Джим жил в номере за десять долларов в сутки в мотеле «Альта Сиенега», ничем не примечательном двухэтажном здании с абсолютно одинаковыми комнатами, на крутом холме неподалеку от бульвара Сансет. Все последующие годы этот мотель был центром вселенной Джима Моррисона.
Мотель «Альта Сиенега», Западный Голливуд. Джим жил здесь время от времени (1969). Фото Джерри Хопкинса
Там было удобно, когда у Джима не было машины или отбирали за пьянку права. Все находилось буквально в паре шагов, даже по масштабам Лос-Анджелеса. Новый офис и студия звукозаписи «Elektra» были менее чем в ста ярдах от бульвара Ла Сиенега, широкой улицы, известной как «ресторанный ряд», где Джим сотни раз обедал. А еще там находились офис «Doors» и три любимых бара Джима.
Джим лежал поперек бугристой двуспальной кровати, покрытой покрывалом из зеленой синели, в номере 32 на втором этаже. Рядом с крохотным телевизором стояла, повернувшись спиной к крохотной ванне, худая девчушка лет семнадцати-восемнадцати.
Джим допил пиво и швырнул пустую банку в пластиковую урну рядом со светлым туалетным столиком. Но промахнулся и сшиб на пол книгу «История и происхождение сознания».
– Тьфу, бля, – ругнулся вполголоса Джим. Затем перевел взгляд на девчонку. Позвал ее к кровати движением подбородка. Джим снял ее накануне вечером. Она излила ему всю душу, а он отымел ее по полной и уже начинал тяготиться ею.
– Дай посмотрю на твои руки, – сказал он.
Девчонка протянула руки Джиму. Джим схватил ее за запястье и начал, особо не церемонясь, сдергивать кольца с пальцев. Девушка закричала от боли.
– Теперь давай другую, – приказал Джим, отпустив ее руку.
Девушка застыла в нерешительности. Джим сжал ее запястье и повторил приказ. Девушка наконец протянула руку, и Джим стащил с нее все остальные кольца, раздирая ей кожу.
Затем он отпустил ее. Держа кольца в одной руке, второй он потянулся через кровать, достал из бумажного пакета новую банку пива и потребовал, чтобы девушка открыла ее. Та подчинилась.
Вдруг кто-то постучал в дверь.
– Че надо? – раздраженно воскликнул Джим. – Кто там?
– Секрет! – ответил дразнящий женский голос.
Джим наверняка знал, чей это голос.
– Не могла позже прийти, что ли? Я тут раздетый лежу! – крикнул он.
– Джим, я приперлась к тебе в такую даль, а ты даже не хочешь мне дверь открыть!
– Пэм, дорогуша, я щас занят.
– Джим, я знаю, у тебя там кто-то есть. Я уверена! Неужели ты опять взялся за старое! Ты просто отвратительный тип!
Джим отмалчивался.
– Джим, у меня сейчас в духовке прекрасная баранья ножка, как раз поспеет к ужину, а моя новая квартира…
– Слышь, – прервал ее Джим, – тут ко мне ворвалась какая-то сумасшедшая, лежит у меня на кровати, раздвинув ноги, и я не знаю, че с ней делать.
– Какая ты все-таки сволочь, Джим Моррисон! Я ухожу!
– Но Пэм, милая, это твоя сестра, Джуди. Ты не должна так сердиться.
Джим обернулся к девушке и посетовал, что в комнате нет черного хода, через который она могла бы сбежать.
– И в окно тебе не сигануть… тут до мостовой футов двадцать… – Он посмотрел по сторонам. – Может, постоишь в душе?
– Я хочу видеть ее, Джим, – подала голос Памела. К ней подошла горничная и начала ругаться, что та много шумит, и попросила ее уйти.
Джим натянул рубашку и штаны и вышел в коридор.
– Слышь, Пэм, дорогуша, – проворковал он, обнимая подругу за плечи, – я просто прикололся, нет у меня здесь твой сеструхи, – и протянул ей руку, показывая кольца: – Смотри, это все тебе. Мне одна фанатка подарила.
Памела взяла кольцо с бирюзой и надела его на палец, а остальные сунула в карман. Они сели в машину Памелы и поехали ужинать вместе.
Это была типичная сцена. Переход от нежности к жестокости занимал у Джима считанные минуты. Некоторым он казался «милым плюшевым медвежонком». Он всем клялся в любви, в том, что говорит правду. Но многие, включая Памелу, весьма критично относились к таким клятвам.
Чтобы загладить вину, Джим пообещал взять Памелу с собой в Лас-Вегас вместе с Бобо Говером и его подружкой. Говер был разгульным мужчиной лет сорока, автором книги «Стодолларовое недоразумение», веселого романа о наивном белом студенте и недоверчивой, но весьма стильной чернокожей проститутке. Он получил задание от «Нью-Йорк тайм мэгэзин» написать статью, которая изображала бы Джима марионеткой в руках беспринципных голливудских кукловодов. Когда журналист начал настаивать, что Джим создал себя сам, эту статью у него забрали, но затем он подружился с Джимом, обнаружив, что у них общая любовь к книгам, женщинам и алкоголю. Говер какое-то время жил в Вегасе и хотел показать Джиму ту сторону города, которую не видят обычные туристы. Как и можно было предсказать, Джим к тому времени разругался с Памелой и поехал в Вегас без нее.
В возрасте двадцати четырех лет. Фото Пола Феррары
Вечером Джим вышел вместе с остальными из машины Говера, вдохнул горячий и сухой пустынный воздух и какое-то время рассматривал афишу ночного клуба: «„Pussy Cat a Go Go“ представляет „Голые девочки и угонщики машин“». Джим расхохотался и вразвалочку пошел по парковке. Он пил с полудня, а сейчас было около десяти. Он оглянулся на свою компанию, и, прижав пальцы к губам, шумно затянулся воображаемым косячком.
– Дунуть не хотите? – спросил он.
Стоявший рядом охранник сначала отшатнулся, словно эти слова вызвали у него отвращение, затем метнулся вперед, хватаясь за дубинку:
– Эй, погоди-ка!
Один из товарищей Джима заступился за него, преградив дорогу охраннику.
Дубинка охранника опустилась на голову того, кто оказался ближе, затем досталось и Джиму. Его это скорее удивило, чем причинило боль, хотя у него пол-лица было в крови. Охранник ударил его еще раз.
Вскоре после этого приехала полиция и усадила Джима и Говера – двоих самых патлатых – на заднее сиденье своей черно-белой машины.
– Говнюки, – прошептал Джим и умолк. – Говнюки, – повторил он чуть громче и снова замолк. – Свиньи, – сказал он и повторил снова: – Свиньи, говенные свиньи.
Копы на переднем сиденье проигнорировали бормотание Джима, зато Говер попытался заткнуть ему рот:
– Остынь, чувак, эти парни нам могут при желании мозги выбить, у них есть на это право.
– Нет, чувак, – ответил Джим, – это проверка храбрости.
Боба обвинили в появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, Джима – в том же самом, плюс бродяжничестве и отсутствии удостоверения личности. Как всегда, в кармане у него не было ничего, кроме кредитки.
– Опаньки, кто это к нам привезли? – воскликнул один из копов в тюрьме, когда туда доставили Джима и Боба. – Добро пожаловать, девчонки!
– Ты только глянь на эти патлы! Ха-ха-ха!
– Слышь, надо этих красоток раздеть, чтобы мы наверняка могли определить их пол, – че скажешь?
Бобу с Джимом пришлось раздеться, затем на них составили протокол, велели одеться и бросили в кутузку. Как только за Джимом захлопнули дверь камеры, он проворно, как обезьяна, взобрался по решетке на самый потолок, на высоту двадцать футов, и посмотрел через окошечко на сидящих за столами копов.
– Эй, Боб, – крикнул он, – ты когда-нибудь видел более ублюдочных уродов? – Джим расхохотался: – А-хи-хи-хи-хи, А-хи-хи-хи-хи-хи-хи…
Один из копов подошел к окну и крикнул снизу вверх:
– Я сменяюсь в полночь, и у нас с тобой будет свидание. Только ты и я в кабинете. До встречи… милашка.
За пять минут до полуночи Джиму удалось избежать взбучки – друзья Боба внесли за них залог, и Джим продолжил кутеж.
И эта сцена была типичной. В первые месяцы 1968 года пьянки Джима участились настолько, что это начало беспокоить остальных участников группы. В традициях Дилана Томаса и Брендана Биэна, Джим становился не просто фантастическим выпивохой, но ежедневным.
Однажды Джим напился вместе с Дженис Джоплин на вечеринке в доме певца Джона Дэвидсона. Пол Ротшильд вспоминает, как они сидели, обняв друг друга за плечи: «Мистер и миссис рок-н-ролл». Затем Джим устроил беспредел: схватил Дженис за волосы и нагнул ее голову к своему паху, не давая ей выпрямиться. Наконец певице удалось вырваться, и она в слезах убежала в ванную. Джима схватили и затолкали в машину. Дженис бросилась бежать за ним и принялась колошматить Джима по голове бутылкой из-под виски «Southern Comfort». Пока Дженис оттаскивали от Джима, он громко хохотал.
В Нью-Йорке, в «Сцене», Джим ввалился в гримерку к Дженис и выпил весь алкоголь, который смог найти; затем, привлеченный музыкой, шаткой походкой вывалился на сцену, где рухнул на колени и принялся в пьяном угаре обнимать ноги Джими Хендрикса.
Вернувшись в Лос-Анджелес, в «Barney's Beanery», Джим поспорил со своим другом, Томом Бейкером. В фильме, снятом совместно с Энди Уорхолом, Том разделся перед камерой и теперь дразнил Джима «динамщиком».
– Чувак, я, по крайней мере, показал свое хозяйство, – бахвалился он.
Пьяный Джим потянулся к ширинке:
– Подумаешь, я тоже так могу. Эка невидаль. Ща достану. Не фокус.
В аэропорту где-то Среднем Западе Джим, основательно залив глаза, упросил кого-то покатать его в инвалидной коляске, с которой он периодически валился на пол и бился в конвульсиях, словно у него был сильнейший припадок. Наконец он свалился и больше не вставал. Он отрубился где-то под скамейкой, и Билл Сиддонс осторожно уложил его среди ручной клади и гитарных футляров.
Джим отмечал свой успех как настоящий рок-н-рольщик, в стиле «победителя не судят». Помимо того, что у него резко увеличилось количество девушек, он начал направо и налево транжирить деньги – не на дома и машины, и на попойки в баре и одежду на заказ, например, пиджак из кожи ящерицы и костюм из шкуры новорожденного пони за 2 200 долларов[35]. Этот костюм был без сожаления выброшен в урну в аэропорту, когда какой-то перебравший незнакомец принял кожу пони за мех котика.
Вокруг Джима собралась компашка подхалимов, которые всюду сопровождали его, наслаждаясь тем особым сиянием, которое распространяли вокруг себя поп-знаменитости шестидесятых. Они отвозили Джима куда ему вздумается, соревновались, кто быстрее поднесет зажигалку к его сигарете с фильтром, бегали за выпивкой и поставляли в гримерку молоденьких фанаток под кайфом.
Джим также начал собирать круг избранных собутыльников, куда вошли актер Том Бейкер, тогда еще никому не известный Элис Купер и музыкант из его группы Глен Бакстон. К этому времени Джим очень серьезно относился к выпивке, каким бы беспечным ни казался он в этом отношении. Он дни напролет сидел в барах, которые окружали его мотель, и никогда не приходил в студию без бутылки.
Алкоголь служил для Джима панацеей, волшебным снадобьем, которое было ответом на все его нужды, решением любых проблем, и пьянство казалось ему естественной манерой поведения. Потребление алкоголя вполне сочеталось с дионисийским имиджем, который он избрал для себя и который так любил демонстрировать. И все это вполне сочеталось с американской культурной традицией.
Как только началась запись третьего альбома, все будто сошли с ума. Сначала репетиционный зал, а затем студию заполонили прихлебатели. Брюс Ботник вспоминает, как одна толстуха вырубилась в студии с задранным платьем, без трусов, и все желающие отымели ее.
Затем был вечер, когда Джон бросил барабанные палочки и ушел. Он уже поступил так однажды, когда Джим был слишком пьян, чтобы петь на встрече выпускников Мичиганского университета. Но теперь его терпение окончательно иссякло.
– С меня хватит! – крикнул Джон и сплюнул. – Меня это достало, я ухожу! Все, это был последний раз, я ухожу! – И он ушел.
Рэй и Робби посмотрели друг на друга, потом на Джима, который валялся на полу студии в растекающейся луже мочи. Рэй медленно поднялся и пошел в аппаратную. Потом пожал широкими плечами и пробормотал:
– Ну, не знаю…
На следующий день все шло по-старому: вся четверка «Doors» была на месте.
Джон, Робби и Рэй начали потихоньку подыскивать человека, который мог бы ненавязчиво, по-дружески контролировать Джима. Пол Ротшильд предложил Бобби Нойвирта, своего приятеля из Нью-Йорка. Ребята из «Doors» ответили:
– Ага, мы что-то о нем слышали. Это случайно не гастрольный менеджер Дилана?
– И даже больше, – заверил Пол.
Нойвирт был катализатором и организационной силой, с виду беспечный, но ответственный и исполнительный. Он также знал всех, кого стоило знать: «С кем вы хотите встретиться – с Брандо?» По словам Джоан Баез, именно он вдохновил Дилана на песню «Перекати-поле».
– Кроме того, – добавил Ротшильд трем участникам группы, – он может во всем переплюнуть Джима Моррисона. Он может развлекать его, вести с ним интеллектуальные беседы, переплясать его, перепить, быстрее бегать, меньше спать и вовремя доставить его на концерт.
Рекламная фотосессия, 1968 г. Фото «Elektra Records»
Все трое согласились с Полом, и тот позвонил Джеку Хольцману в Нью-Йорк, чтобы поставить вопрос ребром: ситуация ухудшается настолько шокирующе быстро, что они не уверены, будет ли вообще записан третий альбом, если кто-нибудь не займется Джимом. Джек пообещал, что «Electra» берет на себя половину зарплаты Нойвирта.
Поскольку Нойвирт был, по его собственному выражению, «бродячим художником», он уже встречался с Джимом в Нью-Йорке, так что они были немного знакомы, но, чтобы роль Бобби казалась естественной, Пол взял его в концертный тур «Doors» в марте. Был разработан план, согласно которому Бобби начнет снимать фильм о «Doors» – документальную короткометражку для раскрутки следующих синглов, как те ролики, что были сняты для «Прорвись» и «Неизвестного солдата».
Конечно же, Джим понимал, что происходит.
– Только не говорите, что «Doors» сделали это у Джима за спиной, – поясняет Нойвирт, – потому что никому и никогда еще не удавалось сделать что-нибудь у этого парня за спиной. Если знать его хоть немного, видно, что он далеко не тупица. Он все моментально просекал. А мне полагалось быть таким ненавязчивым контролером, понимаете? Но из этого ничего не получилось. Этот чувак сек каждый наш шаг.
Итак, говорит Нойвирт, у них установились теплые взаимоотношения. Поначалу Бобби пытался научить Джима играть на гитаре, но Джим отказался, мол, слишком долго.
Затем они занялись тем, что получалось у Нойвирта лучше всего: они стали тусоваться.
– Чувак, я не испытывал никакой неловкости! Был риск «завестись», старик, потому что я тоже любил холодное пиво… и текилу. Че тут говорить, упрашивать Джима опрокинуть стаканчик не приходилось. Заканчивалось все тем, что ты сам с ним выпивал.
Вскоре после того, как был взят на работу Нойвирт, Джек Хольцман приехал в студию посмотреть, как идет запись, и его с заговорщическим видом затащили в аппаратную.
– Мы хотели попросить тебя об одном одолжении, – начал Кригер.
– Конечно, Робби.
Робби объяснил Джеку, что они хотели бы получить аванс с гонорара, который они уже заработали, но должны были получить его лишь через несколько месяцев.
– Сколько вам надо?
– Не знаю, но мы хотели бы расторгнуть контракт с Сэлом и Эшем.
«Doors» говорили об этом уже несколько месяцев. Дэнн и Бонафиде были хорошим агентом и эффективной рекламной фирмой, но они пытались расколоть группу, соблазняя Джима сольной карьерой, да еще подсовывали Джиму слишком много бутылок за сценой. Поэтому ребята посоветовались с отцом Робби, затем со своим адвокатом, Максом Финком.
Джеку Хольцману никогда не нравились менеджеры «Doors» – ему казалось, будто они вбивают клин между ним и группой. Так что он настоял, чтобы ребята сменили телефонные номера и никому в «Elektra» не давали новых. Джек с радостью выделил «Doors» 250 000 долларов, гарантированную сумму сборов от продажи записей. С Дэнном и Бонафиде удалось договориться за пятую часть этой суммы.
«Doors» решили попросить своего старого гастрольного менеджера, Билла Сиддонса, взяться за эту работу. Он покинул их в начале года – пошел учиться, чтобы избежать призыва. Но теперь он решил, что за 1500 долларов в месяц, которые пообещали ему «Doors» (вместо процентов), сможет пожертвовать своей студенческой отсрочкой и нанять хорошего адвоката, который «отмажет» его от армии (этот же юрист потом сделает отсрочку Робби). Биллу было всего девятнадцать, он был гражданином Канады с видом на жительство в США, но выглядел он типичным южным калифорнийцем: высокий, белокурый, хорошо сложенный, помешанный на серфинге, мотоциклах, наркотиках и хорошеньких девушках.
В те дни не было ничего необычного в том, что молодой и наивный парень вроде Билла становился успешным менеджером рок-группы. Группы часто обращались к своим гастрольным менеджерам за помощью, когда у них возникали проблемы. Кроме того, было понятно, что «Doors» будут сами себе менеджерами и самостоятельно будут принимать все творческие решения, а Биллу оставалось только сидеть в офисе и служить посредником между группой и их адвокатом, агентом, бухгалтером и рекламщиками.
Настроение и поведение Джима улучшились, и четыре выступления в новом «Fillmore East» в Нью-Йорке превзошли все недавние концерты. Поначалу Билл Грэхэм резко возражал против показа жестокого импрессионистского фильма, который «Doors» сняли для песни «Неизвестный солдат», – в нем Джима привязывали к столбу на Венис-бич, расстреливали, и у него изо рта хлестала кровь, – но в конце концов согласился.
«Fillmore East», Нью-Йорк. Фото Дэвида Сигалла
Подростки-фанаты, движение которых теперь набрало полную силу, воспринимали ирландца Моррисона ни больше ни меньше, чем фигурой, равной богу. В «Craw-daddy» Крис Вайнтрауб летом 1968 года описал Джима следующим образом: «Он подошел к стойке, схватил микрофон правой рукой, выставил левую и посмотрел вверх, чтобы софиты осветили его лицо. С этого момента идет отсчет начала мира. Другого такого лица в мире нет. Оно столь прекрасно, что его нельзя назвать красивым в привычном смысле этого слова. Думаю, это потому, что после одного взгляда на него становится понятно: он – бог. Когда он предлагает умереть за нас на кресте, это правильно, потому что он и есть Христос».
Другой, более спокойный журналист, писал:
«После его символической смерти целый мир взрывается аплодисментами, пока Моррисон истерично поет: „Все позади! Война позади!“
Когда клип показали в „Fillmore East“, молодая публика, обуреваемая антивоенными страстями, устроила форменное столпотворение. „Война позади! – кричали подростки в проходах. – „Doors“ прекратили долбаную войну!“ Эта небольшая мистерия „Doors“ произвела глубокое впечатление на публику. Джимми и ребятам снова это удалось».
Когда «Неизвестный солдат» начал занимать места в чартах, произошел еще один кризис. Это случилось в Лос-Анджелесе, когда «Doors» вернулись в студию. Рэй обратился к Винсу Тринору, который вот уже четыре месяца был менеджером группы по оборудованию, с просьбой заменить что-то из аппаратуры.
– Кстати, о замене, – небрежно сказал Винс, – вам не кажется, пора сменить менеджера группы? – Конечно же, он предлагал свою кандидатуру. Рэй был поражен.
Винс считал, что Билл причинял группе огромный вред, и он поговорил со всеми четырьмя ребятами из «Doors» по очереди. Вся четверка «Doors» вместе в Полом Ротшильдом собралась в аппаратной, и вскоре к ним присоединился Билл, который шел вслед за Винсом, энергично кивая головой. «Doors» решили остаться с Биллом. Они были согласны, что Винс гений электроники (однажды ему пришлось срочно, за один вечер, разобрать, починить и снова собрать усилитель для гитары Робби в темноте на сцене). Более того, они пришли к выводу, что невозможно найти человека, более преданного «Doors», чем этот угрюмый строитель органов из Массачусетса. Но все были едины в мнении, что у него нет необходимых организаторских качеств. У него был тяжелый характер, и он казался одним из тех настоящих чудаков, чьи манеры заставляли многих держаться подальше. В конце концов было решено дать Винсу повышение как в должности, так и по зарплате, с менеджера по оборудованию до гастрольного менеджера, и с 400 до 500 долларов в месяц, плюс 100 долларов за выступление.
Когда эта небольшая буря миновала, группа вновь обратила внимание на проблему более существенную – завершение альбома.
Работа над ним шла не совсем гладко. Длинная композиция под названием «Чествование ящерицы» была отбракована почти полностью, кроме небольшого отрывка под названием «Не касаться земли». Джим взял первые строчки песни – «Не касаться земли, / Не видеть солнца» – из книги «Золотая ветвь»[36]. «Ящерица» в сыром виде длилась двадцать минут, и отказ от нее – после стольких часов работы в студии – поставил большой вопросительный знак над половиной альбома.
Пришлось «Doors» обратиться к немногим песням, оставшимся из их раннего репертуара, и записать композиции, сочиненные Джимом в Венисе, включая ту, которой суждено было стать их следующим крупным хитом, – «Привет, я люблю тебя». Ее еще по демо-записи помнил юный сын Джека Хольцмана Адам. Аранжировки для песен пришлось делать прямо в студии, что пожирало дорогостоящее студийное время. В одной из них, «Моя дикая любовь», «Doors» отказались от музыкального сопровождения и сделали что-то вроде народной песни, попросив всех присутствующих, включая Марка Джеймса, маленького сына Билли, хлопать в ладоши, топать ногами и подпевать в унисон.
Но еще больше времени съедало желание Пола Ротшильда все довести до совершенства. Практическая каждая песня на альбоме записывалась раз по двадцать – правда, большинство дублей запарывал Джим, – а «Неизвестный солдат», записанный в двух частях, потребовал в общем ста тридцати попыток. Альбом был наконец-то завершен в мае.
Во время его записи Джим горел энтузиазмом, но под конец все чаще и чаще демонстрировал разочарование и скуку, игнорируя музыку, чтобы посвятить свое время все большему числу немузыкальных занятий. Одним из них было кино.
Когда французский режиссер Жан-Люк Годар появился на американской премьере «Китаянки» в Университете Южной Калифорнии, Джим сидел в первом ряду. Его друг, писатель-романист Боб Говер, работал над сценарием, и они обсудили возможное участие Джима в фильме. Джоан Дидион, написавшая хвалебную статью о Джиме в «Сатедэй ивнинг пост», и ее муж, писатель Джон Грегори Данн, зарезервировали за собой права на фильм по книге «Ниддл-парк» и хотели, чтобы Джим и его друг Том Бейкер сыграли в нем главные роли. Был смонтирован черно-белый документальный фильм Бобби Нойвирта, «Не касаться земли», который стал неким эталоном для других клипов «Doors».
– Идея состояла в том, – говорит Бобби, – чтобы «Doors» больше не приходилось ходить на «Шоу Дика Кларка» и тому подобные передачи. Они просто могли послать свой последний ролик. Никому не нужно было таскать усилки, и никому не нужно было приходить трезвым.
Фильм Бобби так и не был использован. «Doors» решили не выпускать «Не касаться земли» как сингл, и Бобби ушел из команды.
С уходом Бобби пришло решение снять полнометражный документальный фильм. Все четверо музыкантов «Doors» охотно согласились взять на себя расходы. Все были уверены, что этот фильм станет делом, сулящим хороший доход. Если запустить фильм в прокат и он станет популярным, как, скажем, «Не оборачивайся» Дилана, то прибыль может быть существенной. Даже продажа фильма на телевидение могла окупить проект. Как бы то ни было, от фильма ожидали повышения творческого статуса и благосостояния группы. Снять кино было более чем доступно для рок-групп в 1968 году, и «Doors» стали одними из первых, кто заинтересовался этим.
Они потратили двадцать тысяч долларов на камеры, осветительные приборы, звукозаписывающую аппаратуру, а также на то, чтобы нанять трех «работников» на полный рабочий день. Двое из них были сокурсниками Джима и Рэя по кинематографической школе. Первым был Пол Феррара, галантный красавчик, который сначала владел клубом в Венисе, а сейчас занимался фотографией. Второй – Фрэнк Лишандро, вкрадчивый, но немного «сдвинутый» студент-дзен-буддист, – вместе со своей женой Кэти (позже ставшей секретарем «Doors») отслужил два года в Корпусе мира в Африке. Третьим выбрали Бейба Хилла, одного из старинных друзей Пола Феррара еще по старшим классам, из равнинного пригорода Инглвуда, где до недавнего времени Бейб жил с женой и двумя детьми.
В течение трех месяцев эта тройка всюду сопровождала «Doors» по всей Южной Калифорнии – от Диснейленда до Каталины, – затем по всей Америке, чтобы снять их за работой и на отдыхе. Как и каждый, кто оказывался в орбите «Doors», все трое были поражены силой личности Джима и глубиной его великодушия. Со временем они стали его ближайшими друзьями, особенно по-детски непосредственный Бейб, чье открытое и горячее приятие всего и вся приводило Джима в восторг.
– Не знаю, кто этот чувак – идиот или гений, но он точно знает, как веселиться, – заметил как-то Джим.
И в то же время Джим снова вплотную занялся поэзией. Хотя остальные участники группы воспринимали «Чествование ящерицы» как камень на шее, пока в конце концов не выкинули его из альбома, Джим радовался, что написал этот текст, и называл его «чистой драмой». В нем он возвращался к своим любимым темам, в том числе тюрьме, сумасшествию, снам и смерти. (К сожалению, из 133 строчек стихотворения запомнятся только две: «Я король ящериц, / Я способен на все»). Джим обрадовался не меньше, когда его старое сочинение, написанное еще в кинематографической школе Калифорнийского университета, напечатал журнал «Ай» – это была спонтанная работа о предвидении, поэтичная и проницательная, но настолько эзотерическая, что редакторам пришлось утяжелить текст множеством сносок, поясняющих скрытые мысли Джима.
Обсерватория Гриффита. Фото Пола Феррары
Памела подарила Джиму сумку для книг из тисненой кожи, чтобы он носил в ней стихотворения, которые так аккуратно и кропотливо печатал, и организовала встречу с поэтом из Сан-Франциско Майклом Макклюром. Джим заявил, что хочет посмотреть последнюю пьесу Макклюра «Борода», наделавшую немало шума, и Памела позвонила одному из старинных приятелей своей сестры, литературному агенту Макклюра. Он достал им билеты на постановку в Лос-Анджелесе, после которой Джим встретился с культовым поэтом поколения битников, который был его героем в старших классах. Встреча принесла разочарование обоим. Майкл Макклюр не читал ни строчки из поэзии Джима, а Джим так стеснялся, что напился в стельку. Джим несся домой с этой встречи окрыленный. Один агент, Майкл Хэмилбург, выразил интерес к поэзии Джима и рассматривал возможность продвигать ее на рынок без привязки к образу Джима как рок-звезды.
Тем временем звездность тяготила Джима все больше. Изначально они с Рэем полагали, что «Doors» – это интеллектуальный, зыбкий сплав театра, поэзии и качественной экспериментальной музыки. Джим понимал, что эта концепция терялась в глазах зрителей, большую часть которой привлекал сенсационный и раскрученный образ секс-символа.
Джим начал презирать этот образ и ненавидеть собственных фанатов. Месяцами он плевал на них (или на свой имидж в их глазах) и напивался так сильно, что иногда страдали его выступления. К началу лета 1968 года Джим стал вопиюще высокомерным, выражая тем самым неприятие бездумного и слепого поклонения со стороны фанатов.
Десятого мая «Doors» выступали в Чикаго. Джим пробился к сцене из своей гримерки в трейлере только благодаря живому коридору из чикагских копов – вероятно, по пути он размышлял о сочинении, написанном им в Университете штата Флорида, где речь шла о сексуальных неврозах толпы. То, что последовало потом, несомненно было сделано умышленно. Джим впоследствии сам в этом признался. Среди рок-групп становилось модным заставлять своих фанатов устраивать давку у сцены, и Джиму хотелось посмотреть, удастся ли ему сделать еще один шаг вперед – спровоцировать бунт.
Остальные участники группы уже были на сцене и играли запоминающееся, типичное для группы вступление. Джим выпятил грудь, небрежно тряхнул длинными волосами и взлетел по ступенькам на сцену. В шесть огромных шагов он достиг центра сцены, схватил микрофон и издал громкий крик.
Раздался мощный, словно на нацистском сборище, рев пятнадцатитысячной толпы, и в ответ Джим начал выступление с самых «провокационных» композиций: первой стала песня «Неизвестный солдат». Антивоенные настроения в 1968 году росли как на дрожжах, и эту песню практически не пускали в радиоэфир, а жестокий фильм, снятый «Doors» в ее поддержку, был запрещен цензурой к показу на телевидении. И тем не менее она вошла в «Топ 40», став боевой песней для движения, которое тогда с такой надеждой называли «Революцией».
Следующей песней стала «Прорвись», затем «Пять к одному». Когда Джим кричал «Мы хотим этот мир, и хотим его сейчас!» в песне «Когда кончится музыка», зрительный зал в едином порыве потребовал того же.
Джим выложился на этом концерте по полной, использовав все известные приемы: он прыгал и падал, корчился в фальшивых приступах агонии, бросался на пол с такой силой, что отшиб себе бок, приставлял маракасы к своим узким кожаным штанам, затем швырял их в девчонок в первых рядах, расстегнул рубашку и швырнул ее вслед за маракасами.
Они спели на бис две песни, затем Билл Сиддонс объявил:
– «Doors» закончили выступление и покинули здание.
Примерно такое же объявление звучало после концертов «Beatles» или «Rolling Stones».
Толпа топала ногами и кричала, как один: «Еще-еще-еще-еще-еще-еще-еще…»
Кто-то встал на перила балкона и согнулся, чтобы нырнуть ласточкой вниз, в колышущуюся на бетонном полу толпу в восемнадцати футах под ним. Волнами пронесся шепот, затем все в зале дружно ахнули и обернулись, чтобы посмотреть на неизвестного подростка, который оттолкнулся от перил, раскинув руки, как крылья.
Толпа расступилась, расчищая место для падения, и паренек рухнул на пол. Все затаили дыхание. Подросток поднялся на ноги и нарушил тишину:
– Ух ты! Просто отпад!
Толпа взревела. Затем ринулась штурмовать сцену. Люди перелезли через край и отвоевали первые десяток футов, но атака была отбита, затем последовала новая волна, нацеленная на инструменты.
Наконец, гастрольный менеджер «Doors» и полицейские под командованием майора Дэйли отбили наступление и согнали подростков со сцены. В ход пришлось пустить ноги и резиновые дубинки, барабанные палочки, оставленные Джоном Денсмором, и микрофонную стойку Джима. Джим Моррисон увидел подтверждение своей теории.
Для сотен тысяч, возможно, для миллионов поклонников Джим был долгожданным бунтарем, желанным сексуальным партнером, Королем ящериц, романтически великолепной фигурой. Для американского среднего класса он был угрозой обществу, непристойным и заносчивым выскочкой. Такова была апокалиптическая сторона Джима.
В обычной обстановке, среди друзей, он выглядел совершенно невинно со своими искренне застенчивыми манерами и мягким голосом. Но сам он признавал, что подвержен крайностям:
– Думаю, одинаково важны как самая верхняя, так и самая нижняя точка. А все точки посредине… что ж, они посредине. Мне хочется быть свободным, чтобы попробовать все на свете – испытать все хотя бы по разу.
Он мог быть крайне культурным, даже эрудированным; и в то же время в другой ситуации был грубым, или, как он предпочитал это называть, «примитивным».
Но прежде всего Джим Моррисон обладал харизмой.
Со своими друзьями он бывал спокойным, благовоспитанным, практически почтительным. Говорит Джек Хольцман:
– Он, как правило, старался не обидеть своими речами человека, который ему нравился. Думаю, он пытался найти способ достичь согласия со всеми – как японцы вместо «нет» говорят «да, но…». Во время интервью Джим регулярно отвечал на заявления, с которыми он не мог согласиться, словами: «Я понимаю, что вы имеете в виду, но возможно…». Таким же образом он проявлял сочувствие к некоторым своим фанатам. В Филадельфии, например, он распорядился, чтобы двум подросткам, которых их же друзья оставили на мели, сняли номер в отеле на ночь, а в Нью-Йорке после выступления он успокаивал другого подростка, которому досталось во время концерта. Однажды он снял с себя куртку и отдал ее дрожащему пареньку, который попал под дождь.
Джек также утверждает, что «происхождение Джима говорило о нем больше, чем, как мне кажется, он хотел показать». У него были прекрасные манеры, когда он хотел этого, и он был прекрасным собеседником.
Он также мог проявлять невероятное сострадание. Взять, например, юного паренька, для которого Джим был одновременно и героем, и старшим братом, и эта последняя роль, похоже, особенно нравилась Джиму. Денни Салливан увидел концерт «Doors» благодаря одному из их гастрольных менеджеров, и он настолько проникся любовью к музыкантам, что смог пробиться в офис «Doors» в Западном Голливуде. Возможно, никто не подумал останавливать его, потому что ему было всего тринадцать лет и он был маленького роста. Вся команда «Doors» быстро с ним познакомилась. Однако Билл Сиддонс решил, что парнишка слишком много слоняется по офису и всем мешает. Когда Сиддонс велел Денни поменьше появляться в офисе, тот был в отчаянии. Но Джим свел возражения на нет, назначив Денни ответственным за разбор писем от фанатов, которые теперь приходили целыми мешками. Денни платили десять центов за каждое письмо, на которое он отвечал.
Джим ценил своих фанатов и искренне полагал, что Денни вложит в эту работу всю свою душу – в отличие от коммерческой фирмы, которую «Doors» собирались привлечь для связи с публикой. Таким образом, Денни стал ходить в офис еще чаще, прогуливая школу, чтобы быть с людьми, к которым он чувствовал такую привязанность.
Как-то в пятницу, когда Денни проработал несколько недель, Джим поинтересовался, почему у него такая короткая стрижка. Денни ответил, что родители заставляют его стричься так коротко.
– Заставляют? – Джим нахмурился. – Все, больше они тебя не будут заставлять стричься.
– Почему это?
– Потому что я так сказал, – отрезал Джим. – Потому что я им не позволю. С этого момента тебе больше не нужно делать то, что ты не хочешь. Тебе не нужно стричься, если ты не хочешь, усек? – Джим ткнул Денни пальцем в грудь. Он знал, что его слова будут для мальчика истиной в последней инстанции. – В следующий раз, когда они будут доставать тебя, скажи мне, и я объясню, как нужно себя с ними вести.
Пьянки Джима все учащались. Как и во всем остальном, здесь его невозможно было остановить. Кроме того, рассуждали многие, Джим тянул более тяжелое бремя, чем остальные участники группы, поэтому он имел право пить, если чувствовал желание или необходимость. На самом деле Джим мог делать все, что заблагорассудится, как бы к этому ни относились окружающие, и именно так он и поступал. Такое поведение не было преднамеренным, но оно было разрушительным.
Джим стал дряблым и обрюзгшим. В его волосах появилось несколько седых прядей. От его низко сидящих кожаных джинсов начал распространяться едва уловимый запах плоти, и Джим начал носить рубашки навыпуск, чтобы скрыть этот душок. Когда один фанат на улице заявил ему, что он начинает толстеть, он записался в оздоровительный клуб на Беверли-Хиллз, но потом забросил занятия.
Что еще хуже, Пол Ротшильд заметил Джиму, что он теряет голос. Пол никогда не считал Джима настоящим певцом, хотя иногда говорил, что Джим – «первый настоящий шансонье после Фрэнка Синатры». Но у Джима «не было головы певца». Он думал скорее театральными, чем вокальными терминами. И даже тот голос, который у Джима был, он губил выпивкой.
И все же к группе пришел успех. В первые месяцы 1968 года читатели «Вилледж войс» назвали Джима вокалистом года. («Doors» получили награду как лучшая новая группа года, Рэй Манзарек, согласно голосованию, занял третье место среди музыкантов после Эрика Клэптона и Рави Шанкара, первый альбом группы был на втором месте после «Сержанта Пеппера».) Семистраничная статья в журнале «Лайф» доказывала состоятельность и грамотность «Doors» и с сочувствием описывала арест Джима в Нью-Хейвене. Группа также была упомянута в издании «Кто есть кто в Америке» – редкая честь для музыкантов.
Но, как писала критик Диана Триллинг о Мэрилин Монро, слава рано или поздно сослужит звездам дурную службу; она назвала это Законом отрицательной компенсации. Слава сослужила дурную службу Джиму в июне, на запланированной встрече «Doors».
В обсерватории Гриффита, 1968 г. Фото Пола Феррары
Джим остановил свою машину «Шелби Джей-Ти 500 Кобра» (он ездил исключительно на американских машинах) на парковке бара со стриптизом рядом с офисом «Doors» в Западном Голливуде. Репетиционный зал на первом этаже пустовал, поэтому Джим медленно поднялся по лестнице и распахнул дверь на второй этаж.
В первой комнате было три-четыре обычных стола, дешевый диван, проигрыватель, кофеварка и завалы из почты фанатов, журналов, газет, пластинок. В углу находилась крошечная туалетная комната с душевой кабинкой. На стене офиса висели «золотые» диски «Doors», теперь их было четыре.
Джим медленно подошел к своему столу в углу, не сказав ни слова тем, кто был в комнате: ни секретарю, ни Биллу Сиддонсу, ни остальным участникам группы. Он просмотрел самые странные и наиболее интересные письма от фанатов – такую подборку Джим просил составлять для него каждый день, – затем вытащил из бумажного пакета холодный гамбургер и откусил кусок. Начал медленно жевать, так же медленно, как говорил и двигался. Через минуту-другую он обвел взглядом всех присутствующих и объявил, что уходит.
– Что?! – Все уставились на него.
– Я… это самое… ухожу… – сказал Джим.
Все заговорили одновременно. Наконец установилась тишина, и Билл спросил:
– Но почему?
– Просто это не то, чем мне хочется заниматься. Раньше было желание, но теперь прошло.
«Doors» изначально придерживались такой политики: если кто-то с чем-то не соглашался – будь то концерт, песня или любое другое дело, – никто этого не делал; все решалось единогласно. У Джима был только один голос из четырех, но остальные три голоса не имели перевеса.
В обсерватории Гриффита, 1968 г. Фото Пола Феррары
Остальные участники группы и Сиддонс провели бурную дискуссию относительно того, в каком направлении сейчас развивается группа, но сказать точно, на что они были способны, никто не мог – у ребят хватало сил на все, что угодно.
– Это не то, чем мне хочется заниматься, – повторил Джим. Он начал рыться в почте фанатов, откусив еще кусок гамбургера.
Рэй подошел к нему и умоляюще, на грани паники, произнес:
– Шесть месяцев. Дай нам еще шесть месяцев.
Нелегко спрыгнуть с мчащегося на всех парах поезда, поэтому у Джима не получилось выполнить свою угрозу. «Doors» уже вовсю готовились к своему самому престижному концерту на тот момент, к фантастической феерии пятого июля в «Hollywood Bowl». За этой площадкой последовал огромный стадион «Singer Bowl» в Нью-Йорке. Приближался европейский тур, и одновременно с ним, в июле, был назначен релиз третьего альбома и нового сингла. Они оба мгновенно стали хитами и придали группе такое ускорение, которое могло двигать ее вперед еще лет десять.
В то же самое время «Doors», казалось, пытались превзойти сами себя. Для концерта в «Hollywood Bowl» они наняли еще троих операторов, доведя их количество до пяти, и установили вдоль девяностошестифутовой сцены пятьдесят два усилителя, доведя мощность одних усилителей вокала до шестидесяти тысяч ватт, так что голос Джима мог вырваться далеко за пределы стадиона и достичь голливудских холмов. Не приходилось ждать, пока стихнет рев, чтобы быть услышанными.
То, что «Doors» были хедлайнерами в «Hollywood Bowl», поставило их на один уровень с «Beatles», сделало их «американскими „Rolling Stones“». «Elektra» получила почти полмиллиона предварительных заявок на новый альбом, и за 10 недель было распродано 750 000 копий, что продвинуло альбом на вершины чартов. Песня «Привет, я люблю тебя» заняла первое место среди синглов, став второй «сорокапяткой» группы, проданной миллионным тиражом.
В течение пяти месяцев, пока группа «вынашивала» альбом, его название менялось несколько раз: сначала предполагалось название «Американские ночи» (изначальный выбор Джима), затем «Чествование ящерицы» (Джим хотел, чтобы обложка альбома была сделана из искусственной кожи ящерицы), пока не был выбран вариант «В ожидании солнца» – название песни, не вошедшей в альбом. В какой-то момент Джим планировал читать небольшие поэтические вставки между песнями, но затем было решено напечатать текст стихотворения, которое на тот момент не удалось положить на музыку, «Чествование ящерицы», на внутренней стороне обложки альбома.
Джим объяснил свое восхищение рептилиями.
– Мы не должны забывать, – говорил он, – что ящериц и змей связывают с бессознательным и силами зла. Есть в человеческой памяти нечто очень глубокое, что вызывает сильную реакцию на змей. Даже если вы их никогда не видели. Мне кажется, что змея воплощает в себе все наши страхи. – Длинное стихотворение Джима, по его утверждению, было «неким приглашением к темным силам», но образ Короля ящериц, который он себе избрал, не нес такого смысла. – Все это сделано ради прикола, – настаивал Джим. – Не думаю, чтобы люди понимали это. Нельзя воспринимать все слишком серьезно. Ведь если ты играешь роль злодея в вестерне, это не значит, что ты такой на самом деле. Это просто всего лишь один из атрибутов выступления. Я, в общем-то, к этому серьезно не отношусь. Все это задумывалось как ирония.
Рекламная фотосессия для обложки альбома «В ожидании солнца». Фото Пола Феррары, «Elektra Records»
«Doors» снова отправились на гастроли, отыграв в июле концерты, кроме «Hollywood Bowl» в Далласе и Хьюстоне, в Гонолулу, и вот теперь – в Нью-Йорке. Самый большой и самый запоминающийся концерт из этой серии состоялся 2 августа на стадионе «Singer Bowl» на территории бывшей всемирной выставки в Нью-Йорке. Билл Грэхэм хотел, чтобы «Doors» по возвращении сыграли концерт в «Fillmore East», но открытая площадка в Куинсе была в пять раз больше, кроме того, они могли выступить вместе с «Who», британской группой, которая объявила о своих планах исполнить рок-оперу. «Doors» не сомневались, что это будет вдохновенный и волнующий вечер.
– Моррисон-Моррисон-Моррисон-Моррисон…
Джим, одетый в кожу, вышел из черного лимузина; окруженный командой операторов-документалистов, которые то шли перед ним, пятясь спиной вперед, то следовали за ним. Его лицо было расслабленным, когда он медленно прошел через огромную толпу девушек; затем он вошел за кулисы, где его окружили живым кольцом нью-йоркские полицейские.
Концерт «Празднество друзей», стадион «Singer Bowl», Нью-Йорк. Фото «Elektra Records»
– Моррисон-Моррисон-Моррисон…
Его имя словно мантру распевали слушатели, собравшиеся в выставочном комплексе. С серьезным выражением лица Джим поднялся на сцену. Копы выстроились перед сценой, а операторы (Пол и Бейб) вскарабкались на помост вслед за Джимом. Сцена была погружена во тьму, только мигали лампочки на усилителях и тлела ароматическая палочка на органе Рэя.
– Моррисон-Моррисон-Моррисон…
Музыканты «Doors» начали играть вступление к «Человеку черного хода». Джим подошел к микрофону, его осветил прожектор, зал взорвался гулом восторга, и Джим заполнил мир длинным, пронзительным до боли в ушах криком. Секунду он стоял без движения, затем повалился на землю, выгибаясь и дергаясь.
На следующий час Джим превратился в безумного призрака в мексиканской крестьянской рубашке и черной коже – он вертелся на одной ноге, падал в пароксизме первобытной боли, чтобы снова подняться, прижимал к паху сложенные лодочкой руки и подавался вперед, закрыв глаз, кривя губы в экстатической гримасе. Публика ринулась к сцене, словно мошкара облепила решетку радиатора. Копам пришлось вскочить на сцену, где они образовали стену из голубых рубашек и темно-синих брюк между «Doors» и их разбушевавшимися поклонниками.
Теперь никому не было видно, что происходит на сцене. Джим лежал, скорчившись, на боку, зажав руки между ног. Музыка все грохотала.
Подростки принялись влезать друг другу на плечи, хвататься за край сцены, но копы буквально швыряли их обратно в темноту.
В копов полетели сотни деревянных складных стульев. Десятки подростков истекали кровью.
Концерт был внезапно прерван, и это был Бунт Номер Два. В ту эру, когда «рок-бунты» стали неким андеграундным шиком – и попадали в газетные заголовки, – репутация группы резко повысилась. В августе «Doors» все еще набирали скорость. «Привет, я люблю тебя» продержалась в Америке на первой позиции на протяжении четырех недель. О «Doors» снова написал «Вог», в статье о рок-театре. Критики журнала «Нью-Йорк» и газеты «Лос-Анджелес таймс» назвали третий альбом лучшей пластинкой группы. А Европе еще предстояло открыть для себя «Doors».
«Привет, я люблю тебя» стала первым хитом в Европе, который заложил фундамент для взрывного трехнедельного тура. Когда группа приземлилась в аэропорту Лондона, эта гипнотическая песня уже поднялась достаточно высоко в британских хит-парадах. «Doors» встречали в аэропорту сотни фанатов и съемочная группа «Granada TV», которая снимала не только то, как ребята проходили таможню, но и первый из их четырех концертов в «Roundhouse».
Англия, «Roundhouse», 1968
Европа была готова к «Doors», и «Doors» это знали. «Roundhouse» был маленьким театром с залом всего на две с половиной тысячи мест. Он был меньше тех площадок, на которых привыкли играть «Doors». Было запланировано четыре концерта за два вечера, в общем и целом десять тысяч билетов, которые были быстро распроданы. Тысячи человек толпились у входа, надеясь хотя бы услышать происходящее внутри. Диск-жокей Джон Пил написал в своей колонке в «Мелоди мейкер»: «Англичане так же тепло приняли „Doors“, как американцы – наших „Beatles“».
Концерты в «Roundhouse» стали безоговорочным успехом. Слушатели были весьма восприимчивы, и группа показала лучшее, на что была способна. В камерной обстановке небольшой аудитории театральность Джима проявилась еще сильнее. После каждого концерта публика вызывала группу на бис. Британская пресса забыла о выступавшем на разогреве «Jefferson Airplane», и публикации были почти полностью посвящены «Королям кислотного рока Америки». Десять тысяч счастливчиков, увидевших выступление, спешили поделиться впечатлениями с теми, кому не хватило билетов, и канал «Granada» давал им шанс увидеть, что же там все-таки происходило. Слава «Doors» достигла легендарных размеров, хотя они были в городе всего неделю.
Выступление в «Roundhouse», Лондон, Англия. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»
Моррисон встретился с Англией, и было понятно, что янки одержали убедительную победу. Впереди были Копенгаген, Франкфурт, потом Амстердам.
Единственная реальная неприятность во время тура случилась в Амстердаме. Во Франкфурте кто-то дал Джиму кусочек гашиша размером примерно с половину большого пальца, и, когда «Doors» на следующий день вышли из самолета в Амстердаме и направились к таможне, Билл Сиддонс спросил:
– Ни у кого нет ничего такого?
– Ara, у меня есть гашик, – ответил Джим. Все остальные были чистыми.
– Давай сбрасывай его, – ответил Сиддонс.
Джим закинул гашиш в рот, разжевал и проглотил его.
Пока Джим летел в самолете, он выпил пару стаканчиков, еще пару он опрокинул во время обеда с промоутерами шоу в Амстердаме, затем отправился изучать знаменитый район красных фонарей.
Сиддонс попросил одного из гастрольных менеджеров:
– Иди с Джимом и проследи, чтобы он не опоздал на выступление.
Джим продолжал пить весь день до вечера, и, когда один фан дал ему еще один кусок гашиша, он быстро заглотил его. Около девяти вечера сопровождавший Джима менеджер вызвал такси.
«Doors» снова играли вместе с «Airplane», которые выступали первыми. Джим появился за кулисами, когда прошла примерно половина их выступления, и вдруг, посреди одного из их хитов, он выскочил на сцену, пытаясь петь и танцевать, и принялся носиться по сцене, пьяно приплясывая.
Что именно произошло потом – сказать трудно, рассказы очевидцев разнятся. Некоторые говорят, что Джим упал рядом с кулисами и его унесли. Другие утверждают, что Джима отвели в гримерку «Doors», где он сел на вертящийся стул для пианино, безвольно опустив голову, со стеклянными полузакрытыми глазами, а все остальные принялись спорить, что с ним делать.
«Airplane» попросили растянуть свое выступление, затем звуковые команды обеих групп получили указание не спешить при демонтаже оборудования предыдущей группы и установке аппаратуры «Doors». Было решено, что Винс Тринор объявит, что Джим заболел, но три остальных музыканта «Doors» все равно намерены играть.
– И скажи им, что если кто-то хочет уйти, мы немедленно вернем ему деньги, – закончил Билл.
Неожиданно Джим сполз со стула на пол, словно из него резко выдернули позвоночник. Билл подбежал к нему, выхватил из кармана зеркальце и поднес его ко рту и носу Джима, чтобы посмотреть, запотеет ли оно.
– А ну-ка отошли все быстро! – заорал он. – Я не могу понять, дышит он или нет. Да отойдите вы, черт побери!
Билл снова склонился над Джимом, с надеждой вглядываясь в крохотное зеркало. Лицо Джима было цвета старой слоновой кости, он часто дышал. Прибежал запыхавшийся врач из зрителей, и после короткого осмотра объявил:
– Мсье потерял сознание.
Эти слова разрядили обстановку, и, когда Джима отвезли в больницу, на смену искренней тревоге пришла едва сдерживаемая злость. Остальные «Doors» были настолько разгневаны, что вышли на сцену тем вечером втроем (пел Рэй), и выступление так удалось, словно группа всегда выступала как трио.
На следующий день удивительная способность Джима восстанавливаться вернула румянец его щекам.
– Вы бы только слышали, что мне утром сказал врач, – рассказывал он остальным. – Он спросил меня, что произошло, и я ответил, что я типа переутомился и все такое, а он прочитал мне лекцию минут на двадцать об опасностях шоу-бизнеса. Велел держаться подальше от жадных менеджеров, которые стараются выжать талант до последней капли.
Билл и остальные посетители пронзили Джима взглядами, и он смущенно улыбнулся в ответ.
Копенгаген, Дания, 1968 г. Падение на концерте с «Airplane». Фото Стина Кэгесгаарда
Франкфурт, сентябрь 1968 г. Фото «Elektra Records»