Ну, я обещал ни в чем не перечить ему, и стать его рабом до конца его жизни. Малость, в общем. Малость за счастье оставить тебя в живых.

– Я думала, так только в кино бывает, – прошептала она. – Или в старинных легендах. Помнишь, Орфей спустился в царство мертвых, чтобы вернуть в мир живых свою женщину. Я себя именно так и чувствую. Мы оба заплатили большую цену, чтобы остаться вместе. Но вытащил меня именно ты. И ты убил копьем моего дракона.

– Это ты драматизируешь. – Я набрался смелости, отбросил венок, и развернул ее за плечи лицом к себе.

Она тоже повзрослела за эти пять дней. Наверное даже больше, чем я. Я вдруг понял, что все мои мечты о Ксюше, все эротические фантазии на ее счет были, по сути, смешными и детскими. До сегодняшнего дня.

– Выйдешь за меня замуж? – напрямик спросил я.

– Мы еще мелкие для этого.

– Пять дней назад были, теперь нет.

– Тьфу, дурачок. – Ксюша закрыла глаза и прижалась щекой к моему плечу.

Я поцеловал ее за ухом. Ее кожа была мягкой и бархатной, ни за что не скажешь, что от нее сейчас пуля отскочит.

– Понятное дело, что пока нас никто не зарегистрирует, – согласился я. – Разве что Вершинский, как капитан. Капитанам дана такая власть.

– Глупости это все. – Ксюша в ответ поцеловала меня в шею, от чего у меня словно солнце внутри зажглось. – Какая разница, замуж, не замуж. Нас обручило нечто большее, чем человеческая воля и власть.

– Наверное, – согласился я, боясь спугнуть долгожданное счастье. – Но мне очень хочется сказать одну фразу.

– Так скажи, – прошептала Ксюша.

– Пока смерть не разлучит нас, – произнес я.

Ксюша открыла глаза, и наши взгляды встретились.

– Глупая фраза, – сказала она.

– Почему?

– Потому что она для других, не для нас. Пустой пафос. Нас с тобой смерть будет разлучать каждые три дня. Я буду умирать рядом с тобой много раз, если не выйду из цикла. Нам обоим к этому придется привыкнуть.

– А я буду возвращать тебя в мир живых, – продолжил я. – Вершинский отдал мне расческу. И вернул мне данное ему обещание. Мы можем уйти, когда захотим, куда захотим.

– Это лучше любого обручального кольца. – Ксюша улыбнулась.

– Что? – не сообразил я.

– Расческа. Она лучше любого обручального кольца. Я ведь не смогу сама принять реликт. Пока он не выйдет, вторую дозу не принять. А когда выйдет, я умираю. Мне от тебя никуда не деться, даже если ты станешь старым, лысым, и ужасным занудой. Есть только один вариант от тебя избавиться.

– Это какой? – Я понял, что она шутит.

– Ночью я могу задушить тебя подушкой, сил у меня теперь хватит, забрать расческу, отдать любовнику, и сбежать с ним.

– Тогда ты нарушишь клятву, – с серьезным видом заявил я. – Нельзя никому раскрывать тайну реликта.

– А я ее не давала! – Ксюша показала мне язык.

– Тьфу на тебя! – рассмеялся я.

Ксюша подняла брошенный мной венок и надела мне на голову.

– Вот тебе венец, раз ты так хочешь, – с улыбкой произнесла она. – И можешь называть меня женой. Я не против. Все это необычно. Мы с тобой повзрослели раньше, чем у нас было время привыкнуть к этому.

– Факт.

– Меньше недели назад ты пялился на мою грудь, когда думал, что я не вижу, – как бы за между прочим вспомнила Ксюша. – А теперь ты запросто можешь потрогать ее.

Я замер, словно меня изнутри залили строительным композитом. У Ксюши и раньше получалось меня шокировать, но тут дело было в другом. Не в шоке, который я испытал от неожиданности и от того, с какой простотой Ксюша это произнесла. Нет. Я понял, что не просто могу это сделать, не просто Ксюша мне позволила, а я сейчас действительно подниму руку и положу ее Ксюше на грудь.

Я так и сделал. Ладонь моя наполнилась, а внутри разгорелся такой огонь, что меня мигом в жар бросило. Я поцеловал Ксюшу в губы, потом еще и еще, а она ответила так страстно, что я начал терять связь с реальностью. Я прижал Ксюшу к себе, мы слились в поцелуе, и словно рухнули в темную бездну бесконечной вселенной. Я перестал ощущать свое тело, и ее тело, мы как два сгустка энергии клокотали рядом друг с другом, как клокочут в гравитационных полях две звезды парной системы. Пространственно-временной континуум затрещал по швам, расползались координаты, смещались орбиты, ломались оси. Я ощутил, что она первой начала снимать с меня одежду, и мне стало плевать, увидит нас кто-то с насыпи или нет. Я расстегнул на Ксюше рубашку, обнажил ее грудь и прильнул губами к ее соску. Она утянула меня за собой, и мы рухнули в траву, где окончательно избавились от одежды.

Я знал, что делать, а Ксюша была настолько возбуждена, что мне не составило труда войти в нее уверенно и мощно, как велел мне инстинкт и страсть. И тут меня накрыло столь мощной волной наслаждения, что раньше я не мог бы представить и сотой доли такого яркого ощущения. Ксюша застонала и впилась пальцами в мои плечи. Мы почти не двигались, лишь вздрагивали вместе навстречу друг другу, и от каждого из этих толчков по моим нервам пробегала все более яркая волна света, пока он не заполнил меня целиком и не взорвался в голове, как водородная бомба. Но мы так вжались друг в друга, и было так хорошо, что мы только замерли, не размыкая тела, чувствуя, как вселенная поворачивается вокруг нас.

Лишь через минуту мы нашли в себе силы ослабить объятия. Я перевернулся на спину, а Ксюша устроилась щекой у меня на груди. Страсть медленно угасала, как заготовка меча, вынутая из горна, но по мере ее остывания во мне, подобно алмазу, крепло нечто большее, чем страсть, нечто большее, чем самое яркое наслаждение. Я понял, что это и есть любовь. И настоящей она бывает не до, как представлялось мне раньше, а именно после. Только она решает, что будет после, отвернешься ты на бок, или не захочешь отодвинуться даже на толщину волоса.

Над нами парили чайки, бриз крепчал, все больше нагибая траву.

– Надо идти, – сказала Ксюша.

Мы оделись, не глядя друг на друга, потому что откатившая страсть оставила место смущению. Но как только Ксюша застегнула пуговицу на рубашке, я тут же взял ее ладонь в свою. Так бывает, если очень хочешь пить. Вроде и некуда воде поместиться, а жажда все равно мучает. Так и мы с Ксюшей, удовлетворенные и уставшие, все равно не хотели разрывать возникший между нами контакт.

Я поднял карабин, Ксюша накинула каркас на одно плечо, и мы направились в сторону карьера.

– Я благодарна Дохтеру, – неожиданно произнесла она. – Если бы не он, у нас бы ничего не получилось. Вообще никогда. Я же непробиваемая теперь.

Я хмыкнул, сообразив, что она говорит о девственности. Так уж мир устроен, что событие, кажущееся несомненным злом, иногда имеет последствия, превращающие его со временем в очевидное добро. И выходит, что нет смысла страдать раньше времени, да и радоваться тоже. Когда событие происходит, никак нельзя понять, каким будут его последствия.

Мы взобрались на насыпь и увидели гравилет, полностью готовый к отправке.

– Ничего не будет, как раньше, – сказала Ксюша. – Вряд ли сейчас вообще можно представить, что нас ждет впереди.

– Штурм бездны, – ответил я.

– Это понятно, – отмахнулась Ксюша. – Но каким он будет? Мы все мечтали стать охотниками. Но разве могли бы такое вообразить, что с нами произошло?

– Как-то будет. – Я пожал плечами. – Так даже интереснее. Мы много лет знали, что будет завтра, а толку? Лучше было, чем сейчас?

– Может уже никогда не будет лучше, чем сейчас. – Ксюша понизила голос.

– А может станет в тысячу раз лучше. Сейчас размялись, а потом как зажжем!

Она рассмеялась, не отпуская моей руки. И мне плевать стало на все дурное, что могло ждать нас впереди. Я был счастлив. Здесь и сейчас.

«Сейчастье, – подумал я. – Наверное так это слово и получилось».

Вершинский помахал нам рукой. Пришлось отпустить Ксюшу и прибавить шаг. Впереди нас ждали новые приключения.