Во время европейского тура группы Памела жила в Лондоне, в роскошной квартире, которую она сняла в фешенебельном районе Белгрейвия. В первые дни они с Джимом вместе исследовали Лондон, бродили по Сохо, Карнаби и Оксфорд-стрит, где Памела прикупила себе обновок. Шестого октября они посмотрели телепередачу «Двери открыты», которая представляла Джима в революционном контексте и где концерт в «Roundhouse» показывали вперемешку с кинохроникой демократической конвенции в Чикаго и недавней демонстрации у американского посольства в Лондоне. Сомнений в успехе не было, но Джим все же оценивал позиции группы как «достаточные хорошие».

Неделей спустя к ним присоединился поэт Майкл Макклюр, который приехал в Лондон на встречу с американским кинопродюсером в изгнании, Эллиотом Кастнером, который предложил Джиму роль Билли Кида в кинопостановке пьесы Макклюра «Борода». Джим с Майклом быстро нашли общий язык, и несколько дней, проведенных в Лондоне под выпивку и разговоры, сцементировали их дружбу. Для Джима, Майкла и Памелы пьянство являлось непременным условием соблюдения богатых поэтических традиций, поэтому они в первый же вечер напились до бесчувствия и тщетно пытались поймать такси, чтобы предпринять восьмичасовую поездку на север страны, в Озерный край, родину Лэма Скотта, Вордсворта и Кольриджа. Каждый раз их останавливал один и тот же местный постовой «бобби»[37], который в четыре утра пригрозил упрятать их за решетку, если они еще раз посмеют выйти из дому.

На следующее утро Майкл проснулся с похмельем – по его словам, оно было «таким же ужасным, как кайф от мескалина», – и начал лениво читать стихотворения Джима, которые обнаружил на столе. Он что-то слышал о стихах Джима, но ни разу раньше их не читал и был «глубоко потрясен». Он тут же мысленно представил Джима человеческим воплощением шеллиевского Аластора, андрогинного полудуха-полумужчины, который жил в лесах и боготворил интеллектуальную красоту. Стихотворения, прочитанные Майклом за завтраком – многие из них потом появились в сборнике «Новые творения», – лишь укрепили его в подобном мнении.

Когда Джим вышел к завтраку, Майкл заявил, что эти стихотворения необходимо издать. Раздражение Джима по поводу того, что Памела бросила стихотворения на виду, быстро забылось, едва он услышал похвалу от поэта. Джим спросил мнение Майкла об издании стихов в частном порядке.

– Я ответил ему, что, если для издания книги есть веские основания, это не то же самое, что публикация творений тщеславных графоманов на собственные средства, – говорит Макклюр. – Джим не хотел признания только потому, что он – Джим Моррисон, рок-звезда. Он не хотел смешивать поэзию и музыку. Я напомнил ему, что Шелли издавал свои стихи на собственные средства. Первая работа Лорки, скорее всего, также была напечатана за его счет. Я и сам оплачивал свои тиражи.

Разговоры о поэзии под непрерывные возлияния продолжались дня два-три. Джим сказал, что посвятил свои стихотворения Памеле, потому что она его редактор.

– Она внимательно все читает и вычеркивает все «бля» и «на хер», – с ухмылкой сказал Джим.

Майкл заметил:

– Жена Марка Твена делала то же самое.

Затем Майкл пролистал стихотворения Джима и прокомментировал их:

– Ты знаешь стихотворение Уильяма Карлоса Уильямса «Красная тачка»? Это одно из величайших произведений объективизма, и оно очень похоже на твое стихотворение «Энсенада». «Энсенада» напоминает мне «Красную тачку» своей конкретностью и лаконичностью, хотя оно и импрессионистично по технике. Оно движется сквозь пространство как фильм, как кино.

В первую же неделю по возвращении в Лос-Анджелес Джим наведался в офис литературного агента Майкла, Майка Хэмилбурга. Он принес с собой сорок две страницы стихов плюс иллюстрации – двадцать фотографий, сделанных во время поездки в Мексику. Это был цикл «Новые творения». Также у него была написана поэма «Сухая вода». Агент проявил неподдельный интерес к материалу и согласился, что образ Джима как рок-звезды не следует выпячивать. К концу октября «Новые творения» лежали на столе редактора в издательстве «Рэндом хаус» в Нью-Йорке, и Джим планировал опубликовать книгу на свои средства в Лос-Анджелесе.

В это время наступил кризис в съемках документального фильма. На него было потрачено почти 30 000 долларов, но Джим хотел выйти из этого проекта. На тот момент работа над фильмом была далека от завершения, и запланированные постановочные эпизоды даже не были сняты. Пришлось искать компромисс. На планах продолжить съемки был поставлен крест, Пол Феррара и Фрэнк Лишандро согласились работать без зарплаты, a «Doors» пообещали выделить три-четыре тысячи долларов, необходимые для окончания монтажа. Ребята надеялись продать фильм на телевидение.

Весь конец октября Джим пропадал в монтажной – каморке за репетиционным залом в офисе «Doors». Куда ни кинь взгляд, повсюду валялись горы коробок с пленкой, а на доске для объявлений висели прикрепленные кнопками варианты названий – в основном строчки из текстов песен, написанных Джимом. Джону Денсмору больше всего нравилось название «Немая агония ноздри», но в конце концов прислушались к рекомендации Рэя: «Празднество друзей» из песни «Когда кончается музыка». Джим сделал пару вариантов монтажа, предложил несколько возможных последовательных сцен, но окончательное решение оставил за Полом и Фрэнком.

– Джим прекрасно знал, что фильм не делается на одном дыхании, – говорит Фрэнк, – что это некий эволюционный процесс, что каждая сцена что-то прибавляет к окончательному продукту и улучшает его. Его ужасно интересовал монтаж фильма.

Просматривая отснятый материал, Джим сделал поразительное открытие. Бейб, Фрэнк и Пол запечатлели все, что происходило на концерте в «Singer Bowl» в Нью-Йорке: неистовство выступления, корчащегося в агонии на сцене Джима, отшвыриваемых копами обратно в зал подростков всего в нескольких футах от Джима.

– Когда я увидел этот фильм впервые, я был поражен, – вспоминал Джим позднее, – потому что, хоть в фильме я был на сцене и являлся одним из центральных героев фильма, я видел все это только своими глазами. Но когда я увидел всю последовательность событий, которые, как мне казалось, я контролировал… я увидел, как все было на самом деле… Я вдруг понял, что был в некотором роде марионеткой в руках сил, о которых имел весьма смутное представление.

Как бы ни был «поражен» Джим спровоцированным им хаосом и насилием, первого ноября «Doors» начали самый буйный тур в своей карьере, наняв четырех самых огромных телохранителей в детективной конторе Паркера, организации добродушных чернокожих парней, каждый из которых весил не менее 250 фунтов и имел лицензию на ношение оружия.

Концерты в Милуоки и Колумбусе первого и второго числа прошли как обычно. Единственным отличием было, пожалуй, то, что Джим пел больше блюзового материала, чем оригинальных песен, как и на некоторых концертах в Европе. Но в следующие восемь дней снова начались травмы, бунты и аресты в Чикаго, Кливленде, Сент-Луисе и Финиксе.

Заголовок передовицы «Финикс газетт» гласил: «Массовые беспорядки в „Колизее“», а в статье утверждалось, что «вчера вечером на открытой площадке на территории ярмарки штата состоялось побоище – настоящая война между подростками и полицией. Виной всему „Doors“, возможно, самая неоднозначная группа в мире. Ее лидер и солист, Джим Моррисон, вышел на сцену в поношенной одежде и вел себя вызывающе. Толпа проглотила все фиглярства Моррисона, включая швыряние предметов со сцены в зал, сквернословие и неприличные жесты». Было произведено более двадцати арестов.

Когда Джима спросили, что он думает по поводу насилия на его концертах, его ответы были неясными. «Довольно забавно… даже очень весело», – сказал он одному журналисту.

– Мы повеселились, ребята повеселились, копы повеселились. Такой вот странный треугольник. [Но] вам следует посмотреть на него с логической точки зрения. Если бы там не было копов, разве кто-нибудь полез бы на сцену? Ведь что им делать, когда они поднимутся на сцену? Оказавшись рядом с музыкантами, они ведут себя крайне мирно. Ничего такого они не собираются вытворять. Единственное, что побуждает их переть на сцену, – барьер перед ней. Я в этом твердо уверен. И это интересно, потому что у ребят есть шанс испытать копов. Вы видите копов с их пушками, в форме, и вам становится интересно, что именно произойдет, если бросить им вызов. Мне кажется, это хорошо, что ребята могут испытать власть на прочность.

В другом интервью он сказал:

– Знаете, я тут пытался вызвать парочку маленьких бунтов, и после нескольких раз понял: это просто шутка такая. Вскоре все это достигло такого уровня, когда никто не считал концерт удачным, если все пришедшие на него немного не поскачут и побегают. Это шутка, потому что это ни к чему не приводит. Я думаю, что лучше было бы просто отыграть концерт и сохранить все эти чувства внутри, чтобы после концерта слушатели вынесли эту энергию на улицу и забрали с собой.

К этому времени все уже знали, чего ожидать от «Doors»: восстания и трансцендентности. Если даже не случалось бунта, зрители шли, чтобы, по крайней мере, посмотреть, как Король ящериц безумствует на концертах. То, обдолбанный, свалится со сцены, то спьяну проорет весь концерт, не в силах вспомнить слова, то под кайфом обнимает усилитель, а затем валится на сцену и уже не может подняться. «Doors» обеспечивали шоу – шоу, какого раньше никогда не было, безумное шоу.

«Doors» делали все, чтобы оправдать эти ожидания. Они были на тот момент самой театрализованной группой в своем жанре, и среди их слушателей встречались и знатоки андеграундной музыки, и девчонки, которым лишь бы поплясать. Моррисон был способен превратить и тех и других из простых зрителей в непосредственных участников и трепетных почитателей.

Но чем больше Джим понимал, что на слова и музыку не обращают должного внимания, тем больше проявлялось его разочарование, на сцене и вне ее. Его начинало тяготить бремя ожиданий толпы. Больше не требовалось усилий, чтобы завести публику, потому что она приходила на концерты с открытой душой. Теперь слушателям хватало уже одной ауры скандала. И это невозможно было изменить.

«Doors» вознеслись над толпой. Их отношения со слушателями становились с каждым концертом все более и более эфемерными. Джим не только чувствовал себя недостойным обожания, но и начал всерьез беспокоиться, что же делать в такой ситуации. Презрение стало фоном к основному шоу. Возможно, полагал он, выход нужно искать в том, чтобы перестать следовать раскрученному имиджу. Такое решение не сулило немедленных результатов, но, возможно, получится постепенно уменьшить требования зрителей и в конце концов, быть может, даже радикально улучшить отношения с ними.

В первую неделю декабря, после того как группа приняла участие в первой за период больше года телепередаче, «The Smothers Brothers Show», Джим зашел в бар «Troubadour», где, налакавшись так, что едва держался на ногах, уломал одну из официанток уйти с ним. Пока Джим шел к своей машине, которую он называл «Синей леди», к нему пристали двое голубых.

– Слышь, ребята, вам не ко мне, – отрезал Джим.

Но те продолжали следовать за ним и силой влезли в его машину. Джим рванул с места, втопив педаль газа в пол, и вырулил на Дохени-Драйв. Он ехал на огромной скорости по встречной полосе. Прямо на дерево. Послышались крики, визг шин, гудки других машин, и «Синяя леди» резко остановилась, ударившись о бордюр. Двери распахнулись, пассажиры, целые и невредимые, вывалились на землю, а Джим снова умчался в ночь.

Официантка вернулась в бар, чтобы оттуда вызвать такси. Тут снова появился Джим и стал орать, что она должна сесть к нему машину. Она отказалась, так как Джим был совершенно невменяемым, и он рванул на машине с места, однако, не проехав и мили, врезался в дерево на бульваре Сансет. Без сознания, но совершенно невредимого, Джима привезли в его номер в мотеле.

Через полчаса позвонила официантка, и Джим стал умолять ее немедленно приехать к нему. Она примчалась в мотель, и Джим разразился рыданиями.

– Я никому не хочу причинять боль, – повторял он, – я никому не хочу причинять боль.

Официантка спросила, что он имеет в виду. Но Джим только плакал:

– Я никому не хочу причинять боль, я никому не хочу…

Он никому и не причинил боли, лишь машину несколько дней спустя отбуксировали в ремонтную мастерскую на Беверли-Хиллз.

На следующей неделе, в пятницу тринадцатого декабря «Doors» выступили с первым со времен «Hollywood Bowl» домашним концертом, хедлайнерами в 18-тысячном «Forum». Вечером группа записывала первые песни для своего четвертого альбома, и Джим покинул студию «Elektra» за пару часов до того, как за ним должен был приехать лимузин. Джим со своим братом Энди, приехавшим навестить его из Сан-Диего (ему уже было девятнадцать лет), сходили в ближайший винный магазин, где купил шесть бутылок пива и пинту водки; все это Джим проглотил, вернувшись на автостоянку «Elektra», причем, допивая каждую бутылку, он разбивал ее об стену.

Промоутер концерта прекрасно разрекламировал выступление. Рекламные ролики с Моррисоном в коже и с бенгальским огнем в руках начали крутить по ТВ за несколько недель до концерта, афишами был заклеен весь Лос-Анджелес, от пляжей до Западного Голливуда, и каждая рок-радиостанция в городе без устали повторяла новость: «Doors» вернулись! Арена была готова, надежды радужны.

Публика проигнорировала первый номер программы: все просто болтали во время выступления китайского фолк-музыканта, приглашенного Рэем (когда Рэй представлял музыканта, он собрал больше аплодисментов, чем все выступление артиста), улюлюкала Джерри Ли Льюису под каждую его песню в стиле кантри, а когда вышли «Doors», все тут же начали требовать песню «Зажги мой огонь». Кто-то бросил на сцену целую охапку горящих бенгальских огней, чудом не попав в Джима. Джим подошел к краю сцены.

– Эй, парень, – крикнул он в зал, и его голос прогремел через тридцать два гигантских новых усилителя, собранных Винсом, – ну-ка быстро убрал это долбаное говно. – Слушатели уже разгорячились, и из зала доносился громкий шум. – Ну-ка заткните свои дыры. – В ответ послышались крики одобрения и смех, а также разрозненные «хорошо».

– Че вы здесь делаете? – спросил Джим. – Зачем вы сегодня сюда пришли? – Ответа не было. Совсем не этого ожидала публика, и Джим это знал. – Слышьте, парни, мы можем весь вечер играть музыку, но ведь не ради этого вы все здесь собрались, правда? Вы хотите чего-то другого, чего-то большего, чего-то более великого, чем то, что вы видели раньше, точно?

Публика ответила ревом.

– Так вот пошли вы на хер! Мы пришли играть музыку.

Группа грянула «Чествование Ящерицы». Размытое, зловещее вступление приглашало критиканов высказаться, но этого никто не делал. Когда музыканты дошли до основной части песни, публика стала внимательнее. Представление прошло безупречно – слова подчеркивали и транслировали новый вид переживаний. Джим не танцевал. Он даже не прыгал. И ни разу не вскрикнул. Закончив играть на маракасах, он положил их обратно на помост для барабанной установки. Песня длилась почти сорок минут, и, когда она закончилась, все застыли. Не было бунта… не было оваций. Даже аплодисменты были жиденькие. Музыканты не поклонились и не помахали руками, они молча ушли со сцены и направились в раздевалку. А зрители все сидели потрясенные. Затем они стали медленно по очереди выходить из огромного зала в ночной Лос-Анджелес.

Джим, 1969 г. Фотосессия в поддержку шоу в «Forum». Фото «Elektra Records»

Потом Джима и Памелу не пустили на пресс-конференцию, потому что охрана их не узнала, а их имен не было в списке гостей. Но Джим не стал буйствовать, как этого ожидала Памела. Напротив, он превратил все в шутку.

– Но у меня есть высокопоставленные покровители, – подмигнул он охраннику.

– Все равно ответ «нет», я вас не пропущу.

Вскоре Джима узнали и проводили внутрь. Вокруг них с Памелой сразу же собралась толпа.

После вечеринки Джим со своим братом и Памелой играли в футбол пивной банкой на огромной, тихой и пустой автостоянке у концертного зала.

Несколько месяцев Билл Грэхэм пытался вернуть «Doors» в «Fillmore East» в Нью-Йорк, но Билл Сиддонс постоянно отвечал «нет». Когда «Doors» в следующий раз приедут на восточное побережье, говорил он, они будут играть в «Madison Square Garden», в зале, чье название и зал на двадцать тысяч мест делали его самой престижной и прибыльной концертной площадкой в городе. Грэхэм утверждал:

– Билл, твое время пока не пришло, но не забывай, что именно я пригласил «Doors» в «Fillmore» в Сан-Франциско еще до того, как у них появился хит, я предоставил им первую серьезную площадку.

– Ага, Билл, точно, – парировал Сиддонс. – Ты еще заплатил им триста пятьдесят долларов, что ли.

– Слушай, ты, говнюк…

Естественно, спор закончился плохо, и Сиддонс договорился, что шоу в «Garden» будет делать не Грэхэм, а другой продюсер. «Doors» будет первой группой, которая «доросла» до «Garden» после «Fillmore», и Сиддонс решил, что Грэхэм с удовольствием сходит на концерт.

– На такой огромной площадке нечем поделиться с публикой, – заявил Грэхэм на прощание. – Нельзя говорить о флюидах на цементном заводе. Я счастлив за ребят, что у них все идет так хорошо, но скажи им, что я уверен: играть на больших площадках – плохо для дела.

В середине января 1969 года дела «Doors» шли действительно хорошо. Они на самом деле были «американскими „Beatles“», крутейшей американской группой. Они перестали играть в залах, вмещавших менее 10 тысяч их преданных поклонников, и просили за концерт 35 тысяч долларов или 60 % от выручки, в зависимости от того, что было больше. Их последняя запись, неожиданно традиционная лирическая песня, написанная Робби, «Дотронься до меня», станет вскоре еще одним синглом-«миллионником», и, чтобы воссоздать ее звучание, ребята взяли с собой в Нью-Йорк бас-гитариста и джазового саксофониста, а также пригласили несколько скрипачей из Нью-йоркской филармонии. По результатам опроса читателей журнала «Ай», в том месяце «Doors» были названы группой номер один, а Джим – «самым сексуальным человеком в рок-н-ролле».

На следующий день после триумфального концерта в «Garden» Джим отрывался в своем номере-люксе в гостинице «Плаза». Его усатый адъютант из «Elektra» в Лос-Анджелесе, Дэвид Эндерль, познакомил его с девушкой, которая, как ему казалось, понравится Джиму – маленькой миловидной блондинкой из их нью-йоркского офиса по имени Диана Гардинер, которая была новым агентом по рекламе. Диана была привлекательной и компанейской студенткой-недоучкой из Калифорнии, которая помогала раскручивать десятки успешных концертов («Cream», «Bee Gees», «Jefferson Airplane»), но «Doors» и особенно сам Джим Моррисон притягивали ее больше всего. Джим постепенно хмелел и начал выдавать шутки, которые смущали Диану.

– Какая разница, – спросил Джим, – между принцессой на горошине и самкой снежного человека?

Все вокруг потупили взгляд.

– Так вот, – продолжил Джим, – первая – это перинная звезда… – Диана попросила Джима выйти в спальню – якобы ему нужно кому-то позвонить.

Когда Джим вышел, Диана сказала ему:

– Теперь послушай меня, Джим. Ты отлично себя ведешь на встречах с прессой и все такое, но сейчас ты… блин, ты просто облажался, так что… мне нужно делать свою работу, Джим, и я могу ее потерять, и вот… Я сейчас просто выйду и скажу, что мы позвонили этому человеку, и ты договорился с ним о встрече и должен уйти. И ты уйдешь, а я останусь здесь и извинюсь за тебя. – Диана взглянула на Джима, который ничего не ответил. – Черт побери, я пытаюсь помочь тебе, ответь мне… пожалуйста, Джим.

Джим был в той же одежде, что и на вчерашнем концерте в «Garden»: неотбеленной льняной рубашке из Мексики, черных кожаных джинсах и черных ботинках. Он стоял около двери в спальню, одной рукой опершись о косяк, чувственно изогнув вторую ногу, со стаканом бурбона в правой руке. Ответив Диане кривой мальчишеской ухмылкой, он рухнул спиной на кровать. Потом поймал обеспокоенный взгляд девушки.

– Я хочу трахнуть тебя, – объявил он, закинув одну руку за голову, а другую, со стаканом виски, держа возле паха.

– Да, Джим, конечно. – Диана в панике ретировалась.

Нью-Йорк накрыли ранние сумерки. Было выпито немало спиртного под печенье с шоколадной крошкой и гашишем, принесенное Эллен Сэндер – стеснительной, но энергичной брюнеткой, которая в своей статье в «Сатедей ревю» назвала Джима «Микки Маусом де Садом». Всех накрыло ощущение родства, и никто вовсе не собирался уходить. Джим вдруг рухнул на пол и на коленях пополз к дивану, на котором сидела Эллен. Он начал раскачиваться взад и вперед, придвигая лицо все ближе и ближе к лицу Эллен.

– Спой нам, Эллен.

Эллен поджала ноги под себя.

– Я не пою, Джим. Я профессиональная слушательница.

– Давай, Эллен, – упрашивал Джим, – давай, спой нам.

– Джим, я же все-таки журналистка, а не певица.

Джим отшатнулся и заорал:

– Я сказал – по-о-о-ой!

Эллен все равно отнекивалась:

– Я не пою, это ты поешь, ты ж певец, лучше ты спой нам что-нибудь, Джим. – Ее голос звучал слабо, умоляюще. – Я всего лишь критик.

Джим по-прежнему устрашающе раскачивался вперед-назад, зловеще глядя на Эллен. В конце концов Эллен запела. Слабым, испуганным голосом она затянула первые строчки из битловской «Хей, Джуд». Всего четыре строчки. Все ей зааплодировали, и снова все было в порядке. Джим ушел в спальню и сделал погромче мерцающий телевизор.

– Микки Маус де Сад, – фыркнул он себе под нос.

Все выходные Джим был в плохом настроении. Выступления в «Garden» прошли хорошо, и вообще поездка была удачной во всех отношениях, но что-то беспокоило Джима, поэтому он не общался в те выходные в Нью-Йорке с остальными ребятами из «Doors».

Оказалось, что, пока Джим был в Лондоне с Майклом Макклюром и Памелой, одно рекламное агентство попросило Джека Хольцмана, который по-прежнему отвечал за продажу записей «Doors», разрешить фирме «Buick» использовать в коммерческом ролике мелодию «Зажги мой огонь» за 50 000 долларов. Джек ответил, что должен поговорить с ребятами. Поскольку Робби, Джон, Рэй и Билл Сиддонс не могли найти Джима, они проголосовали без него. Джим услышал о рекламе «Давай, „Бьюик“, зажги мой огонь», когда вернулся в Соединенные Штаты, и сразу же отправился к Джеку Хольцману: зажал его в угол во внутреннем дворике офиса Дэвида Эндерля и заявил, что он считал песню священной, пусть даже он исполнял ее на публике столько, что уже самому надоело.

– Я хочу быть откровенным, Джек, и вот что я тебе скажу: не вздумай сделать это еще раз. Эта песня мне дорога, и я не хочу, чтобы кто-то ее использовал.

Песня так и не была никогда продана. Но Джим долго дулся на всех остальных, не объяснив никому, кроме Джека, что же его расстроило.

Но не только это расстраивало Джима.

В Нью-Йорке Джим познакомился с одним парнем – ярким и искренним, красноречивым Фредом Майроу, который в свои 28 лет был помощником Леонарда Бернштайна и постоянным композитором в Нью-Йоркской филармонии. Дэвид Эндерль специально привел Фреда в «Плазу», чтобы познакомить с Джимом.

Джим перебросил бокал из правой руки в левую, и парни обменялись формальным рукопожатием. Джим сразу же потащил Фреда куда-то в сторону с заговорщическим видом. Ему рассказывали о Фреде Майроу, что тот является одним из самых многообещающих композиторов в мире классического авангарда. Но Джим слышал, что Фред собирался попробовать нечто новое. Послушав «Beatles» и решив, что весь его предыдущий опыт не имеет никакого значения, теперь он хотел попробовать более популярные формы. Джим шел к тому же с другой стороны, но их желания практически совпадали: они оба хотели значительных изменений.

– Если в течение года я не найду нового пути для творческого развития, – сказал Джим Фреду, как только они познакомились, – я ни на что не буду годен, кроме ностальгии.

Фред был немало впечатлен этими словами, потому что художник крайне редко высказывал такие мысли на следующий день после ошеломительного успеха. Но забвение было судьбой, которой Джим страшился больше всего. Он никогда бы не признался в этом никому кроме близких друзей, но он видел себя революционной фигурой, одним из тех, кто должен обеспечивать социальное равновесие в противовес собственному отцу. Или так ему казалось. Джим неохотно признавал это, но он был очень похож на отца. Возможно, их цели были противоположны, но у них были схожие амбиции и побуждения.

Джим не претендовал на роль вождя революции, но если кто-то и должен был им стать, то Джим подходил лучше всего. Хоть он и утверждал, что некоторые его песни созданы на основании видений, он всегда чувствовал мятежную и апокалиптическую природу этих видений. Когда Джима стали считать главной фигурой существующего политического и социального движения, внешне он остался равнодушен к этому, но в глубине души был польщен.

Долгое время он считал, что музыкальные произведения могут сыграть ту же роль, что книги и опубликованные манифесты в прошлых революциях. Джим чувствовал, что ему нужно новое направление, и, договорившись еще раз встретиться с Фредом Майроу, вернулся в Лос-Анджелес, вверив свою судьбу в руки последователей радикального театрального теоретика, Антонена Αρτο, – тридцати двух членов «Живого театра», гастролировавшего по Америке.

Джим был приверженцем «Театра жестокости» еще во флоридском университете, где он впервые прочитал Арто. Летом 1968 года он расспрашивал Джона Карпентера, журналиста из «Лос-Анджелес фри пресс», о его друге, который участвовал в постановках «Живого театра». Он забросал вопросами Майкла Макклюра, когда узнал, что тот знаком с основателями театра, Джудит Малина и Джулианом Беком. В ноябре Джим все читал и перечитывал статью о радикальной театральной группе в журнале «Рампартс», пока не выучил наизусть целый пассаж: «Это не просто исполнители, – писал автор Стефан Шнек, – а бродячая группа искателей рая, определяющих его как полное раскрепощение, практикующих гипноз и пропагандирующих рай сейчас; их существование, их предназначение заключается в прямом противостоянии репрессивному тоталитарному состоянию, именуемому Правопорядком».

Когда Джим в феврале 1969 года узнал, что эта труппа приезжает в Университет Южной Калифорнии, он попросил секретаря «Doors» забронировать 16 билетов на каждое из пяти запланированных выступлений, а затем пригласил антрепренера труппы, Марка Аматина, к себе домой на ужин.

Домом ему в тот момент служил уютный уединенный особнячок, который Джим снял для Памелы на Бичвудских холмах в Голливуде. В тот вечер Джим грубил Памеле и так и не представил Марка второй паре, присутствующей на ужине. Затем, после ужина, Джим резким тоном выгнал всех, кроме Марка.

Джим постоянно пил и глотал маленькие белые таблетки. Он предложил парочку и Марку, забыв уточнить, что это бензедрин. Они проговорили без устали до утра.

Марк раскрыл перед Джимом всю свою душу и рассказал ему, как сильно изменился благодаря участию в труппе:

– В тот вечер, когда я впервые увидел «Живой театр», я вернулся домой вместе с тринадцатью людьми, которых никогда раньше не видел. Когда я разделся на сцене, у меня просто крыша поехала. Совсем не о том я мечтал, когда шел туда. Ну да ладно! На следующий день я уже знал, что именно так хочу прожить свою жизнь. Итак, я вернулся к своей опостылевшей работе в турфирме, но, когда мне велели снять бусы, я послал того парня на хер и бросил работу.

– То, что я делал, казалось мне политическим и духовным миссионерством, – говорит Марк сегодня. – И именно в этом пытался разобраться Джим. Его работа была для него религиозным опытом, но стала развлечением, и его это жутко расстраивало. Труппу «Живого театра» составляли люди, которые пришли на представление, но так и не смогли уйти, и Джима увлекал их энтузиазм. Он говорил, что хотел бы включить в свое творчество политический подтекст, но не знал, как это сделать и с чего начать. Он чувствовал: все ждут от него высказывания, готовы повиноваться каждому его слову, но это колоссальная ответственность, и Джим не знал, что сказать.

– Чем же «Живой театр» вызывает такой энтузиазм? – спросил Джим Марка. – Как добиться такого же почитания и уважения? Что для этого нужно делать?

Череда событий, после которой «Doors» попали в опалу, началась вечером в пятницу двадцать восьмого февраля 1969 года, когда «Живой театр» представил на сцене свой революционный tour de force[38] «Рай сейчас». Для Джима это представление было равно катаклизму.

Он с друзьями сидел в первом ряду, как и всю неделю до этого. Пьеса начиналась с «Обряда партизанского театра», во время которого артисты смешивались со зрителями, произнося первую из пяти ключевых фраз, ведущих к катарсису:

– Нельзя путешествовать без паспорта.

«Живой театр» отправился в турне по Соединенным Штатам после четырех лет добровольного изгнания в Европе. За это время труппа стала интернациональной по составу и на собственном опыте познала все сложности, связанные с пересечением границ. Они вовлекали зрителей в диалог, заставляя их отвечать, выкрикивая слова боли и разочарования.

– Я не могу путешествовать свободно, я не могу ехать, куда захочу!

– Меня разделили с друзьями, границы деспотично установлены другими!

– Врата Рая закрыты для меня!

Через несколько минут актеры уже были близки к истерии, и театр Южнокалифорнийского университета преобразился. Джим, как и многие другие, вскочил на ноги и выкрикивал лозунг «Рай сейчас».

Актеры тихо вернулись на сцену, выдержали паузу и начали следующий этап, со второй фразой: «Я не знаю, как прекратить войны».

И пошло-поехало: целый ряд протестов, поданных со взрывной энергией.

– Нельзя жить без денег!

– Мне не позволяют курить марихуану!

И наконец:

– Мне не позволяют раздеться!

– Самое наше тело, наша суть, стало табу!

– Мы стыдимся самого прекрасного, мы боимся самого прекрасного!

– Мы не можем общаться друг с другом естественно!

– Культура подавляет любовь!

– Мне не позволяют раздеться!

Актеры начали раздеваться в проходах и на сцене, сняв почти всю одежду, но интимные участки их тел оставались прикрыты. Это была активная демонстрация запрета. Когда раздевание достигло «законных пределов», актеры выкрикнули еще раз:

– Мне не позволяют раздеться! Я остался за вратами Рая!

В этот момент появились копы и прервали представление.

Концерт «Doors» был назначен на следующий день. После него Джим и Пэм собирались вместе провести неделю в доме, который для них уже был снят на Ямайке.

Но перед отъездом в аэропорт они поругались. В аэропорту они поссорились еще раз, и Джим отправил Памелу домой. Потом Джим опоздал на самолет. Матерясь и сожалея, что не захватил с собой бутылку, Джим забронировал билет на следующий рейс, затем отправился в бар, где принялся пить в ожидании вылета. На борту он выпил столько рюмок, сколько смог при помощи очаровательной улыбки выпросить у стюардессы в первом классе. В Новом Орлеане была промежуточная посадка, и Джим снова отправился в бар аэропорта и опять пропустил свой самолет. К тому времени, когда Джим поменял билет на еще более поздний рейс и позвонил в концертный зал, чтобы сказать ребятам, что немного опоздает, он уже порядочно набрался.

Всю дорогу до Майами Джим продолжал пить.