Когда мы с Чернухой добрались до санчасти, Вершинский сидел на лавочке один. Каркас и карабин он небрежно облокотил о деревянную стену, но я знал, что мало в мире найдется людей, способных застать первого охотника врасплох и завладеть его оружием или снаряжением.

– Где все? – спросил я.

– Всем приказано спать до утра, – сообщил Вершинский, чуть повернув голову в нашу сторону. – Я велел организовать кубрик. Чернуха, если стесняешься пацанов, найди себе где-нибудь место, и тоже ложись спать. Если не стесняешься, то ребята в соседнем бараке. Только спасть означает спать, а не травить анекдоты. Завтра работы будет невпроворот, всем хватит. Долговязый остается со мной.

Чернуха пожала плечами и направилась к соседнему бараку.

– Садись. – Вершинский хлопнул ладонью по лавочке у бедра.

Я сел. Вокруг заливались сверчки.

– Трудная будет ночь, – произнес Вершинский. – Ты уж не подведи.

– Не подведу, – пробурчал я в ответ. – Где мое ружье и рюкзак?

– У Бодрого. Тебе оно сейчас совершенно без надобности. Ты уже ощутил, какая агрессия рождается наличием реликта в крови. Ксюша приняла дозу значительно больше твоей. Она до утра вообще нормально соображать не сможет. Считай, что в колодце у нас сидит злобный зверь, шкуру которого не пробить ни из какого оружия, но силы которого достаточно, чтобы согнуть через колено ствол ракетного ружья.

У меня снова начало клокотать внутри. Не мог я воспринимать Ксюшу в качестве зверя.

– Дыши, дыши, – посоветовал мне Вершинский. – А то опять задницей в пыль.

Я продышался. Помогло. Но внутри по-прежнему клокотало.

– И долго это продлится? – спросил я напрямик.

– Тебя часика через два отпустит. Но пока будет все хуже и хуже. Поэтому держи себя в руках, сколько сможешь.

И тут воздух содрогнулся от мощного удара. Звук был таким словно кто-то в восточной части карьера шарахнул кувалдой в известняковую стену.

– Ну, начинается. – Вершинский поднялся, велел мне надеть его боевой каркас, а сам закинул на плечо гарпунный карабин. – Идем, а то будет дел.

Я сразу понял, куда идти. К колодцу. Снова грохнуло, на этот раз еще сильнее. Над лесом на востоке засеребрилась четвертинка восходящей полной луны. У меня волосы по всему телу вздыбились, и мне пришлось снова сделать с десяток глубоких вдохов. Но помогло не очень. Меня начинало колотить крупной дрожью.

– Что-то я не очень себя контролирую, – уведомил я Вершинского.

– Придется держаться, салага. Одному мне не справиться.

Легче от его слов мне точно не стало. Мы обогнули барак и двинулись на восток, к колодцу. Кода до него оставалась пара шагов, Вершинский велел мне остановиться достал из каркаса за моей спиной мощный фонарь и протянул мне.

– Держи. Назначаешься ответственным за свет. У меня руки будут заняты, скорее всего.

Я не нашел никакого повода для гордости в назначении быть ответственным за свет, так как луна уже вышла до половины из-за горизонта, и ночь обещала быть ясной. Но спорить с Вершинским было глупо, по меньшей мере. Он явно знал и что делает, и что говорит.

Впрочем, его правота стала очевидной, стоило нам заглянуть через край колодца. Жерло цилиндрической ямы было закрыто решеткой, запертой вместо замка на толстый стальной штырь, а внутри царила тьма, которую лишь усиливал зарождающийся лунный свет.

И тут снова грохнуло, да так, что я вибрацию грунта ощутил через подошвы ботинок. С края колодца вниз посыпалась мелкая известковая пыль.

– Пока решетка на месте, волноваться особо не о чем, – сообщил Вершинский. – Но наша задача постараться сделать так, чтобы она оставалась на месте.

– А что с ней может стать? – удивился я.

– Что угодно, – пробурчал Вершинский. – Посвети вниз.

Я включил фонарь, присел на корточки у края колодца, глянул в непроницаемую черноту, и тут же разогнал ее мощным лучом света. Ксюша стояла у стены, упершись в нее лбом и рычала. Глухо, от живота, как рычат готовые к драке собаки. Затем она шарахнула кулаком в стену, с которой в нескольких местах отвалились куски и рухнули вниз, оставляя за собой пылевые следы.

Ксюша была полностью голой, но никаких эротических переживаний на этот раз у меня это не вызвало. Обрывки ее одежды валялись на полу колодца, кожа казалась синюшной, как у покойника, а непрерывное рычание и судорожные подергивания мышц вызвали всего одну ассоциацию – с зомби из фильмов. И тут на меня накатило сильнее прежнего. Я принялся судорожно дышать, но это не помогало. Я ощутил, что меня накрывает огромной черной волной, от которой нет никакого спасения.

Через секунду Вершинский отбросил карабин, выхватил у меня фонарь, что-то крикнул, но я не понял. Точнее я осознал, что не разбираю русского языка. Фраза прозвучала для меня как тарабарщина, не имеющая ни малейшего смысла. А через миг навалилась тьма, наполненная колючими искрами. Я был погружен в нее секунду, наверное, затем вынырнул в реальность, лежа на спине, и хватая ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. По моим мышцам пробегала волна неконтролируемых спазмов и мне пришлось всю волю собрать в кулак, чтобы не обмочиться и не обгадиться.

Внезапно надо мной навис Вершинский, наступил мне коленом на грудь и прижал к земле.

– Дышать! – взревел он страшным голосом.

Теперь я понимал его отчетливо.

– Молодец. – Вершинский чуть убавил громкость голоса. – Еще, еще!

Я открыл рот и пыхтел, как предохранительный клапан на соляной электростанции, пока меня немного не отпустило. А когда отпустило, Вершинский помог мне подняться на ноги и всучил фонарь.

– Ты его чуть в колодец не уронил! – посетовал он. – Нам нужно видеть, что происходит внизу и быть готовым к неожиданностям. Свети!

Мне пришлось взять себя в руки и направить луч вглубь колодца. От увиденного я чуть снова не вырубился. Стало ясно, что Ксюша все это время не от банальной ярости долбила кулаками в стену, а целенаправленно выкрашивала куски известняка, выдалбливая в породе нечто вроде ступеней. И когда я посветил в колодец, она таким образом преодолела уже добрую половину расстояния до решетки.

– Вот, дьявол! – выругался Вершинский, и принялся копаться в багажном отсеке боевого каркаса у меня за спиной. – Стой, не дергайся.

Ксюша подняла лицо и глянула на меня. Может и не на меня вовсе, скорее всего, ее внимание привлек яркий свет, но лицо у нее было таким, что и в дурном сне не приснится. Оно было искажено, исковеркано гримасой ярости, но при этом создавало впечатление безжизненности, как жуткая маска из модельного композита. Все Ксюшины мышцы, включая мимические, пребывали в состоянии гипертонуса, что и создавало столь дикое впечатление.

Наконец, Вершинский достал что искал, и, скосив взгляд, я разглядел в его кулаке глубинную бомбочку. Мне пришлось напрячься и погасить эмоции. Умом я понимал, что он собирается делать, и что в нынешнем Ксюшином состоянии это ей точно не повредит, но любая явная агрессия в ее адрес все равно вызвала бы у меня выброс адреналина со всеми вытекающими из этого последствиями. Мне пришлось в зародыше погасить ярость, чтобы вновь не сорваться.

– В сторону! – приказал Вершинский.

Я отпрянул, а он повернул кольцо замедлителя и швырнул бомбочку вниз между прутьев решетки. Через пару секунд мощно ухнуло, выбив из колодца густое облако известковой пыли. Решетка грохнула, но штырь и петли выдержали натиск ударной волны.

– Свет! – рявкнул Вершинский.

Я направил фонарь вниз, и в клубах пыли увидел Ксюшу, распластанную на полу. Но у меня сердце не успело ёкнуть, как она вскочила на четвереньки и тут же прыгнула вверх, совершенно на звериный манер. Прыжок вышел высоким, до половины глубины колодца, но достать до решетки Ксюша не смогла, и рухнула вниз, приземлившись на ноги с высоты в полных три метра.

– Полезет по стене, кидай! – Вершинский сунул мне в руку еще одну глубинную бомбочку, а сам бросился за карабином.

Но Ксюша не полезла, она снова прыгнула, на это раз не вертикально, а чуть вбок, чтобы обеспечить себе кратковременную опору. Едва ее нога коснулась стены, она снова прыгнула и уцепилась руками за прутья решетки. Я опешил, но спохватился и метнул бомочку. Та рванула на дне колодца, снова выбив в небо клубы пыли и мелких кусков породы, но Ксюша удержалась и отогнула один из прутьев решетки с такой силой, что металл со скрежетом оторвался от мест сварочного крепления. Затем она поменяла руки и с такой же легкостью оторвала от решетки еще один прут. В результате образовалась дыра, через которую Ксюше не составило труда выбраться наружу. Она подтянулась и уже через миг встала в полный рост на краю колодца, озаренная светом восходящей луны.

Обнаженная, напряженная, до предела возбужденная, полная кипящей агрессии она напомнила мне ведьму, какие устраивали шабаш в лунном свете. Без всякого стеснения расставив ноги для большей устойчивости, расправив плечи и выставив грудь, она переводила взгляд с меня на Вершинского, словно оценивая, какую из двух целей поразить первой. Я был ближе, но Вершинский опаснее, так как уже добрался до гарпунного карабина и разворачивал его наконечником в сторону колодца.

Похоже, не смотря на кажущееся отсутствие осознанности, ум Ксюши все же работал. Если бы в ней остались только звериные инстинкты, она бы кинулась на Вершинского, ведь оружием владел только он. Но она бросилась на меня, видимо от уверенности, что этим не позволит Вершинскому выстрелить. Но он все равно выстрелил, кода она почти схватила меня. Тяжелый гарпун попал ей точно в бок, кинетической энергией ее развернуло и сбило с намеченной траектории, а затем полыхнуло взрывом, раскидав нас в разные стороны. Вершинский был настроен решительно и выстрелил при нажатой кнопке инициации детонатора. Но я не ощутил ни удара, ни боли, и даже яркая вспышка с мощным грохотом не оказали на меня поражающего воздействия. Фонарь выбило из моей руки и он, погаснув, кувыркнулся в лунном свете, упал и покатился вниз по склону.

Я вскочил на ноги после падения и заметил, что Ксюша присела на корточки, опираясь руками о грунт, как пантера перед прыжком и буравит меня взглядом.

– Расческа! – прохрипела она. – Дай!

Почему эта фраза обращена ко мне, я не сразу понял, но когда Ксюша снова бросилась на меня, стало ясно, что ее целью является боевой каркас у меня за спиной. Скорее всего Ксюша считала, что расческа там, внутри, и хотела ей немедленно завладеть. При этом, когда она с рычанием рванула в мою сторону, на меня накатила новая адреналиновая волна, то ли от страха, то ли от бессилия, то ли от привычного ожидания схватки. Так или иначе, я рефлекторно ушел с линии атаки, и сделал подсечку, как на тренировках, пока взрослые еще могли их проводить. Ксюша кувырком покатилась в залитой лунным светом полыни, вскочила на четвереньки и мы с ней снова скрестили взгляды, как шпаги на древней дуэли.

Мысли в моей голове роились при этом невеселые. Было очевидно, что Вершинский собрал нас в команду всего с одной целью – получить возможность тайно использовать реликт в охоте на биотехов. Но если кроме бронированных батипланов он собирался применять реликт еще и таким образом, вливая его в кровь для создания неуязвимых бойцов, я был готов ему оппонировать, не смотря на данные обещания. Я не был в восторге даже от своего нынешнего состояния, а уж о Ксюшином и говорить нечего.

Она снова рванула ко мне, и на это раз увернуться не получилось, мы сцепились, как два мартовских кота в палисаднике, и покатились вниз с пригорка шипя, кряхтя и обмениваясь совершенно нерезультативными ударами. Я не ощущал ни боли, ни урона, хотя Ксюша пару раз со всей силы ткнула мне пальцем в глаз. Наконец мне удалось упереться ей в грудь ногой и оттолкнуть от себя, но когда она отскочила, я увидел в ее руках остатки изорванного боевого каркаса. Все вещи из него были раскиданы по склону по пути нашего совместного перемещения.

При этом, копаясь в обрывках кевлара, Ксюша ко мне лично никакого интереса не выказывала, а когда не нашла расческу, бросилась вверх по склону, едва не обнюхивая каждую упавшую вещь.

Я представления не имел, что будет, если она доберется до Вершинского и отнимет у него расческу. Но стоило мне явственно представить предмет из реликта, во мне тут же словно поселился кто-то другой, вытеснив из сознания меня прежнего. Не вытеснив даже, а попросту отняв у меня прежнего бразды управления телом. Я все воспринимал, все осознавал, вот только телом моим уже управлял не разум, а совершенно дремучие инстинкты, никак не связанные с эволюцией рода людского. Я взревел, как медведь, получивший заряд картечи в мошонку, и, наклонившись вперед так, что едва руки до земли не достали, помчался следом за Ксюшей. И цель у меня была всего одна – та самая расческа, дьявол бы ее забрал куда подальше.

Вершинский сразу понял, что меня накрыло как следует, потому что и слепой бы понял это по моим действиям. Он встал, широко расставив ноги, наклонился вперед, вскинул карабин к плечу, и пальнул в меня с дистанции метров в пятьдесят. Гарпун угодил мне точно в грудь и взорвался, хотя ни боли, ни даже удара, как такового, я не ощутил. Меня пару раз перевернуло в воздухе, швырнуло на землю, а одежда на мне загорелась, тоже не причиняя ни малейшей боли. Я помотал головой, поднялся на ноги, и, даже не пытаясь сбить пламя, снова рванул в сторону Вершинского, оставляя позади себя дымный хвост, как комета. Обрывки каркаса и оставшиеся гарпуны были раскиданы по всему склону, и, выстрелив в меня, Вершинский уже не имел возможности перезарядить карабин. Я снова взвыл, на это раз это был клич победы, ведь никаких препятствий на пути к цели не оставалось. Вряд ли Вершинский набил полные карманы глубинных бомбочек. И у меня сомнений не было, что если мы с Ксюшей согласованно насядем на него вдвоем, то даже отменная боевая подготовка не позволит ему отстоять расческу. А что будет, когда мы ей завладеем, у меня не было ни малейшего представления.

Мы с Ксюшей переглянулись и оба сбавили темп. Она поняла, что теперь у меня те же мотивы, как у нее, и цель точно такая же. Меня охватила еще большая радость, чего уж греха таить, от ощущения, что мы с Ксюшей снова напарники и снова действуем заодно. Мы с ней взревели в унисон, и, набирая скорость, помчались на Вершинского с двух направлений, как атакующие хищники.

На мне догорела одежда, и ее остатки слезли с меня, как старая кожа со змеи. Меня это окрылило, я словно освободился от сдерживающих меня пут – социальных, этических, да и вообще человеческих. Я и ботинки сбросил, пытаясь избавиться от всего, что делало меня человеком. Мы с Ксюшей впервые оказались друг перед другом полностью обнаженными, но теперь ее тело не казалось кошмарным, как у зомби, а наоборот, омытое лунным светом, представлялось мне запредельно совершенным, еще более манящим, чем прежде. Я ощутил, как сам наливаюсь новой, дополнительной силой, сильно замешанной на эротическом подтексте. У меня возникла эрекция, и Ксюша, скосив взгляд, наблюдала за мной, и от этого возбуждение во мне нарастало, как снежный ком, все больше и больше замутняя сознание. Я знал, что если бы не расческа, которую надо обязательно добыть, я бы сейчас мчался не навстречу Вершинскому, а навстречу Ксюше, чтобы овладеть ей по-настоящему, по-взрослому, даже по звериному. И она бы точно не отказала мне.

При той мощности, которую теперь развивали наши мышцы, мы бы, наверное, могли обогнать собаку, испуганную выстрелом. Нас отделяло от цели всего метров десять, когда с запада, со стороны санчасти, ухнул выстрел из ракетного ружья. Между нами полыхнуло. Попадание было метким, ракета угодила точно в центр воображаемого треугольника, на углах которого мы все располагались. Вершинского отшвырнуло в сторону колодца, а нас с Ксюшей друг от друга. Потребовалась секунда, чтобы снова встать на ноги, но Вершинский тоже принимал реликт и был не медлительнее нас. Он, не вставая, схватился за решетку, и одним мощным рывком выдрал ее из всех креплений. Мы с Ксюшей бросились на него, но проклятый взрыв слишком сильно отбросил нас, и мы не успели – Вершинский проскользнул в колодец, повис, схватившись руками за прутья, и, раскачиваясь, как гимнаст, сдвинул решетку так, чтобы она закрыла жерло колодца.

С учетом силы, какую продемонстрировала Ксюша, сгибая и корежа металл, эта решетка не представлялась мне серьезной преградой на пути к цели, но когда Ксюша попыталась ее приподнять, оказалось, что коса нашла на камень – Ксюша тянула решетку на себя, а Вершинский удерживал ее, упираясь ногами в стенку колодца.

Железо заскрипело от напряжения, но в это момент прямо под ногами у Ксюши разорвалась ружейная ракета. Я был близко, меня швырнуло от колодца, а Ксюшу перевернуло в воздухе и отбросило метра на три вперед. Вскочив на ноги я обернулся, и увидел на западе, у торца санчасти, а так же на южной стене и на вершине пригорка силуэты трех стрелков, резко очерченные лунным светом. Понятное дело, что это были Чучундра, Бодрый и Чернуха. Причем, у Чернухи было, скорее всего, именно мое ружье, своего у нее сроду не водилось.

Стрелки располагались тактически грамотно, не сбились в кучу, как это было бы если бы они спросонья выскочили, услышав взрывы. Они прикрывали друг друга с приличного расстояния, сохраняя возможность держать под прицелом колодец. К бабке ходить не надо, сами они до этого хрен бы додумались, а Вершинский нас с Ксюшей переиграл. Пока я экспериментировал с ножом и грезил о захвате фронтира, он отдал ребятам необходимые распоряжения, под видом, будто отправил их спать. И мое ружье отдал Чернухе, дьявол бы ее взял за задницу.

Если бы мы даже с Ксюшей ринулись на любых двух стрелков, третий нам бы все равно не дал беспрепятственно достигнуть цели, имея достаточно времени на перезарядку, что обеспечило бы ему нужную плотность огня. Остальные тоже не стали бы покорно ждать нашего приближения, так что лобовая атака в сложившейся ситуации вообще не имела ни малейшего смысла.

Нужна была хитрость, но ум у нас с Ксюшей хотя и работал, но не был отстранен реликтом от управления телом. От бессилия я едва взвыл, понимая, что нам не дадут выковырять Вершинского из под решетки, и сделать с этим пока ничего нельзя.

Внезапно я услышал неподалеку журчание, но не стал оборачиваться, сразу понял, что это Ксюша справляет малую нужду. У меня тут же возник такой же позыв, и я не в силах его сдерживать, слил из организма лишнюю жидкость. Удивительно, но как только я закончил, у меня заметно увеличилась ясность мысли, и в голове начали рождаться рассыпавшиеся недавно логические цепи.

Неподалеку валялся гарпунный карабин, но он был разряжен, а четыре оставшихся гарпуна Ксюша собственноручно выпотрошила намного ниже по склону. Но никакого другого выхода, кроме как снять стрелков из гарпунного карабина, я не видел. Обернувшись к Ксюше, которая не спешила подниматься с корточек и тоже оценивала ситуацию, я с огромным трудом выдавил из себя три слова:

– Гарпуны. Склон. Надо.

В глазах Ксюши читалась усиленная работа мысли, затрудненная наличием реликта в крови. Я не был уверен, что она вообще понимает слова, ведь и я сам, не смотря на меньшую дозу, в какой-то момент не понял речь Вершинского. Пришлось осторожно, бочком, начать двигаться к оброненному карабину, в надежде, что Ксюша как-то сама соединит одну информацию с другой.

И она поняла. Не вставая, она сложила руки, рухнула на бок и колбаской покатилась прочь от колодца, вниз по склону. Никто из ребят не стрелял, видимо, им было строго настрого приказано выполнять лишь полученные инструкции, и не импровизировать в условиях полного непонимания происходящего. Это нам было на руку.

Наконец я заметил, как Ксюша добралась до первого гарпуна. Я боялся, что она схватит его, и побежит наперевес с ним ко мне, став очень удобной мишенью для любого из стрелков с ракетными ружьями. Но нет. Она поползла, прикрывая гарпун телом так, чтобы никто его не увидел. И это меня озадачило. Я вдруг отчетливо осознал, что на одних звериных инстинктах так действовать не получится, а это значит, разум возвращается не только ко мне, но и к ней. И это могло быть обусловлено только одним – частичным выводом реликта из организма вместе с мочой, от которой мы недавно избавились.

И тут же возникло еще более острое желание завладеть расческой. Я понимал, что если реликт выходит из организма, его надо восполнить. Сердце забилась чаще, хотелось броситься к колодцу, разорвать решетку руками, выволочь Вершинского наружу и вытрусить все содержимое его карманов.

Я повернулся к колодцу и встретился взглядом с Вершинским, который продолжал висеть на руках, ухватившись за прутья.

– Отпускает? – спросил он.

– Кажется, – не без труда произнес я. – После того, как поссал. Нужен еще реликт. Дайте расческу!

– Это уж хрен тебе по колено, салага. – Вершинский задороно заржал. – Ее у меня нет. Она у Бодрого.

– Врете! – я сорвался на крик. – Вы бы ее никому не отдали!

Ксюша тем временем добралась до второго гарпуна, и, пряча оба снаряда под собственным телом, поползла обратно.

– Ксюша в себя придет не скоро, – сообщил Вершинский, не обращая внимания на мои истерики. – Ей нужно еще два, а то и три раза опорожнить мочевой пузырь, прежде, чем реликт выйдет из организма настолько, чтобы она начала соображать хоть немного. И если ты не хочешь, чтобы она убила кого-то из ребят, ты должен делать, что я скажу. Выполнишь все, я дам тебе еще немного реликта и будем уменьшать дозу постепенно.

На слова о постепенности уменьшения дозы я не особо обратил внимание, ухватившись за главное – мне пообещали реликт. Не важно сколько, важнее принять его как можно скорее.

– Что нужно делать?

– Пока Ксюша меня снизу не видит, ты отодвинешь решетку, выпустишь меня и дашь уйти. Реликт я оставил на дне колодца. Твоя задача – заманить в колодец Ксюшу. Мы вас закроем, а выпустим только когда весь реликт выйдет из ваших тел.

План показался мне очень сумбурным, но перспектива получить еще одну дозу подавляла все другие мотивации. Я схватился за решетку и одним рывком сдвинул ее в сторону. Вершинский перебрался руками по прутьям, подтянулся и выбрался наружу. Не вставая, чтобы не попасть в поле зрения Ксюши, он кубарем перекатился, забрал свой карабин, и только потом вскочил на ноги и бросился бегом в сторону санчасти.

Мне хотелось как можно скорее спрыгнуть в колодец и добраться до оставленного там реликта, но тут до меня дошло, что я при всем желании не смогу его принять. Ведь он разжижался только при соприкосновении с кровью, а как я пущу себе кровь, если даже стальное лезвие не способно пробить насыщенную реликтом плоть? Я выхватил нож, полоснул себя по руке, но никакого эффекта это не возымело.

Отчаяние охватило меня, я пинком отбросил решетку, но тут понял, что надо взять себя в руки и просто дождаться, когда весь реликт выйдет из организма, а потом принять новую дозу. Ксюша тем временем преодолела половину расстояния до колодца и я направился ей на встречу, уже не пытаясь ни от кого прятаться.

– Где карабин? – с трудом произнесла она, когда до нее оставалось метра три.

– Мы не сможем принять реликт, пока он весь не выйдет из тела, – сообщил я. – Кожу не пробить Хай сбежал, реликт остался на дне колодца. Мы его разделим с тобой.

Ксюша отбросила гарпуны и поднялась во весь рост. В лунном свете, обнаженная, без тени стеснения, она выглядела не просто великолепно, а волшебно, как часть моих самых смелых мечтаний. И я тоже, уже совершенно не стыдясь вновь возникшей эрекции, протянул ей руку. Ксюша с интересом глянула мне ниже пояса, затем словно облизала взглядом от бедер до груди и сжала мою руку в непривычно горячей ладони. У меня сердце готово было выскочить из груди, по всему телу выступила сначала холодная, затем горячая испарина. Мы шагнули друг к другу, Ксюша потерлась щекой о мое взмокшее плечо, а затем прижалась ко мне всем телом, животом и бедрами, от чего по всему моему телу прошло нечто вроде судороги. Я ощутил, что она тоже вся мокрая.

Я без труда поднял ее на руки и понес к колодцу, утопая в аромате ее волос. Но уже через несколько шагов я ощутил, что голым ногам больно ступать по камням. Похоже, реликт покидал тело не только с мочой, но и с потом. Споткнувшись, я чуть было не уронил Ксюшу, но мне удалось аккуратно поставить ее на ноги.

– Что такое? – уже почти нормальным голосом спросила она.

– Я принял раза в три меньше реликта, чем ты. Он выходит. Ногам больно.

Она что-то ответила, но я не понял что именно, потому что мощный приступ головокружения свалил меня с ног и утопил в черноте бессознательного состояния.