Жаркая, душная южная ночь.

Джим стоял на полусогнутых ногах. Правой рукой он схватился за огромный черный усилитель на сцене, а в левой держал большую коричневую бутылку пива, к которой то и дело прикладывался. На его лице отросла щетина, придававшая ему мефистофельский вид. Темная рубашка без воротника была надета навыпуск поверх черных кожаных штанов, чтобы спрятать пивное брюшко. Джим прищуренными глазами всматривался сквозь дымку в зал.

Последний глоток пива Джим выпил в самом начале двенадцатого. «Doors» задержали концерт больше чем на час, и публика уже была раскалена до предела. Это было первое выступление группы во Флориде, результат их победы в опросе на самую популярную группу в Университете Майами, но даже самые преданные фаны могли взбеситься, набившись, как сельди в бочке, в старый ангар для гидропланов без кресел и вентиляции.

Рэй, Робби и Джон в темноте подошли к инструментам. Рэй бросил нервный взгляд на Джона: того просто взбесило опоздание Джима, поэтому он сжал барабанные палочки так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Рэй повернулся к Робби, который обнимал свою гитару с отсутствующим видом, словно не знал о царившем напряжении.

За кулисами местные промоутеры гневно спорили с Биллом Сиддонсом и агентом «Doors», который прилетел из Нью-Йорка, чтобы «все уладить». Сиддонс поверил организаторам, когда они сказали, что максимальный сбор за концерт будет 42 000 долларов, и согласился на твердый гонорар в 25 000 долларов, вместо того чтобы прописать в контракте обычные 60 % от общей выручки. Когда же он подписал контракт и отдал его организаторам, они убрали из зала сидения и продали еще семь тысяч билетов. Билл был оскорблен и взбешен.

Джим наклонился над микшерским пультом за барабанной установкой, чтобы попросить у Винса Тринора еще пива. Официально Винс отвечал за подключение, настройку и ремонт впечатляющей звуковой аппаратуры «Doors», а неофициальной его обязанностью было снабжать Джима спиртным. Но на этот раз он отрицательно покачал головой. Пива у него больше нет, как насчет колы?

– Смотри не облажайся, – спокойно предупредил Винс. – Мы в первый раз в Майами.

Джим отвернулся, подошел к краю сцены и срыгнул. Вглядываясь в мечущуюся темноту, он спросил, нет ли у кого-нибудь выпивки. Кто-то подошел к сцене с бутылкой дешевого вина.

Рэй дал Джону отмашку к «Прорвись», номеру, которым «Doors» часто начинали свои концерты. Вступление они играли минут десять. Не сработало. Джим не слушал. Он болтал с какими-то подростками из зала, которые дали ему бумажный стаканчик. Музыка снова смолкла, а Джим с трудом поднялся на ноги и схватил тонкий золотистый микрофон.

– Я не говорю о революции!

Его голос напоминал резкий лай, выстрел, будто начало декламации.

В Майами, 1969

– Я говорю о том, как кла-а-а-а-сно оттянуться. Я говорю о том, как хорошо классно отдохнуть этим летом. Вы все приедете в Лос-Анджелес, и мы там вместе затусуемся. Будем там лежать на песке и полоскать ножки в океане, мы классно оттянемся! Вы готовы? Вы га-а-а-а-а-т-о-о-о-вы! В-В-ВЫ-Ы-Ы га-а-а-а-т-о-о-о-вы! Вы готовы? Вы… вы… га-а-а-а… га-га-га… Ахахахахахахаа-а-а… Ахахахахахахаха-ааа бля… Ааааааххх бля…

Группа грянула вступление еще одной известной песни из первого альбома, «Человек черного хода».

– Громче! Давай, парни! Сделайте громче! Давай врубай! Да-а-а, да-а-а-а… Э-э-э, человек черного ходаааа…

Через четыре строчки Джим перестал петь и снова начал болтать. Его тон звучал примирительно. Говорил ли он когда-нибудь с Памелой так, как с этой толпой?

– Эй, послушайте, – крикнул Джим. – Я так одинок. Мне нужно, чтобы меня любили, все вы. Давайте! Мне нужно немного оттянуться. Я хочу немного любви-и-и… любви-и-и… Никто не хочет полюбить мою задницу? Валяйте…

Публика замерла в шоке.

– Вы нужны мне. Че, вас тут столько собралось, и никто не хочет меня полюбить, ну давайте, сладкие мои! Мне надо, мне надо, мне надо, нужны вы, нужны вы, нужны вы. Давайте! Да! Я люблю вас. Давайте! Никто не хочет сюда подняться и полюбить меня, а? Крошка, тебе понравится. Ну и ладно. Найду себе еще кого-нить.

Музыканты с трудом держались бóльшую часть этой пламенной речи. Когда Джим сделал паузу, они грянули «Пять к одному», и он подхватил, вполне прилично исполнив первый куплет. Затем толкнул еще одну речь, на которую его вдохновила жадность организаторов, набивших зал до отказа, а также представление «Рай сейчас».

– Да вы все стадо ё… аных идиотов!

Толпа снова ахнула.

– Вы позволяете, чтобы вам говорили, что делать! Позволяете людям помыкать вами. Ну и долго это продлится, а? Сколько еще вы будете позволять им измываться над вами? А, сколько еще? Может быть, вам это нравится, может быть, вам нравится, когда вас окунают мордой в говно…

Джим дразнил зал, как актеры «Живого театра» дразнили своих зрителей, пытаясь вывести их из состояния летаргии.

– Вы все – кучка рабов! – кричал Джим. – И что вы думаете с этим делать, что вы собираетесь делать, что вы собираетесь делать? – Его голос уже перешел в охрипший крик. Потом он продолжил петь: «Дни танцулек позади, де-е-е-ет-ка-а-а-а, / Приближается ночь».

Кое-как закончив песню, Джим снова принялся болтать:

– Я не говорю ни о какой революции, я не говорю ни о какой демонстрации. Я не говорю, что надо выходить на улицы. Я говорю о том, что нам просто надо оттянуться. Я говорю, что надо поплясать. Я говорю, что надо любить ближнего. Я говорю о том, что надо обнять своего друга. Я говорю о любви. Я говорю, что нам нужно немного любви… Любовь, любовь, любовь, любовь, любовь, любовь. Хватайте своего е… аного друга и любите его. Ну, впере-е-е-е-е-е-ед!.. Да-а-а-а!

Затем, словно подавая пример, Джим стащил с себя рубашку через голову и бросил ее в зал, где она была разодрана, будто кусок мяса стаей прожорливых собак. Наблюдая эту картину, Джим сунул оба больших пальца под ремень и начал теребить пряжку. Этот момент он запланировал, еще когда посмотрел «Рай сейчас». Он все тщательно подготовил, но никому в группе ничего не сказал.

Рэй предложил начать «Прикоснись ко мне», надеясь переключить внимание Джима на музыку. Джим спел две строчки и замолк.

– Э-э-э-й, погоди-ка, погоди-ка. Эй, подождите минутку, бля, сплошной облом – стой, говорю, погоди-ка, погоди-ка, погоди-ка! Вы все просрали, все просрали, все просрали, а теперь па-гна-ли! Подождите! Мне вы это говно не втюхаете! Пошли на х…! – завопил он.

Он раскраснелся и дурным голосом орал в микрофон, чуть не разбивая им губы:

– Хрень собачья!

Толпа взревела.

Джим начал расстегивать ремень.

– Винс, Винс, останови его! – крикнул Рэй. – Не дай ему это сделать!

Винс перескочил через микшерский пульт, в два прыжка подлетел к Джиму, одной рукой крепко схватил его за штаны на пояснице, а другой толкая между лопатками, чтобы он не мог расстегнуть пряжку.

– Не надо, Джим, не надо, – убеждал его Винс.

Хотя Джим редко носил нижнее белье, в тот вечер он надел трусы-боксеры, такие огромные, что ему пришлось натянуть их чуть не до подмышек, и сейчас они торчали из-под кожаных штанов. Он собирался сбросить штаны, не обнажаясь при этом, дойти до «законных пределов», как в «Рае сейчас». Джим осознавал, что делает. Он тщательно все спланировал. Но слова Рэя и физическое вмешательство Винса не дали его плану осуществиться. Наступление рая пришлось отложить.

Непостижимо, но группа все еще играла «Прикоснись ко мне», пусть и вразнобой. Наконец Джим немного пришел в себя, и концерт продолжился.

В Майами с юной подружкой. Фото Джеффа Саймона, «Elektra Records»

Джим никак не мог протрезветь, хотя пиво убрали и он перестал выпрашивать выпивку у публики. Он едва ворочал языком. Забывал тексты песен, с трудом дотягивал до середины куплета, чтобы замолкнуть и начать его сначала. Потом он разразился крайне оскорбительной речью о том, что родился и ходил в школу во Флориде, «но потом поумнел и уехал в прекрасный штат, в Калифорнию». Старый знакомый из Лос-Анджелеса по имени Луис Марвин, для которого «Doors» исполнили один из первых своих концертов на вечеринке еще в 1966 году, вышел на сцену с овечкой и дал ее подержать Джиму.

– Слышь, я б ее трахнул, – сказал Джим, – но она еще малолетка. – Потом он сорвал фуражку с одного из полицейских и швырнул ее в толпу перед собой… а полицейский, взяв фуражку, которую передали Джиму, под всеобщий хохот бросил ее обратно.

Джим то и дело повторял одни и те же фразы между песнями и посреди них. Одна из них была «Я хочу увидеть танцы, я хочу увидеть веселье», а вторая – «Нет правил, нет границ». В источнике вдохновения Джима и его мотивации сомнений быть не могло.

– Эй, слушайте, – обратился он к залу, – мне казалось, что все это – большая шутка. Я думал, что всё вокруг прикольно, но последние пару вечеров я провел в компании людей, которые на самом деле че-то делают. Они пытаются изменить этот мир, и я хочу примкнуть к ним. Я хочу изменить мир.

В течение примерно часа Джим призывал и подстрекал зрителей подняться к нему на сцену, и ровно через час после начала они ринулась вперед. Один из организаторов подошел к микрофону.

– Сейчас кому-то будет очень больно, – предупредил он и пригрозил остановить концерт. Молодежь не унималась. Теперь их было на сцене более сотни – они плотной толпой танцевали под музыку, которую «Doors» еще как-то умудрялись играть.

– Мы не уйдем, пока мы все не кончим, – крикнул Джим. Он начал танцевать с двумя или тремя девушками. Сцена ходила ходуном, и Джон с Робби боялись, что она вот-вот рухнет. Еще больше подростков начало хвататься за край сцены, чтобы подтянуться наверх. В конце концов один из нанятых организаторами охранников, обладатель черного пояса по каратэ, нырнул в столпотворение и профессиональным движением столкнул Джима со сцены. Моррисон приземлился на свободном участке, поднялся и собрал «змейку» из людей, потащив за собой сотни подростков. Через пару минут он появился на балконе, помахал всем рукой, затем скрылся в раздевалке. Концерт закончился.

В раздевалку набилось десятка два человек, и все они разом жаловались друг другу, сколько угроблено аппаратуры и сколько слушателей получили неизбежные травмы. Билл Сиддонс позже заметит, что Джим бросил что-то вроде «Охохонюшки, ну я и раскрылся перед публикой». Однако другие настаивают, что он сказал: «Теперь посмотрим, будет ли „Buick“ крутить наш „Зажги мой огонь“». По воспоминаниям третьих, он продолжал смеяться и веселиться, но не говорил ничего запоминающегося и значимого. Все были в приподнятом расположении духа. Отчасти это было вызвано облегчением, которое все испытывали по окончании каждого концерта. А также из-за шуток, сопровождавших разговор Сиддонса с копами (он заплатил им за ту полицейскую фуражку, которую Джим швырнул в толпу). Даже пять-шесть пришедших полицейских смеялись, утверждая, что отлично провели время.

Полчаса спустя только Винс и гастрольная команда «Doors» да несколько человек из охраны остались в старом ангаре, временно переделанном под концертный зал, разбирая невероятные завалы. Сцена была сломана и опасно накренилась, но наиболее впечатляющим зрелищем были тысячи пустых винных и пивных бутылок, а также горы трусиков и бюстгальтеров – их было столько, что можно было бы открыть большой магазин нижнего белья. Винс вспоминает это так:

– Через каждые три-четыре шага валялась чья-то одежда.

Если Джиму и помешали раздеться и дойти до грани, то публике в Майами этого явно не могли запретить.

Следующие три дня, пока Джим, как и планировал, отдыхал на Ямайке, хоть и без Памелы, вокруг его будущего и будущего «Doors» плели интриги политики, полиция и пресса Майами. В воскресенье одна местная газета написала, что Джим сбросил со сцены трех полицейских, а потом еще трое копов утащили со сцены его самого. В понедельник опубликовали слова сержанта полиции, который сказал: «Детишкам следует отдать должное. Их можно только похвалить. Этот чертов парень изо всех сил пытался спровоцировать бунт, но подростки не поддались». Исполняющий обязанности начальника полиции заявил, что, как только ему удастся найти полицейского, который согласится дать свидетельские показания о преступлениях, он выдаст ордер на арест Джима.

В тот же день помощник городского управляющего, человек с большими политическими амбициями, задавал гневный вопрос: «Как такое могло произойти в муниципальном зрительном зале?»

Ко вторнику все уже спешили присоединится к хору осуждающих: глава Криминальной комиссии Большого Майами, бывший городской прокурор, потребовал тщательного расследования с участием присяжных… сенатор штата, возглавлявший биржевой клуб Майами, направил письмо мэру Джексонвилла с настоятельной просьбой отменить запланированный на следующие выходные концерт «Doors»… капитан подразделения внутренней безопасности полицейского участка Майами заявил, что непременно выпишет ордер на арест Джима… а девятнадцатилетний бывший футболист Майк Левиск начал планировать в редакции одной местной католической газеты проведение митинга против непристойности.

Гром грянул в среду, 5 марта, когда Боб Дженнингс, двадцатилетний клерк из аппарата прокурора штата, согласился стать истцом в деле, и Джима обвинили в одном уголовном преступлении – непристойном и распутном поведении – и в трех административных проступках: появлении в общественном месте в непристойном виде, публичном богохульстве и пребывании в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения. Именно обвинение в уголовном преступлении вызвало больше всего споров и сомнений, поскольку в исковом заявлении утверждалось, что Джим «непристойно и распутно показывал свой член, брал его в руку и тряс им, а затем обвиняемый имитировал мастурбацию на себе и оральные половые отношения с другим человеком». На пресс-конференции, устроенной исполняющим обязанности начальника полиции, было объявлено, что если Джим будет признан виновным по этим обвинениям, то он может быть отправлен в Рэйфордскую тюрьму, одну из худших во Флориде, на 7 лет и 150 дней. На следующий день имя Джима и «Doors» клеймили позором передовицы газет по всей стране.

Протокол ареста

Тем временем Джим мучился на Карибах. Он был единственным белым человеком в старом особняке, снятом на его имя. Рэй и Дороти находились на французском острове Гваделупа, а Джон и Робби со своими девушками, Джулией и Линн, отдыхали в другом доме на Ямайке, неподалеку от Джима. Это был «жуткий дом», говорил позже друзьям Джим, и когда кто-то из черных слуг предложил ему немного марихуаны, он был уже в таком напряжении, что выкурил косяк размером с кубинскую сигару и испытал «приход с видениями своей смерти». В следующий раз Джиму удастся покурить травку лишь через несколько месяцев.

Джим в панике сбежал из дома и пошел на пляж к Джону и Робби. Но их водные игры его нисколько не заинтересовали, так что вскоре он вернулся в Калифорнию, соскучившись и заметно расстроившись.

Уму непостижимо, как инцидент, который Билл Сиддонс сначала называл «всего лишь еще одним неприличным выступлением „Doors“», приковал к себе так много внимания и оказал такое серьезное влияние на группу. Первую неделю ребята просто шутили по этому поводу. Когда Джим появился в офисе и Леон Барнард поинтересовался: «Как оно прошло в Майами?», Джим усмехнулся и ответил: «Тебе бы понравилось, Леон». Когда газеты по всей стране начали публиковать статьи о Майке Левиске и его митинге в защиту благопристойности, который он собирался провести на стадионе «Orange Bowl», «Doors» начали планировать собственный митинг в защиту благопристойности на площадке «Rose Bowl», где Джим должен был вручить чек на крупную сумму Левиску, который ради такого случая специально прилетел бы на самолете.

Но шутки кончились. Не прошло и трех недель, как стало ясно, что случившееся в Майами может поставить под угрозу будущее группы. Среди членов Ассоциации менеджеров концертных залов распространялось конфиденциальное письмо, предупреждавшее о непредсказуемости «Doors» и многочисленных обвинениях, выдвинутых против Джима. И вот результат: группа была запрещена практически повсеместно.

Первым городом, отменившим концерт, был Джексонвилл. Его примеру последовали Даллас и Питсбург, затем Провиденс и Сиракузы, Филадельфия и Цинциннати, Кливленд и Детройт. Даже университет штата Кент отменил концерт. Был и еще один, самый серьезный повод для тревоги: в некоторых городах радиостанции перестали крутить «Doors».

Зато пресса не оставляла группу в покое. Каждое событие, крупное или мелкое, широко освещалось, а «Роллинг стоун» даже опубликовал плакат «Разыскивается преступник», как когда-то на Диком западе. Впервые за всю карьеру «Doors» пресса повернулась против них.

Когда на митинг на «Orange Bowl» пришли Анита Брайант[39] и Джекки Глисон[40] собственными персонами – плюс тридцать тысяч участников! – реакция на поведение Джима стала национальным движением, получившим поддержку президента Никсона. Подобные митинги прошли еще в нескольких городах.

В конце марта ФБР согласилось обвинить Джима в «противоправном бегстве». Это было абсурдное обвинение, так как Джим улетел из Майами за три дня до оформления каких-либо ордеров, но ФБР послало в офис «Doors» своего агента с ордером на арест Джима. В этот день «Doors» осознали, что ситуация серьезна.

Билл Сиддонс опубликовал сравнительно спокойное (в данной ситуации) заявление, но оно выдавало, насколько «Doors» были озабочены скорейшим завершением этого кошмара:

Нам нечего сказать, чтобы хоть как-то улучшить ситуацию. Мы всего лишь позволяем всем говорить, что заблагорассудится. Мы даем всем желающим право выразить свое крайнее возмущение… а потом, когда все закончится, мы пойдем дальше своим путем. Нам нечего об этом сказать – ни хорошего, ни плохого, ни нейтрального.

Джим не мог ни дня прожить без напоминаний о Майами. 4 апреля в присутствии своего адвоката он сдался ФБР и был выпущен под залог в 5000 долларов.

Тем временем «Празднество друзей» было готово к выходу на экраны, и Джим начал снимать новый фильм. Создав свою собственную кинокомпанию, «HiWay Productions», Джим включил в штат своих друзей – Фрэнка Лишандро, Бейба Хилла и Пола Феррару, купил почти всю аппаратуру, которой снимали «Празднество друзей», и разместил ее в двух маленьких верхних помещениях здания с невероятным названием «Дом ясных мыслей» прямо напротив «Elektra Records».

Съемки начались на пасхальной неделе. И вновь основой сюжета стала смерть в пустыне: бородатый Джим Моррисон, путешествуя в горах Калифорнии в округе Палм-Спрингс, натыкается на умирающего койота, потом ловит попутку до Лос-Анджелеса и, по-видимому, убивает первого же водителя, который соглашается его подвезти.

Во время съемок последней сцены в Лос-Анджелесе Джим совершил загадочный телефонный звонок в Сан-Франциско Майклу Макклюру. Он не представился, когда Майкл поднял трубку.

– Я его прикончил, – сказал Джим.

Майкл узнал голос Моррисона.

– Джим… – Макклюр подумал, что тот наверняка напился, но не был в этом уверен.

Джим резко бросил трубку и вышел из телефонной будки с застывшей в уголках губ улыбкой.

– Теперь идем к дому номер девять тысяч, – сказал он.

Джим пил несколько часов подряд, но не напился. С ним были Джинни Ганаль, тогдашняя секретарь «Doors», и Кэти Лишандро, а также Фрэнк, Бейб, Пол и Леон. Уже стемнело, когда они поднимались на лифте на крышу 17-этажного дома № 9000 на бульваре Сансет. По их задумке, Джим должен был обвязаться вокруг пояса веревкой (которую не будет видно в кадре) и с ее помощью сплясать на ограждении крыши шириной восемнадцать дюймов, без всякой страховки, над тротуаром семнадцатью этажами ниже. Веревку должны были держать друзья, которые спасли бы его, если бы он сорвался.

Когда Джим объяснил эту сцену, все забеспокоились. Они знали, что не могут помешать Джиму в точности осуществить задуманное, но как друзья попытались, по крайней мере, возразить ему.

– Но ведь на самом деле ты не хочешь этого делать, правда? – спросил Леон.

Джим ответил колючим взглядом. Казалось, он воспринял этот вопрос как вызов. Он театрально сбросил с пояса веревку, выпрыгнул на парапет, дал Полу команду начинать съемку и исполнил свой небольшой танец, увенчав представление тем, что помочился через барьер вниз на Сансет. Вся эта сцена выглядела бессмысленной, если не знать Джима. В его случае это было просто пьяное безумие.

Если в своих фильмах Джим был показан беспечной звездой рок-н-ролла, то книги проливали свет на другую сторону его личности – на Джима-поэта.

Он был вполне доволен стихами, которые опубликовал. «Властители» были поданы наиболее экстравагантно: восемьдесят два наблюдения в духе Рембо о видениях и о кинематографе были отпечатаны на дорогой кремовой пергаментной бумаге формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов в ярко-голубом переплете с красной тесьмой и тиснением из золотой фольги. «Новые творения» были изданы поскромнее: книжка обычного формата насчитывала сорок две страницы с более поздними стихотворениями и была отпечатана на бледно-желтой мелованной бумаге, которую обычно используют для обложек глянцевых журналов, переплетена в коричневый картон, как общие тетради, с тем же золотым тисненым заголовком. По просьбе Джима по сто экземпляров каждой книги доставили в офис «Doors», где их сложили в стопки у стены рядом со столом Билла Сиддонса. На обложке каждой книги было имя, которым Джим подписывал свои стихи: Джеймс Дуглас Моррисон.

Во всех стихах «Новых творений» слова и фразы, описывающие сексуальный конфликт, перемежались образами боли и смерти. В них были убийства, линчевание, землетрясения, дети-привидения, язвы, гонорея, ядовитые растения, танцующие на сломанных костях люди, разруха, восстания и художники в аду. Во всех этих образах присутствовала причудливая таинственность, намек Лавкрафта и Босха. Часто упоминались животные: насекомые, ящерицы, змеи, орлы, пещерные рыбы, угри, саламандры, черви, крысы, дикие собаки.

От последнего стихотворения в этой тонкой книжице веяло безнадежностью не меньше, чем от остальных. Это не получившее названия описание последствий апокалипсиса казалось путешествием по пустыне.

Стихи представляли собой глубокий, пристальный взгляд на кровоточащие раны крайнего отчаяния Джима, которое, быть может, нельзя понять и объяснить, но которое было так крайне четко и ярко выражено в его поэзии.

Четыре нью-йоркских журналиста, собравшихся в телевизионной студии, казалось, были поражены, когда Джим быстрым шагом вошел в студию тринадцатого канала.

Когда они последний раз видели его в «Madison Square Garden» пять месяцев назад, он был чисто выбрит и одет в черный кожаный костюм. Теперь же он был с окладистой бородой, в солнцезащитных очках, полосатых хлопчатобумажных штанах, курил длинную тонкую сигару и выглядел этаким соблазнительным мускулистым Че Геварой. По-прежнему харизматичный, теперь он был трезв и мил и расточал всем вокруг заверения, что он рад оказаться в студии образовательного телевидения, где нет цензуры, а беседы и музыку воспринимают всерьез.

Слова Джима об отсутствии цензуры были не просто случайной фразой, потому что «Doors» собирались показать неотредактированный вариант песни «Построй мне женщину». Когда год назад эта песня была включена в концертный альбом, фразу «Воскресный водила / Христианский мудила» пришлось вырезать. Но в эфире «Паблик бродкэстинг сервис»[41] эти строчки остались, хотя Джим смягчил текст, произнеся нецензурное слово достаточно невнятно.

«Doors» выступили также с длинной музыкальной поэмой, которая позже даст название их четвертому альбому – «Тихий парад», а во время десятиминутного интервью группы Ричарду Гольдштейну Джим достал экземпляр «Новых творений» и прочитал несколько стихотворений. Когда Джима спросили, хочет ли он, чтобы его и дальше воспринимали как «эротического политика», он впервые публично признался, что всего лишь хотел дать журналистам «ударную фразу», которую все они так жаждут найти.

Это был «новый» Джим Моррисон – честный, серьезный, вежливо уходящий от разговора о Майами «по настоянию адвоката», по-мальчишески очаровательный, фонтанирующий стихами. Но для любого, кто присмотрелся бы к нему, было очевидно, что Джим снова манипулировал прессой: сменив гардероб, отрастив бороду, делая акцент на своей поэзии, откровенно рассуждая о своем макиавеллиевском прошлом, он создавал себе другой имидж. И этот имидж был гораздо честнее. Не то чтобы предыдущий образ Джима в черной коже был ненастоящим, но он имел свои границы, и Джим явно из него вырос. С его новым образом и жизненными принципами было гораздо проще жить. Джим учился.

Фото Джерри Хопкинса

Интервью в «Паблик бродкэстинг сервис» было у Джима первым после Майами. Второе он дал менее чем через неделю, корреспонденту из Лос-Анджелеса для журнала «Роллинг стоун». Именно оно (по мнению Джима) сильнее всего разрушило его прошлый имидж. Джим четыре раза встречался с Джерри Хопкинсом в течение двух-трех недель и дал свое самое обширное и, возможно, самое глубокое интервью. Казалось, он страстно желал понравиться, желал быть понятым. Поэтому он медленно и осторожно подбирал слова – так огранщик изучает необработанные драгоценные камни.

Как и ожидалось, Джим отказался говорить о Майами, как он пояснил, по юридическим соображениям. Зато он вдруг упомянул о своей семье, вскользь, но честно и объективно – раньше он никогда себе такого не позволял. Джерри спросил Джима, зачем он мистифицировал свое прошлое. Джим на секунду задумался, прежде чем ответить, затем сказал:

– Просто не хотелось их во все это впутывать. Если вам действительно нужна какая-нибудь личная информация, ее довольно легко найти. Сразу же после рождения у нас снимают метрики, и так далее. Думаю, я сболтнул про смерть родителей просто шутки ради. У меня есть брат, но я не видел его около года. Я вообще ни с кем из них не вижусь. Сейчас я сказал на эту тему больше, чем когда-либо.

Ответ раскрывал не многое, но сам факт, что Джим вообще смог подтвердить существование своей семьи, многое говорил о том, что он всерьез задумался о своих жизненных проблемах. Или, как упомянул однажды в интервью Билл Сиддонс, «у Джима было множество чертиков, которые носились внутри него. Думаю, сейчас их стало поменьше. Кажется, у него получается избавляться от них».

Иногда его ответы были тщательно продуманы:

– Меня интересует кино, потому что для меня из всех художественных форм это наибольшее приближение к фактическому потоку сознания, как в царстве снов, так и каждодневном восприятии мира.

А вот какое определение он дал ритуалу:

– Это нечто вроде человеческой скульптуры. С одной стороны, это искусство, потому что оно придает энергии форму, а с другой стороны это обычай, привычно повторяющийся план или действо с определенным смыслом. Это пропитывает все вокруг. Это как игра.

Или вот такая мысль:

– Логическое продолжение нашего существования – это есть Бог, а логическое продолжение жизни в Америке – стать президентом.

В конце третьего интервью Джим добродушно потянулся и посмотрел на Джерри, у которого, кажется, закончились вопросы.

– А вы не хотите поговорить о моих взаимоотношениях с выпивкой? – улыбаясь, спросил Джим, затем поудобнее расположился в кресле.

– Ну да, конечно, – сказал Джерри. – У вас репутация…

– …выпивохи, – закончил за него Джим. – Да, это правда, истинная правда. Когда пьешь, э-э-э… пока напиваешься, полностью контролируешь себя… до определенного момента. У каждого есть выбор, при каждом глоточке. Можно множество раз делать выбор.

Последовала длинная пауза. Джерри ждал продолжения.

– Это как… кажется, в этом состоит различие между самоубийством и медленной капитуляцией.

Действительно ли Джим считал, что выпивка медленно приближала его к смерти, но не волновался об этом, потому что такова была столь обожаемая им поэтическая традиция? Или он просто, ради театрального эффекта, решил предсказать свою судьбу?

Джерри попытался это выяснить:

– Что вы имеете в виду?

Джим добродушно рассмеялся:

– Не знаю, чувак. Давай пойдем в ближайший бар и выпьем.

В последнем интервью Джим сказал Джерри, что хочет прочесть длинную поэму, вместо того чтобы отвечать на дальнейшие вопросы. Тогда еще не получившая названия, она будет позднее опубликована как «Американская молитва». Как многие из его ранних стихотворений, а также некоторые наиболее известные песни, по содержанию эта поэма является описанием стремительно надвигающегося американского апокалипсиса, а по форме – еще одним каталогом протестов середины века, зачастую личных и страстно высказанных.

Когда через несколько недель Джим держал в руках опубликованное интервью (на обложке было сделанное Полом Феррарой фото Джима в кожаных штанах и без рубашки) и увидел в нем свою поэму, опубликованную, как он и просил, за подписью Джеймса Дугласа Моррисона, он был безмерно счастлив.

– Наконец-то, – говорил он друзьям, – этот бульварный листок начинает признавать настоящий талант, когда ему такой попадется.

Джим во время интервью для «Роллинг стоун», начало 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

К июню был наконец завершен четвертый альбом «Doors». Этот альбом готовили целый год, но он принес больше всего разочарования, причем вкладом Джима была только половина материала. Его энергия, очевидно, в тот момент была больше направлена на поэзию, чем на тексты к песням. По этой причине, а также потому, что Джим не хотел, чтобы его считали автором песни, которая позже станет их следующим синглом, «Скажи всем людям», вместо традиционного «Песни написаны группой „Doors“» были указан конкретные авторы.

Но, как и в предыдущих альбомах, в «Тихом параде» было несколько «следов Джима Моррисона», строк, которые были слишком причудливыми и яркими, чтобы их написал кто-нибудь другой. В «Блюзе шамана» есть образ «Холодные щелкающие челюсти медведя-гризли / Горячо дышат тебе в пятки», а в «Тихом параде» слова «Катакомбы, кости в яслях, / Зимние женщины растят камни, / Несут детей к реке», и последняя строка вызывает вопрос: детей несут купаться или топить?

«Беспечная поездка», песня, которая, как надеялся Джим, также станет синглом, отличалась четким и понятным текстом, но в последней строфе Джим не удержался и вставил поэтический выверт: «Королева-кода, будь моей невестой / Ярость в темноте рядом со мной, / Хватай лето, гордись им, / Не обращай внимания на зиму, / Поехали».

Но общее лирическое воздействие этого альбома было слабее, чем в предыдущих альбомах, а музыкальное сопровождение, которое Винс Тринор назвал «Симфония Ла Сиенега» (для записи струнных партий привлекли музыкантов из оркестра филармонии Лос-Анджелеса, а для духовых – лучших местных сессионных джазменов), еще больше затуманило некогда ясное звучание «Doors».

Группе обязательно нужно было найти работу. Новый альбом обошелся в 86 000 долларов, но гораздо страшнее был продолжающийся экономический кризис, который Джим называл теперь «инцидентом в Майами». Рэй вспоминает, что группа лишилась двадцати пяти концертов. По определению Джона, «миллион баксов могли огрести».

Организаторы концертов в десятках городов подавали в суд на компенсацию потерь из-за официальных запретов концертов «Doors» местными борцами за нравственность. Хотя последний сингл, «Прикоснись ко мне», выпущенный примерно в одно время с инцидентом в Майами, продавался немногим хуже сингла «Зажги мой огонь», деньги были быстро потрачены на адвокатов, а затем, когда группа оказалась в «черных списках» на радиостанциях в двадцати важнейших с коммерческой точки зрения городов, продажи резко сократились. Однако спад оказался недолгим: когда новый сингл стал известен всей стране, уровень продаж записей восстановился.

Хотя сингл «Прикоснись ко мне» был записан до инцидента в Майами, дата начала его продаж заставила людей думать, что песня была к нему приурочена.

Скандальная подача в новостях и просьба «Прикоснись ко мне», штурмующая хит-парады, – подростки невинно все это проглотили, и теперь фаны «Doors» гордились своей группой, несмотря на духовые и струнные, которые они сочли бравадой.

Наконец Билл Сиддонс смог сообщить хорошие новости.

– У нас есть пара стопроцентных концертов, – сказал он. – Чикаго и Миннеаполис, четырнадцатого и пятнадцатого июня. Юджин, штат Орегон – шестнадцатого. И поп-фестиваль в Сиэтле – семнадцатого.

– Эй, – тихо сказал Джим, отходя от офисного холодильника с банкой пива в руке, – мы же, кажется, договорились: больше никаких концертов на открытом воздухе.

Все удивленно посмотрели на Джима.

– Но это стопроцентные концерты, Джим, – повторил Билл. – Нам очень нужна работа. После Майами прошло уже три месяца. Это очень большой перерыв между выступлениями.

– Как же получилось, что сейчас у нас их четыре подряд? Что пообещало агентство? Дало клятву, что я не стащу с себя штаны?

– Нам пришлось внести залог, Джим. Пять тысяч долларов за концерт. Мы потеряем эти деньги, только если шоу будет непристойным. Так записано в контрактах.

– Опять это чертово условие, – проворчал Джим. Он плюхнулся на диван и открыл пиво. – Спорим, это первый случай в рок-н-ролле.

Джим был осторожен: в обоих городах он не носил кожу и не допускал никаких вольностей. Для такой осмотрительности была причина. В Миннеаполисе перед выходом группы на сцену управляющий залом и полицейские стояли наготове за кулисами на случай «проявлений непристойности». Началась «постмайамская паранойя».

Шестнадцатого «Doors» прилетели в Юджин, затем, семнадцатого, на фестиваль близ Сиэтла. И вновь ребята были осторожны (к разочарованию публики), зато они опять почувствовали в себе силы выступать и дальше. Они не получили от фестиваля желаемого удовлетворения. Еще со времени выступления в «Hollywood Bowl» «Doors» считали, что их музыка не годится для открытых площадок. Но несмотря ни на что, было ясно, что четверка «Doors» все еще могла выступать как единое целое. Каждый следующий концерт был лучше в музыкальном плане, свободнее и непринужденнее, чем предыдущий. Кроме того, Джим стал приличнее вести себя на гастролях: прошли те дни, когда он заказывал семь блюд лишь для того, чтобы попробовать каждое. В свободное время он читал, ходил в кино и осматривал достопримечательности, избегая гостиничных ночных баров и злачных мест.

Джима устраивал такой ход событий, он даже был рад ему. Теперь и публика ждала от него меньшего. Возможно, он преуспел в Майами, когда, как он сказал одному журналисту, «попытался довести миф до абсурда, чтобы таким образом уничтожить его». Но оставались те, кто приходил на концерт не ради музыки, а чтобы посмотреть, как голые «Doors» исполнят песню «Прикоснись ко мне».

С приходом лета концертов стало гораздо больше – в Торонто, Мехико, Сан-Франциско, Филадельфии, Питтсбурге, Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе. Но к тому времени в Америке достиг своего расцвета период, который журнал «Роллинг стоун» назвал «веком паранойи». Годом ранее были убиты Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди, а полиция жестоко избила участников демократической конвенции в Чикаго. Дело Мэнсона[42] использовалось для того, чтобы поливать грязью молодежную культуру, которую еще совсем недавно так тепло приветствовали. Было совершенно ясно, что «Doors» теперь тоже под прицелом.

В Торонто, пока группа монтировала сцену, их предупредили, что городская полиция готова наброситься на них, если Джим хотя бы дернется. За два дня до концерта в Филадельфии мэр раскопал закон 1879 года, дающий ему право отозвать разрешение на любое представление, которое «может оказаться аморальным по природе или неприятным и вредным для общества», и, после того как организаторы оспорили постановление мэра и выиграли дело, группу «Doors» предупредили, что водители их лимузинов – стукачи полиции. В Питтсбурге пришлось остановить концерт, когда сотни тинэйджеров пошли на штурм сцены. В Лас-Вегасе шеф полиции явился на концерт с бланками ордеров на арест каждого из музыкантов «Doors», оставалось только при малейшем поводе вписать в них обвинения – в зависимости оттого, каким будет выступление группы.

Несмотря на давление, концерты становились все собраннее и ярче. Джим наслаждался возможностью просто петь и развлекать и даже воспринимал ситуацию с юмором. Но его раздражала узколобость властей, и он начал задумываться, не предпринять ли что-нибудь, чтобы решить проблему раз и навсегда.

Со смешанными чувствами группа ожидала намеченных на конец месяца концертов в Мехико, в «Plaza Monumental», крупнейшей в городе арене для боя быков. Им снова предстояло играть на большом стадионе (на сорок восемь тысяч зрителей), но «Doors» считали, что престиж концерта значил больше, чем эстетическое удовольствие, а поскольку билеты стоили от сорока центов до одного доллара, ребята полагали, что их смогут купить даже бедняки. Планировалось также, что группа выступит с благотворительным концертом в пользу ООН или Красного Креста в отеле «Камино реал», а также в фешенебельном вечернем клубе.

Но организатор концерта в Мехико, молодой бородатый художник по интерьеру Марио Олмос, не смог собрать все необходимые разрешения, поэтому он отправился к Хавьеру Кастро, двадцатишестилетнему певцу и владельцу «Форума», дорогого вечернего клуба на тысячу человек, который по оформлению и клиентуре был примерно равен «Copacabana» в Нью-Йорке. Он сказал Хавьеру, что может организовать четыре концерта «Doors» по 5000 долларов каждый. Они вдвоем нашли приятеля, который оформил банковский чек на 20 000 долларов для «Doors» в качестве гарантии, и на следующее утро газеты Мехико опубликовали рекламные объявления на всю полосу, возвещавшие о предстоящих в выходные концертах «Doors» в «Форуме».

С «Doors» эти планы не обсуждались, и они были вне себя от ярости, когда Марио и Хавьер пришли к ним в офис с рекламными анонсами и чеком в руках, намереваясь задним числом извиниться. Офис в тот вечер был тускло освещен, стол Билла Сиддонса был завален пустыми пивными бутылками, афишами и газетами с рекламой «Форума». Члены группы сидели с мрачными лицами, обсуждая, не вызвать ли им экстрасенса. Эта идея возникла, когда Алан Ронэй и Леон Барнард одновременно сообщили о своих предчувствиях смерти Джима. Подобные предчувствия посещали их не впервые, но сейчас это и впрямь казалось зловещим знаком судьбы.

Билл Сиддонс никогда не переставал с тревогой воспринимать такие сообщения. В прошлом году десятки понедельников начинались со слухов о смерти Джима, якобы ставшего жертвой злоупотреблений в выходные, и каждый раз Билл паниковал, неистово обзванивая всех вокруг, пытаясь разыскать Джима, пока тот сам не прекращал все эти безумные поиски, преспокойно появившись в офисе, чтобы почитать почту.

– Ты же вроде как умер, – говорил обычно Билл с явным облегчением и расплывался в улыбке.

– Да ты что? – отвечал Джим, открывая холодильник в кабинете Билла и вытаскивая банку «Coors». – Опять? И как на этот раз?

Джиму не сказали о предчувствиях Леона и его близкого друга Алана. Сборы в Мексику продолжались.

– Джи-и-им! Джи-и-м! Где Джи-и-им? – Тысячи мексиканских фанов «Doors» пришли встретить группу и оказать им радушным прием.

«Doors» прошли таможню и появились в зале прилета аэропорта Мехико. Джима с его пышной бородой никто не узнал: он был не похож на того Джима Моррисона, который был нарисован на фасаде «Форума», и среди его свиты послышался недовольный ропот. Сиддонса попросили сказать об этом Джиму, что он и сделал. Но борода осталась.

Концерты были среди лучших за всю историю выступлений «Doors». Оказалось, что «Doors» были в Мексике гораздо популярнее, чем они думали, и горячий прием богатых подростков, каждый вечер заполнявших клуб под завязку, поднимал «Doors» на необычную музыкальную высоту, хотя они и отмечали, насколько странной казалась эта популярность временами. Но больше всего их озадачила реакция на «Конец».

В Мексике, 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

В первый вечер Джим и остальные музыканты проигнорировали все повторяющиеся просьбы спеть эту песню, но на втором концерте они сдались. Когда они приближались к эдиповой части, столь многие слушатели стали шикать друг друга, что возникло ощущение, что в зале полно змей.

– Папа?

– Да, сынок?

Джим ужаснулся реакции на эту строчку: практически все молодые люди дружно крикнули: «Я хочу уб-и-и-ить тебя!»

Джим всмотрелся в темноту, заметно потрясенный.

– «Мама? – неуверенно продолжил он. – Я хочу…» – И снова зал взорвался.

Джим был поражен.

Эта песня была настолько популярна в Мексике, что ее выпустили на долгоиграющей сорокапятке, и ее так часто крутили в музыкальных автоматах, что слова были едва различимы.

– Мексика – страна эдипова комплекса, – объяснил кто-то Джиму позже. – Тут всюду национальный мачизм и «Мать-церковь».

«Doors» приняли по-королевски, и через неделю они смогли оценить комфорт, который можно получить в долгосрочных гастролях. У них оставалось время для экскурсий, и специально для этого им выделили черно-белые «кадиллаки» с водителями и сопровождающую по имени Малу, которая вообще-то была рекламным агентом «Форума», но сейчас служила для «Doors» переводчиком и «вожатой». Все они были готовы к круглосуточной работе. Мотель располагался в лучшем жилом районе. Их познакомили с сыном мексиканского президента, который был одет по последней моде Карнаби-стрит и за которым повсюду следовала стайка американских девчонок, которых здесь называли «группой поддержки президента» (одна из них, с которой Джим познакомился во время посещения антропологического музея, была очень похожа на Памелу). За кулисами бродил человек с пластиковым пакетом, где лежало с полкило кокаина, и предлагал его ребятам в любом количестве.

Джим с друзьями в Мексике, 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

Всю неделю Билл Сиддонс проводил деловые встречи. Сначала он попытался организовать бесплатный концерт в парке, но получил категорический отказ, потому что правительство осторожничало и не позволяло большому количеству молодежи собраться в одном месте. (Годом раньше там прошли студенческие волнения и массовые забастовки.) Затем Сиддонс стал организовать телевизионное шоу, и наконец был подписан контракт на двухчасовую передачу о «Doors», их музыке и идеях. Однако и из этого ничего не вышло.

Линн и Робби Кригер в Мексике. Фото Джерри Хопкинса

«Doors» возвращались к себе в мотель с последнего, пятого, выступления. Водитель «кадиллака» Джима несся по широкому бульвару с тремя полосами движения на скорости восемьдесят миль в час, сбрасывая ее до пятидесяти на поворотах под прямым углом. От такой быстрой езды пассажиры нервно посмеивались.

Джим сложил пистолет из большого и среднего пальцев и гортанным голосом имитировал выстрелы.

– Andele! Andele![43] – кричал он.

«Doors» с грохотом неслись в мексиканскую ночь.

Группе по-прежнему сложно было найти работу. Перед отъездом в Мексику были отменены еще два концерта, в Сент-Луисе и Гонолулу, и на весь июль у них остался всего один подтвержденный заказ: серия концертов по понедельникам в театре Лос-Анджелеса, который был арендован компанией звукозаписи «Doors». Билеты были распроданы в течение часа после начала продаж.

Состоялось два концерта, и перед каждым из них Джим распространял среди публики свою импрессионистическую поэму, написанную по поводу недавней смерти гитариста «Rolling Stones» Брайана Джонса: «Ода Лос-Анджелесу, с мыслями о покойном Брайане Джонсе». Как и в «Американской молитве», в ней присутствовала игра слов в стиле Джойса и глубокое размышление о смерти.

Поднятая в прессе штормовая волна, вызванная инцидентом в Майами, наконец начала спадать. В июне, июле и августе, когда «Doors» практически были безработными, несколько важных для Джима изданий начали публиковать хвалебные статьи.

Одна лос-анджелесская газета назвала выступление «Doors» в «Aquarius» «одним из наиболее захватывающих концертов года», а заголовок в другой гласил: «Публика слышит нового Джима Моррисона». Журнал «Роллинг стоун», который сразу же после Майами описывал Джима полным идиотом, напечатал одобрительную рецензию на «Празднество друзей», затем – фотографию Джима на обложке и его интервью Джерри объемом более восьми тысяч слов, а потом – описание поездки группы в Мексику на четыре тысячи слов. В июльском номере журнала Пэт Кеннели «Джаз и поп» была опубликована благожелательная статья о выступлении «Doors» на тринадцатом канале нью-йоркского телевидения. И наконец, в первую неделю августа в «Лос-Анджелес фри пресс» появился длинный аналитический материал о «Doors», написанный молодым сценаристом Харви Перром. Со временем Харви станет приятелем Джима, и эта статья будет включена в антологию «Doors», сборник всех текстов и нот группы.

Я не вполне уверен, что мое восхищение группой «Doors» имеет какое-либо отношение к их песням – писал Харви. – Некоторые из них, конечно же, слабые, но я считаю, что их стремление к простоте гораздо более впечатляет, чем сознательное избежание художником простоты. Мне кажется, что раз группа на самом деле достигла поэтических высот, она может позволить себе роскошь совершать серьезные ошибки; мало кто может сочетать такие вещи. Это как поэзия Моррисона: бóльшая ее часть – работы гениального поэта, Уитмана революционных шестидесятых, но какая-то ее часть невероятно поверхностна. Переход от одной художественной крайности к другой – не преступление, это всего-навсего человеческие ошибки, а без человеческих качеств нет искусства. Но, опять-таки, по-настоящему заставляет меня восхищаться «Doors» вовсе не их музыка и, может быть, даже не поэтичность или харизма, и не их альбомы или концерт в «Aquarius», каким бы странным, прекрасным и волнующим все это ни было. Напротив, это исходящие от них вибрации, та область, в которую они пытаются попасть сами и пригласить нас, мир, который выходит за ограниченную сферу рока и охватывает кино, театр и революцию. Посмотрите на Моррисона не на сцене, а в обычной жизни, в более спокойные моменты: посмотрите на него в постановке «Оленьего заповедника» Нормана Мейера, на любом спектакле «Живого театра», на премьере «Мемориального текучего театра Джеймса Джойса» в «Театральной компании»: всегда в нужном месте в нужное время, страстно увлечен тем типом искусства, которое скорее имеет прямое отношение к жизни, чем параллельно ей. Такой тип личности может и не носить в себе поэзии, но если она в нем есть, когда она в нем есть, надо рассмотреть ее поближе, отнестись к ней серьезнее. В случае с Джимом Моррисоном и «Doors» это стоит свеч. Они приблизились к Искусству, и неважно, насколько сильно они при этом обидели, задели или даже напугали рок-критиков. Стандарты, по которым нужно измерять их искусство, древнее и глубже.

Через несколько дней после концерта в «Aquarius», вечером в четверг, Джим пришел в офис, затем направился в туалет. Денни сидел за столом Джима, разложив перед собой почту, и говорил с кем-то по телефону.

– Тьфу ты, блин! – воскликнул Денни.

– Мы сегодня поэтичны, а? – заметил кто-то.

– Че там? – спросил Джим, возвращаясь в офисную комнату, застегивая на ходу ширинку.

– Ничего, – пробормотал Денни, делая вид, что читает почту.

– Что значит «ничего»? Не говори мне «ничего», – подначивал Джим. – Я выкроил время в своем напряженном графике, чтобы узнать и, может быть, помочь в деле, которое представляется мне легким случаем неприятности, а ты так беззаботно отвергаешь этот жест. – Джим был явно в хорошем настроении.

Денни отчаянно пытался достать билеты на концерт «Rolling Stones», до которого осталось всего несколько дней. Билеты были распроданы еще несколько недель назад, и с последним телефонным звонком он не только исчерпал все свои источники, но и получил окончательное подтверждение того, что билеты заполучить не удастся.

– Сможешь достать мне билеты на «Стоунов»? – нерешительно спросил Денни.

– Зачем тебе Мик Джаггер, если у тебя есть я? – спросил Джим, и в его голосе смешались бравада и обида.

Денни нечего было ответить. Он не собирался обижать Джима, но ему очень хотелось заполучить билеты, и он не сомневался, что Джим может раздобыть их, просто позвонив по телефону. Джим подыграл Денни.

– Ладно, когда концерт? В эту пятницу, да? У нас вроде на этот вечер были другие планы, – напомнил Джим, потом еще немного поимпровизировал, пока его не позвали на совещание.

На следующий вечер, в пятницу, в день концерта, Джим пришел в офис. Денни снова сидел за столом Джима, углубившись в почту, пришедшую за день. Оба вели себя так, словно вчерашнего разговора никогда не было. Джим вытащил из кармана пиджака пару билетов на концерт.

– Смотри, что мне кто-то подарил вчера вечером. И с чего бы это? Просто сказал: «Вот, Джим, у меня тут есть пара билетов на „Rolling“, и я хочу, чтобы они были у тебя». Потом просто отдал их мне. Можешь себе представить? – Джим посмотрел на билеты. – Ни фига себе, ты посмотри, что здесь написано: третий ряд! Блин, не хочется мне с этим заморачиваться. Жалко, если билеты пропадут. Кому-нибудь еще они нужны?

Кроме Джима, в комнате было еще три человека, которые были там и вчера.

– Конечно, Джим, я их возьму, если они тебе не нужны, – сказала одна секретарша.

Билл сказал, что у него билеты уже есть. Рэй ответил то же самое. Смущенный Денни сидел молча.

Джим сел на стол перед Денни и накрыл ладонью письмо, которое тот читал.

– Сегодня твой счастливый день, чувак. Я готов пойти с тобой на сделку.

Денни поднял глаза.

– Не хочу я заключать с тобой сделок! – буркнул он.

– Может, сначала послушаешь, что это за сделка? – мирно поинтересовался Джим.

Денни кивнул.

– Тогда ладно, – продолжил Джим, – сделка состоит в том, что ты возвращаешь мне мой сраный стол, а я отдаю тебе эти билеты. – Джим положил билеты на стол.

Денни подскочил, сломя голову рванул вокруг стола, сжал Джима в медвежьих объятиях, схватил билеты и побежал к двери.

– Эй! – рявкнул Джим.

– Чего? – остановился Денни.

– Мог бы хотя бы спасибо сказать.

В квартире на Нортон-авеню в Западном Голливуде, куда можно было дойти пешком из офиса, Памела приняла транквилизаторы и злилась, а Джим пытался наладить телефонный разговор с Бейбом Хиллом. Памела то и дело перебивала его, создавая монотонный, ворчливый фоновый гул.

– Ага, Бейб…

– Джим, послушай меня, – бубнила Памела, – просто положи эту трубку и послушай – это важнее, чем то, где вы с Бейбом договоритесь встретиться…

– …Извини, Бейб, что ты сказал?

– …чтобы, как всегда, нажраться в стельку. Я с тобой разговариваю, Джим. Джим!

Джим игнорировал ее, наклонившись над телефоном и повернувшись к девушке спиной.

– Бейб, извини за шум. Ты же знаешь, как это бывает у Памелы…

– Джим! Ты поссориться хочешь? – Голос Памелы поднялся на пол-октавы и двадцать децибел. – Джим, черт побери, каждый раз ты начинаешь ссору, идешь и напиваешься, а потом устраиваешь что-нибудь совсем возмутительное. Пошел ты к черту, Джим.

Памела недолюбливала многих друзей Джима. Точнее, она испытывала мучительную ревность к любому, с кем Джим собирался проводить время, кроме нее самой. Позже она стала неистово возражать против роли Джима как вечного хозяина дома и еще больше ненавидела его упрямую немногословность. Друзья Джима, в свою очередь, терпели Памелу, понимая, что Джим по-настоящему любит ее и что она, несмотря на ее собственнические чувства, мешающие всем веселиться, благотворно влияет на него и желает ему добра.

Джиму не нравились многие ее друзья, среди которых было несколько гомосексуалистов. Пэм пыталась доказать Джиму, что ему не нравится в других то, что он не любит или не может принять в себе самом. В любом случае, это были приятели, которые удовлетворяли потребности Памелы в общении, реагировали на ее просьбы и проявляли сочувствие так, как не мог сделать это Джим, не требуя ничего взамен. У Джима, однако, было подозрение, что они использовали ее для того, чтобы находиться рядом с ним. Он был отчасти прав, но не мог найти в себе мужества сказать ей об этом. Поэтому вместо этого он озвучивал другие упреки.

Кроме того, Джима бесил ее выбор наркотиков. Он считал транквилизаторы опасными. В то же время он чувствовал за собой определенную вину, ведь именно он познакомил ее с наркотиками. Поэтому он и это недовольство оставлял при себе. Он не знал, что Пэм принимает и героин. А она, в свою очередь, чувствовала себя виноватой, что скрывает это.

Взаимный обман обычно приводит к отчуждению, и если ни одна из сторон не откроет правду, это отчуждение обычно всплывает на поверхность в виде ссоры. Скандалы между Джимом и Пэм почти всегда вспыхивали из-за чего-нибудь самого тривиального, вроде того, какое кино смотреть вечером. Однажды они устроили яростный спор, выясняя среднюю продолжительность жизни золотистого ретривера. (У них был ретривер по кличке Сэйдж.)

Летали кастрюли, книги и тарелки. Однажды, когда Памела заметила, какие у Джима грязные книги, он вышвырнул их несколько сотен из окна второго этажа. Дом оглашался криком и воплями. Затем Джим исчезал, или Памела сбегала к своим соседям-гомосексуалистам в Бичвуд-Хиллз и заявляла:

– Сегодня отношения… просто дерьмовые.

Порой Памела в отместку арендовала роскошный лимузин, на котором Джим иногда ездил с ребятами в Мексику. Поскольку за рулем сидел обычный шофер Джима, Памела знала, что о расточительстве будет ему доложено. Нередко она транжирила таким образом по две тысячи долларов, а то и больше.

Однажды, после особо драматичных разборок с пьяным Джимом, Пэм в ярости перевернула весь ящик с косметикой, нашла, что искала, и, как только Джим вышел из дома, накарябала красной губной помадой поперек зеркала в ванной: «Тоже мне секс-символ – даже не стоит!»

После некоторых ссор Памела накачивалась транквилизаторами, а иногда и героином, и выходила прогуляться: то она целовалась взасос с барменом из «Polo Lounge» в Беверли-Хиллз, то валялась под столом в баре «Troubadour», то переходила с вечеринки на вечеринку в окружении богатых рок-звезд, то кто-то из рок-н-рольщиков лапал ее на заднем сиденье лимузина. Ее любовные похождения исчислялись десятками. Один из романов, с молодым французским графом, владельцем имения в Северной Африке, разделявшим ее привязанность к героину, считался серьезным. Другой, с сыном рано умершего киномагната, также был не просто интрижкой.

Джим возвращался к своим старым любовницам, встречаясь со своими прежними подружками – Энн Мур, Памелой Зарубицей или Гейл Инокс. Дни Джима – сексуального филантропа были в основном позади. Хотя он встречался с Энн, Памелой и Гейл всего два-три раза в месяц, не более, это были достаточно прочные отношения.

Гейл, кроткую брюнетку, Джим брал с собой в Нью-Йорк, когда «Doors» выступали на образовательном телевидении, и именно в ее дом, неподалеку от дома Памелы на Бичвуд-Хиллз, Джим изредка захаживал, обычно чтобы всю ночь подряд проговорить. Иногда они гуляли по Голливудскому бульвару и обедали в маленьких ресторанах национальной кухни, которые так нравились Джиму, или брали бутылку вина и отправлялись в какой-нибудь из кинотеатров на Вестерн-авеню, специализировавшихся на зарубежных фильмах.

Его отношения с Энн были еще более интеллектуальными. Она была студенткой, изучала археологию и антропологию в Южнокалифорнийском университете и писала в несколько журналов для хиппующих подростков. Они вели бесконечные путаные беседы о египетских и талмудических поэмах о Всемирном потопе или о Гинсберге, Корсо и Керуаке. Джим посоветовал ей прочитать этих авторов и послушать несколько лекций о кино в Южнокалифорнийском университете.

С Памелой Зарубицей он виделся реже, обычно появляясь в ее маленьком домике в Голливуде поздно ночью, мертвецки пьяным, чтобы поспорить о поэзии.

– Поэт? – любовно подтрунивала она над Джимом. – Дайте подумать. Поэт? Лорд Байрон? Так вот как ты себя ценишь, парень? Неплохо для мальчика из Лос-Анджелеса.

Джим обожал такие перепалки. Как и другие, Пэм искренне любила Джима, а Джим всех девушек уверял, что любит их. Иногда он говорил это искренне. Но чаще всего он просто хотел, чтобы его любили и принимали скорее как человека, чем как звезду.

Но именно с Памелой Курсон он был связан теснее всего, и называл ее ни больше ни меньше как своей «космической суженой».

В августе бухгалтер Джима сообщил ему, что его «космическая суженая» тратит деньги в космических пропорциях, и заметил, что последний «подарок» Джима Памеле мог нанести ему финансовый урон.

Джим посоветовал Бобу Грину не беспокоиться, заявив, что лучше будет тратить деньги на Памелу, чем на адвокатов. Памела хотела открыть свой собственный бутик, а Джим оплачивал счета.

Они нашли помещение, которое подходило Памеле. Оно было на первом этаже «Дома ясных мыслей», практически под офисом «HiWay», где она могла весь день присматривать за Джимом. Они заплатили знакомому художнику из Топанги, чтобы тот разработал дизайн магазина, и вскоре плотники принялись за работу. Сначала они собирались назвать его «Зашибись» – даже напечатали несколько визиток с этим названием, – но в конце концов остановились на названии «Фемида» в честь греческой богини правосудия, справедливости и порядка.

Рабочие на первом этаже вкрапляли в потолок крошечные кусочки зеркала. Наверху, в монтажной «HiWay», сидел Джим, курил крошечную сигару, закинув ноги на стол, и обсуждал убийство Шэрон Тэйт и ее знакомых на прошлой неделе. Одним из убитых был стилист Джей Себринг, который делал Джиму стрижку под Александра Македонского в 1967 году.

С тех пор прошло всего два года, но Джим сильно изменился. Исчезли растрепанные кудри и изможденные скулы, его тело перестало быть подтянутым, худым и мускулистым, будто сделанным из узловатого каната. Исчезли кожаные одежды и бусы. Теперь Джим выглядел почти обыкновенно: как симпатичный, любящий пиво студент колледжа с длинноватыми волосами и угловатым подбородком. И он все чаще улыбался.