По этому случаю Джим купил себе в подарок обновку – сшитый на заказ костюм из черной кожи, который облегал его так плотно, что, когда он втиснулся в штаны и встал перед большим зеркалом, выглядело это так, будто он стоит голый, облитый тушью.

Он долго вертелся перед зеркалом, принимая разные позы, надевая и снова снимая кожаную куртку. Наконец он отшвырнул куртку в сторону и напряг гибкие мускулистые руки, мышцы пресса и шеи. Вьющиеся темные волосы и впалые щеки делали его похожим на Давида, оказавшегося в Голливуде, на кулак в черной лайковой перчатке.

– Тогда, в июне, – говорит Дэнни Филдс, – когда я увидел Джима за кулисами «Fillmore» в окружении фанаток, я решил, что раз уж я отвечаю за имидж этого человека, то мне ничего делать не надо, только развить у него нормальный вкус к женщинам.

В июле Дэнни познакомил Джима по телефону с Глорией Стейверс, редактором журнала «16». Затем Дэнни обнаружил, что компания Энди Уорхола тусуется в «Замке», часто пустующем доме актера Филлипа Ло, и встретил там Джима с одной из девушек Уорхола.

Нико была женщиной без возраста, чарующей и харизматичной. В ее родной Германии ее фото появлялось на обложках журналов, в 1958-м она снялась в «Сладкой жизни» Феллини, была любовницей Алена Делона, близкой подругой Боба Дилана и Брайана Джонса, играла одну из главных ролей в «Девушках из Челси» Уорхола. Теперь она была вокалисткой эксцентричного рок-проекта Уорхола, «Exploding Plastic Inevitable». Она была ростом почти с Джима, и на какие бы чудачества он ни пускался, она переигрывала его. А еще она любила выпить. В глазах Джима она была неотразима.

Это напоминало фильм Ингмара Бергмана по сценарию Бертольда Брехта в постановке Ионеско. Джим как раз пил вино, когда узнал, что у Дэнни есть четверть унции конопли, и он выкурил ее. Затем он вспомнил, что у него есть немного кислоты, и запил ее большим глотком водки.

Дэнни все бубнил о делах:

– Ты должен понять, насколько важен этот журнал «16». Это же ключ к сердцам детишек до двенадцати лет.

Джим рассеянно взглянул на него.

– У тебя нету тринала[30]? – спросил он.

– Очень важно поддерживать нужный имидж, Джим.

– А травы у тебя точно больше не осталось?

Джим и Нико торчали в арках и проходах и пялились на пол между ними.

Позже вечером со двора «Замка» донеслись крики: это Джим схватил Нико за волосы. Наконец она вырвалась, а несколько минут спустя Джим уже прогуливался голым по парапету «Замка» в белом свете полной луны.

На следующий день Джим бороздил воду в бассейне «Замка». Он проплывал туда и обратно снова и снова, устроив агрессивное шоу на воде с участием одного человека.

– Джим – сумасшетший, – говорила Нико своим низким вагнеровским голосом. – Апсалютно сумасшетший. – Она его несомненно обожала.

На следующий неделе Джим вернулся к Памеле. Нико, как и другие женщины, впоследствии неоднократно появлялись в жизни Джима, но только Памелу он считал своей «космической суженой» и только ее так называл. Многочисленные Нико, эти десятки женщин, с которыми Джим проводил голливудские ночи, были закуской, десертом, аперитивом. Памела была его насущным хлебом.

Во многом Памела походила на Джима. Она была яркой, физически привлекательной и при этом милой домоседкой; не любила физических упражнений, избегала солнечного света, предпочитая анонимность сумерек. Она охотно экспериментировала с наркотиками – хотя, в отличие от Джима, предпочитала транквилизаторы психоделикам, иногда употребляла героин – и совсем была не против встречаться с кем-нибудь на стороне или снять парня на ночь. Она не принимала традиционную мораль в расчет: жизнь в шестидесятые была более экзистенциальной, гедонистической, менее скованной.

Фотосессия 1968 г. Джим в коже и с прической. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»

В определенном отношении Памела была для Джима как мать. Джим говорил своим друзьям, что она «хранительница очага» и к тому же хорошо готовит. Но с другой стороны, она была сварливой, на дух не переносила остальных участников группы и постоянно изводила Джима упреками, что он выбрал не ту карьеру и что ему стоит заняться поэзией. Она также ругала его за пьянство. Иногда Джим заводился и набрасывался на нее. Памела утверждает, что отказы приводили к жестокой ругани. Как в том случае, когда они собирались в клуб «Cheetah» на выступление «Doors» по случаю их возвращения домой.

Джим, нарядившись в кожу, рассматривал свои свежевымытые волосы в зеркале. Он втянул щеки, напряг шею и похлопывал ладонями по бедрам, приняв бесстыдную сексуальную позу.

– Это будет клевый концерт, – заявил он Памеле, которая одевалась в соседней спальне. – Нутром чую. Знаешь, а ведь «Cheetah» на самом деле в Венисе.

– Господи, Джим, – вздохнула Памела, – ты что, снова напялил эти кожаные штаны? Ты хоть изредка переодевайся. А то ты уже начал пованивать, не замечал?

Джим промолчал. С улицы донесся автомобильный гудок – это приехал лимузин забрать их на ту саму полоску пляжа в Лос-Анджелесе, где почти ровно два года назад Джим встретил Рэя и спел «Прогулку под лунным светом». Они сбежали вниз по ступенькам, и Памела уже подошла к дверце машины, когда Джим преградил ей дорогу.

– Джим? – удивилась она. – Что за…

– Я передумал. Не хочу, чтобы ты ехала со мной. Вечно ты че-нить придумаешь, лишь бы достать меня.

Джим сел в машину и велел водителю ехать, оставив Памелу стоять на улице.

«Зажги мой огонь» оставалась на первом месте до середины августа, так что когда «Doors» принялись за второй альбом, «Странные дни», уверенности в себе им было не занимать. Прошел год с тех пор, как они записали свой первый альбом, и к тому времени количество дорожек в «Студии номер один» в «Sunset Sound» увеличилось вдвое, до восьми. «Doors» полностью использовали эту возможность для творческих экспериментов.

Пол и инженер Брюс Ботник наложили школьное стихотворение «Лошадиные широты» на фон из musique concrute[31]. На одну дорожку Брюс записал «белый шум» магнитофона с переменной скоростью (он перематывал пленку вручную), и получилось что-то вроде шума ветра. Джим, Джон и Рэй играли на музыкальных инструментах непривычным способом – например, перебирали струны пианино, – а потом природные звуки были смикшированы при помощи электроники, чтобы создать различные ритмы и эффекты. Чтобы разнообразить звуковую палитру, они даже бросали бутылку из-под кока-колы в металлическое ведро для мусора, разбивали кокосовые орехи об кафельный пол и просили своих приятелей орать во всю глотку. И на этом фоне, едва-едва перекрикивая шум, Джим читал строчки своего стихотворения:

В заглавной песне, «Странные дни», Рэй записал одну из первых в рок-музыке дорожек на синтезаторе «Moog». В третьей песне, «Несчастная девушка», он сыграл всю песню задом наперед, а Джон задом наперед отбарабанил свою партию на хай-хете, задав песне мягкий ритм.

Были и другие эксперименты. Пол пытался создать в студии особую атмосферу для записи отдельных песен. На одной балладе, «Я не могу представить твое лицо», Пол жарким шепотом попросил ребят вообразить, что они в Японии и «где-то неподалеку играют на кото»[32]. Парни ответили громкими непристойностями. Затем Пол предложил, чтобы Джим нашел какую-нибудь девчонку, которая приласкала бы его, пока он будет петь «Ты потерялась, маленькая девочка», балладу, которую, как они надеялись, Фрэнк Синатра запишет для Мии Фэрроу. Полу эта идея настолько понравилась, что он даже предложил вызвать проститутку. Но Памеле эта идея тоже понравилась, поэтому она разделась прямо там, где стояла, в аппаратной, и пошлепала в кабину звукозаписи к Джиму. Пол медленно досчитал до шестидесяти, потом неуверенно позвал:

– Эй, Джим… дай нам знать когда э-э-э… будешь готов.

Минут через двадцать Джим вошел в аппаратную, и Пол пожал плечами.

– Что ж, всех не покоришь, – признал он.

Концерт в Университете штата Калифорния, Лос-Анджелес, 1967 г., незадолго до выпуска альбома «Странные дни»

Напряженность поэзии Джима не уменьшилась. В ней присутствовали и восхищение жертвенной смертью утонувших испанских скакунов в «Лошадиных широтах», и шокирующая концовка «Прогулки под лунным светом», и честная, мучительная беззащитность в «Люди кажутся странными». Одиннадцатиминутная запись «Когда кончается музыка» содержала гневный протест («Мы хотим этот мир, и хотим его сейчас!»), а также одержимость Джима своей смертью («Пока я не погрузился в вечный сон, / Я хочу услышать / Крик бабочки»). И наконец, было и пренебрежение Джима к женщинам в «Несчастной девчонке» («Ты заперта в тюрьму / своих измышлений») и в названии песни «Ты потерялась, маленькая девочка». Второй альбом уже не казался перечнем психических встрясок и боли, как первый, но все же он был удивительно трагичен для 1967 года, когда все остальные пели о благовониях, мяте и мармеладных небесах. Обложка альбома также была необычной: силач, корнетист, два акробата, жонглер и два лилипута резвились на фоне конюшен, перестроенных под жилые помещения; единственное, что напоминало о группе, – плакатик на стене. «Elektra» намеревалась поместить на обложку фото группы с Джимом в центре, но все, особенно Джим, были непреклонны – никаких фото на обложке. Компромиссом стала нечеткая фотография на внутренней стороне обложки, напротив слов песен.

В конце лета 1967 года «Doors» колесили по стране с гастролями. Неделю они выступали перед девятью тысячами человек в «Anaheim Convention Center» на юге Калифорнии, где Джим появился в испачканной краской спортивной серой майке и черных кожаных брюках. Он швырял в зал непотушенные сигареты, а слушатели, в свою очередь, начали зажигать спички, когда группа пела «Зажги мой огонь». Затем музыканты отправились с недельным турне на восточное побережье, посетив Филадельфию, Бостон и Нью-Гемпшир, после чего вернулись в Лос-Анджелес, чтобы еще раз выступить перед «Jefferson Airplane» в «Cheetah». «Зажги мой огонь» оставался хитом номер один три недели, затем уступил песни «Beatles» «Все, что тебе нужно, – это любовь», и в ту же неделю «Elektra» выпустила следующий пресс-релиз:

Компания «Elektra Record» направила в Американскую ассоциацию звукозаписывающих компаний (RIAA) запрос о подтверждении «золотого» статуса альбома и сингла «Doors». По состоянию на данную неделю (30 августа), отмечает президент «Elektra» Джек Хольцман, сборы от продаж альбома «The Doors» превысили миллион долларов, и на рынок поступил миллион копий сингла «Зажги мой огонь».

Менеджер по продажам «Elektra» Мэл Познер заявил, что количество проданных копий как долгоиграющей пластинки, так и «сорокапятки» превысило миллионную отметку в течение часа.

Это двойное подтверждение коммерческой прибыли доказывает, что «Doors» – сильнейшая группа, появившаяся на музыкальной поп-сцене с начала года. Теперь «Doors» стали единственной в этом году группой, первый долгоиграющий альбом которой стал золотым; более того, из всех групп, выпустивших дебютную запись в 1967 году, лишь «Doors» продали миллион копий своего сингла…

В конце августа были отмечены и другие достижения с приставкой «первый». Концерт в «Cheetah» стал первым, когда «Doors» получили гонорар больше конкурентов из Сан-Франциско, «Jefferson Airplane». Опять же впервые Джим включил в свое выступление нечто вроде ходьбы по канату: он прошел на цыпочках по краю сцены высотой десять футов, а затем повалился на слушателей. Падение казалось случайным, но вызвало бурю эмоций. Все были в экстазе.

Выступление Джима на восточном побережье, август 1968 г. Фото Эрика Рудольфа

К этому моменте «Doors» довели до блеска и совершенства то, что можно было бы назвать «драматической паузой» в их выступлениях. Иногда они делали минутную паузу посреди песни, или Джим держал паузу между слогами. Осли, легендарный производитель кислоты и друг многих рок-групп Сан-Франциско, признался «Doors», что эта пауза срывает ему крышу. Правда, иногда кто-нибудь из слушателей мог рассмеяться. Когда это произошло в Беркли, Джим обиделся:

– Когда вы смеетесь над представлением, на самом деле вы смеетесь только над собой. – Позже он пояснил: – Я по-настоящему раскрываюсь только на сцене. Во время выступления на мне маска лицедея, и под ней я прячусь, а затем могу выразить себя. Я рассматриваю выступление не как просто игру: я выхожу на сцену, исполняю песни и живу ими. Я все воспринимаю очень близко к сердцу. Я не чувствую, что полностью выполнил программу, если не заставил всю аудиторию чувствовать одно и то же. Иногда я просто прерываю песню и погружаю зал в долгую тишину, выпускаю все скрытые страхи, тревоги и напряженность, после чего люди могут по-настоящему объединиться.

Вскоре после того, как «драматическая пауза» была опробована в Беркли, Джим повторил ее в одном из нью-йоркских университетов. Он замолк посреди песни «Конец» на четыре минуты, но на этот раз никто в зале не хихикал. Напротив, атмосфера в спортзале сгустилась, как в скороварке. Напряжение и температура росли, и, когда публика уже готова была взорваться, Джим дал группе сигнал и песня продолжилась.

– Это как смотреть на фреску, – скажет Джим позже. – Движение есть, но оно заморожено. Мне хочется посмотреть, сколько они смогут это выдержать, и, как только они готовы сойти с ума, я спасаю их…

– Но что ты будешь делать, если они начнут буйствовать и ломанутся на сцену, – поинтересовался кто-то у Джима. – И не из-за восхищения тобой, а чтобы убить тебя?

Джим вспомнил Нормана O. Брауна и его теорию сексуальных неврозов толпы.

– Я всегда чувствую правильный момент, – уверенно заявил он. – Это заводит людей. Знаешь, что происходит? Они пугаются, а страх очень возбуждает людей. Людям нравится пугаться. Это точно как за секунду до оргазма. Все хотят этого. Это острейшие переживание.

Джим не знал, что в то время как «Зажги мой огонь» стала номером один, его отец тоже достиг вершины в своем личном чарте, став в возрасте сорока семи лет самым молодым адмиралом ВМС США. Он был направлен на службу в Пентагон, и Моррисоны – Энди было восемнадцать, Энн двадцать – переехали в Арлингтон, штат Вирджиния.

Контр-адмирал Джордж С. Моррисон. Фото ВМС США

Однажды к Энди пришел кто-то из его друзей с первым альбомом «Doors» в руках.

– Глянь, – сказал приятель, – это случайно не твой Джим?

Энди признался, что впервые услышал «Зажги мой огонь» уже несколько недель назад и не узнал голос своего брата. Он одолжил у друга проигрыватель и тем же вечером поставил пластинку своим родителям. Клара отложила в сторону книгу, которую она читала, но адмирал не прервал чтение газеты. Когда пошла Эдипова часть песни «Конец», газета началась трястись, сначала мелко, затем, когда стало понятно, о чем песня, все сильнее. На тот момент, когда пишется эта книга, адмирал еще ни разу не прокомментировал творчество своего сына.

На следующее утро мать Джима позвонила в «Elektra Records» в Нью-Йорке и попросила помочь ей разыскать сына. Она рассказала о Джиме подробности, которые могла знать только она, и ей дали номер отеля на Манхэттене и имя гастрольного менеджера «Doors». Она повесила трубку и тут же набрала Нью-Йорк снова.

– Алло? Это миссис Моррисон, я могу поговорить с Джимом?

– Каким Джимом?

– Моррисоном. Джимом Моррисоном. Я его мать.

– Че, правда? – Голос невидимого собеседника звучал устало.

В трубке послышался другой голос:

– Алло?

– Джим? Джим, сынок…

– Да, мама…

Клара сбивчиво рассказала ему, как ей было приятно услышать его голос, справилась о его здоровье, отчитала его за то, что он не пишет, призналась, что беспокоилась о нем настолько, что собиралась нанять частного детектива, но адмирал категорически запретил ей. После бурного облегчения последовала натянутость. Джим отвечал на все вопросы и упреки ворчанием.

– Джим…

– Да, мама… – со стоном протянул он.

– Пожалуйста, приезжай к нам, у нас будет традиционный ужин на День благодарения. Энди и Энн…

– Ну… Я вообще-то буду очень занят, – пробурчал Джим.

– Пожалуйста, постарайся, Джим. Пожалуйста.

Наконец Джим сказал, что вскоре он, наверное, приедет в Вашингтон с концертом и что она может прийти послушать его.

– Джим, погоди, я еще кое-что хотела сказать. Сделаешь своей маме большое одолжение? Ты же знаешь папу… Ты пострижешься перед тем, как приехать домой?

Джим попрощался и повернулся к людям, которые все это время стояли в номере и молча слушали.

– Я больше не желаю с ней разговаривать.

Концерт проходил в танцевальном зале отеля «Хилтон» в Вашингтоне, и миссис Моррисон с Энди приехали ранним вечером и ждали в вестибюле, пока не услышали, как за стойкой кто-то упомянул название «Doors». Это был Тодд Шифман, агент группы, и Клара поспешила ему представиться и сообщила, что хочет видеть своего сына. Тодд отправил своего друга в зал, где «Doors» готовились к предстоящему выступлению. Когда друг вернулся, он шепнул Тодду чуть слышно:

– Джим говорит: «Ни за что».

Итак, следующие четыре часа Тодд водил за собой Клару и Энди, не давая им встретиться с Джимом: пригласил их на обед, придумывал какие-то отговорки, обещал, что Джим увидится с ними позже.

– Мы делали то же самое, – говорит Рэй. – Мы все по очереди как могли отвлекали ее.

– Да, были задействованы буквально все! – подтверждает Билл Сиддонс, в ту пору – красивый девятнадцатилетний серфингист и гастрольный менеджер «Doors».

Рэй воспроизводит это случай в лицах:

– Да, мэм, он где-то здесь, вот только что прошел мимо…

– Да нет же, я видел его на улице… – Сиддонс поддерживает спектакль.

Клара пришла на концерт заранее и услышала фразу Билла: «Что-то не так с усилком».

Клара не знала, что такое «усилок», но встревожилась:

– Вы хотите сказать, что-то не в порядке? Где Джим? Что не в порядке у моего сына с усилком?

Клара и Энди стояли тем вечером рядом с Тодом Шиффманом, который заверил их, что они увидят Джима сразу же после выступления. Клара была потрясена, а Эди – смущен тем, как Джим исполнил «Конец» тем вечером. Крикнув: «Мама? Я хочу… ТРАХНУТЬ ТЕБЯ!», он посмотрел на мать отрешенным взглядом, затем закричал снова и осклабился.

После концерта Тодд отвез Клару с Энди в гостиничный номер, куда якобы должен был прийти Джим, но, как только они оказались там, Тодд признался, что Джим уже уехал в Нью-Йорк для выступления в «Шоу Эда Салливана».

Джим, пещеры Бронсон, Голливудские холмы, Калифорния. Фото Эдмунда Теске

Каждое воскресенье за кулисами театра Эда Салливана на Сорок второй улице творился форменный бедлам. Иногда на шоу приглашалось более сотни гостей, и поэтому организовать работу было непросто. Из коридоров и гримерок доносились звуки репетиций жонглеров и акробатов, певиц-сопрано и чечеточников, а распорядители с расписаниями в руках пытались управлять этой неорганизованной массой.

В гримерку к «Doors» пришел Боб Прехт. Он был зятем Эда Салливана и по совместительству – постановщиком шоу.

– У нас тут небольшая, в-о-от такусенькая проблемка, – сказал он, почти соединив большой и указательный пальцы правой руки. – Ничего важного, но все же…

Все четверо участников группы недоуменно переглянулись.

– Речь идет о вашей песне «Зажги мой огонь», которую я считаю великолепной.

Парни молчали.

– Значит, сеть, то есть мы… получается, что на Си-Би-Эс нельзя говорить слово «кайф». Знаю, это просто глупо, – он театрально пожал плечами и развел руками, – но нам нужно изменить текст песни. – Он вытащил клочок бумаги из кармана пиджака и зачитал по ней: – Речь идет о строчке «Подруга, нам не достичь большего кайфа».

Никого это не удивило. Разве их собственная звукозаписывающая компания не вырезала слово «кайф» из их первого альбома? Джим также знал, что на прошлой неделе Пит Сигер подвергся цензуре на другой программе Си-Би-Эс, популярном «Smothers Brothers Show», и что Прехт лично вносил изменения в выступление Боба Дилана на шоу Салливана.

– Конечно, – сказал Джим. – Думаю, мы придумаем какую-нибудь другую строчку.

Прехт расплылся в широкой улыбке, заявил, что «Doors» – супер, бросился к двери гримерки и пригласил своего тестя. Прехт называл его «мистер Салливан».

– Ребята, вам так идет улыбка, – сказал Салливан. – Не будьте таким серьезными.

Джим посмотрел на телевизионного импресарио исподлобья и процедил:

– Ну, мы типа мрачная группа.

Когда Прехт и Салливан вышли из комнаты, Джим переглянулся со всеми остальными. Хорошо. Они споют новую строчку на репетиции, а затем, в прямом эфире, они споют оригинал.

Когда все так и получилось, Боб Прехт в аппаратной пришел в бешенство.

– Так нельзя! – кричал он на маленькие изображения на телеэкране перед собой. – Вам, парни, дорога на это шоу закрыта! Ноги вашей здесь больше не будет!

После шоу он подскочил к ребятам, чуть не плача:

– Вы же обещали мне, парни, вы же обещали…

– Тьфу ты, – махнул рукой Джим. – Наверное, мы все позабывали от волнения.

На той же неделе состоялась вечеринка в винном погребе «Del-monico», дорогущем ресторане на Парк-авеню. Там собрались все значимые писатели и редакторы, ведущие радиопередач, а также Стив Пол (владелец «Сцены») и Энди Уорхол. Дэнни Филдс присел с бокалом вина к Глории Стейверс. Лучшие и худшие фанатки тоже просочились на вечер и принялись напиваться. Джим набрался и сталь швырять в девчонок кубиками льда. Дэнни предложил закрыть бар. Джим запротестовал. Он прекрасно знал, чья это была вечеринка, и открыл очередную бутылку шампанского, отбив горлышко о край стола. Потом он принялся хватать с полок бутылки коллекционного вина, размахивать ими, разбивать и раздавать собутыльникам.

После вечеринки поведение Джима не изменилось. Энди Уорхол подарил Джиму французский телефон, инкрустированный слоновой костью и золотом. Вскоре Джим сидел на заднем сиденье лимузина со Стивом Полом, Глорией и Энди. Когда лимузин поворачивал на углу Парк-авеню и Сорок третьей улицы, Джим высунулся из окна, швырнул французский телефон в урну и что-то крикнул проезжающим мимо машинам.

Было уже около трех утра, и Джим решил разобраться с Джеком Хольцманом, поскольку тот проигнорировал вечеринку. Джек не видел причин ходить на тусовку, поскольку у его клиентов дела и без него шли прекрасно – вечеринка, кстати, должна была отметить успех песни «Зажги мой огонь» и была задумана как пресс-конференция по случаю официального вступления «Doors» в категорию звезд. Джек явно прекрасно поработал, так к чему ему лишний раз тешить свое самолюбие на этой тусовке? Это было, как он поймет позже, серьезное заблуждение.

Джим громким пьяным голосом потребовал у водителя лимузина ехать к элитному дому Хольцманов в Челси. Глория вздрогнула, Дэнни попытался отговорить Джима, а Стив предпочел слинять на такси. Но Джиму было плевать на всех.

Подъехав к дому Джека, Джим настоял, чтобы вся компания отправилась вместе с ним в роскошную десятикомнатную квартиру Хольцмана. Сначала Джим попробовал звонить в домофон, но, когда никто в квартире Джека не ответил, он начал звонить во все квартиры подряд, пока какой-то безрассудный сосед не открыл двери веселой компании.

Рекламное фото в костюме из змеиной кожи. Фото «Elektra Records»

Дойдя до двери Джека, Джим устроил форменный штурм: без конца звонил в дверь и даже попытался ее выбить обмякшим от выпивки телом. Когда и после этой возни никто не ответил, Джим оторвал половину ковровой дорожки в коридоре, затем шумно повел свою компашку на восемь пролетов вниз, в мраморный вестибюль, где скрупулезно и методично заблевал всю входную дверь.

Затем «Doors» снова отправились на запад.

В рекламном бизнесе список «А» – это перечень писателей и редакторов, чье внимание рекламный агент больше хотел бы привлечь к своему клиенту. Это люди из «Тайм», «Ньюсуик», и «Нью-Йорк таймс», а в 1967 году – еще и «Сатедей ивнинг пост», «Лайф» и «Лук». Список «А» для «Doors» был гораздо больше, чем для большинства групп, потому что их потенциальная аудитория была шире. Это значило, что список охватывал издания от «Таймс» до андеграундной прессы, от «Вог» до журнала «16».

– Он хорошо продавался, – говорит о Джиме Дэнни Филдс, менеджер «Elektra» по рекламе. – Он вообще был весьма умен. Давал такие прекрасные интервью и приводил замечательные цитаты. Просто сыпал ими. Так что все журналисты бросились писать о нем. Это была настоящая загадка. Джим заставил журналистов получать удовольствие от написания статей о нем. Поэтому они над ним не смеялись. Они воспринимали его абсолютно серьезно.

Джим и остальные участники «Doors» хотели, чтобы их воспринимали серьезно. Поэтому их интервью скорее напоминали разговор студентов колледжа. Хорошим примером стало интервью с журналистом «Ньюсуик» в Лос-Анджелесе в октябре, когда группа вернулась из Нью-Йорка.

– Есть вещи, о которых знаешь, – говорит Рэй, цитируя Джима, – и вещи, о которых не знаешь, изведанное и неизведанное, а между ними двери – это мы. – Потом эти слова припишут Уильяму Блейку.

– Это поиск, – говорил Джим, – открывание одной двери за другой. Ведь не существует идеальной философии или политики. Чувственность и зло – вот к какому имиджу мы стремимся сейчас, но думайте об этом имидже как о змеиной коже, которая когда-нибудь будет сброшена. Наше творчество, наши выступления – это стремление к метаморфозам. Сейчас меня больше интересует темная сторона жизни, зло, обратная сторона Луны, ночь. Но в нашей музыке, как мне кажется, мы ищем, стремимся, пытаемся убежать в более чистый, более свободный мир.

Это как ритуал очищения в алхимическом смысле. Во-первых, необходим период разлада, хаоса, возвращение в сферу первобытного страдания. Посредством этого ты очищаешь стихии и находишь новые семена жизни, которые трансформируют всю жизнь и всю сущность, пока наконец, как мне представляется, ты не возрождаешься и не совмещаешь все эти дуализмы и противоположности. После этого уже не нужно говорить о добре и зле, а лишь о чем-то общем и чистом. Наша музыка и мы сами на своих выступлениях кажемся по-прежнему погруженными в состояние хаоса и беспорядка, ну, разве что вот-вот появился некий зародыш чистоты. Недавно, когда у нас было живое выступление, все начало сливаться в единое целое.

Затем Джим выдвинул свой самый знаменитый лозунг:

– Считайте нас политиками от эротики.

С журналистом «Тайм» Джим любезно обсудил концепцию рок-театра, смешивание музыки со «структурой поэтической драмы». О Лос-Анджелесе Джим сказал, что «этот город ищет способ соединить все свои фрагменты. „Doors“ тоже ищут такой способ – что-то вроде электрического венчания». И далее: «Мы прячемся в музыке, чтобы раскрыть себя».

Джим постоянно заботился об имидже и прессе. Перед каждым концертом он спрашивал у кого-нибудь из рекламных агентов «Electra», какие журналисты присутствуют среди публики и какова их читательская аудитория. Он плотно сотрудничал с Глорией Стейверс при подготовке статей для журнала «16», внимательно вычитывал правку, доводя текст до совершенства.

То, как Джим работал с фотографами, тоже говорило о многом. Когда «Doors» были в Нью-Йорке в сентябре, у Джима состоялось три важных фотосессии, и, чтобы подготовиться к ним, он перед отъездом из Лос-Анджелеса посетил Джея Себринга, самого модного стилиста по прическам в Голливуде.

– Какую прическу хочешь? – спросил Джей.

– Вот такую, – ответил Джим, протягивая ему вырванную из учебника по истории страницу с изображением статуи. – Как у Александра Македонского.

– А теперь, Джим, – произнесла Глория Стейверс, – послушай меня внимательно. – Глория устроила фотосессию для журнала «16» в своей квартире в Ист-Сайде. – Я хочу, чтобы ты смотрел в камеру, а не на меня. Представь себе на месте камеры что-нибудь или кого-нибудь – женщину, которую ты хочешь соблазнить, мужчину, которого ты хочешь убить, мать, которую ты хочешь довести до отчаяния, мальчика, которого ты хочешь покорить, – эта камера будет тем, что ты хочешь. Запомни это.

Джим в новом кожаном костюме у Глории Стейверс. Фото Глории Стейверс

Остальные музыканты «Doors» уже ушли. Джим начал исследовать огромную квартиру, заглядывая в шкафы и открывая ящики, вытаскивая меха и драгоценности. Глория следовала за Джимом, пристально наблюдая за ним. Он подошел к зеркалу и встряхнул волосами, оставив их в полнейшем беспорядке. Когда Глория потянулась расчесать их, Джим прикрикнул на нее:

– А ну-ка отойди от меня со своей расческой!

Глория вернулась к своей безмолвной роли фотографа. Джим набросил поверх своей расшитой рубашки короткую шубку Глории и встал к стене, сцепив руки и широко расставив ноги, обтянутые кожаными штанами. Джим посмотрел на Глорию полуприкрытыми глазами, и камера начала щелкать. Затем он сбросил шубу и рубашку и стал примерять ее ожерелья.

Джим позирует в шубе Глории перед концертом в Нью-Йорке, 1967 г. Фото Глории Стейверс

На следующий день «Doors» пришли в студию к Джоэлу Бродски, фотографу «Elektra». Джим был в тех же кожаных штанах с заниженной талией и снова с голым торсом. На его шее висела нить маленьких разноцветных бус, одолженная у Глории прошлым вечером. Остальным ребятам из «Doors» раздали черные пончо и посадили их на черном фоне, так, чтобы на фотографии были видны только фигура Джима и три головы. Джоэл заставил Джона, Рэя и Робби сидеть практически неподвижно на протяжении часа, но позволил Джиму принимать любую позу, которая ему нравится. Джим гримасничал и хмурился, грозил пальцем и протягивал руку, прося помощи, изгибал и выворачивал свое худощавое тело. Он выпивал, делая большие глотки виски между позами: забрасывал голову назад, играя тугими, как у жеребца, мышцами шеи, надувал губы, имитируя Мика Джаггера, затем изображал кривую усмешку Элвиса, ворчал, плевался, шипел, высовывал язык. И ни разу не улыбнулся.

– Большинство музыкантов во время фотосъемок в студии или подкалывают друг друга, или шутят, стараются так или иначе взбодриться, – говорит Бродски. – «Doors» ничего подобного не делали. Они были серьезны в отношении всего, что они делали. И Джим был самым серьезным из всей четверки.

Глория отсняла всего одну пленку с Джимом. Как только она увидела отпечатки, она отправила их вместе с первым альбомом «Doors» подруге из «Вог». Менее чем через неделю Джима пригласили в студию «Вог», где он сразу направился к вешалке с костюмами с прошлых съемок. Он принялся примерять их и прыгать вокруг.

– Ага, – понимающе вздохнул фотограф, – живчик пожаловал.

Около 1967 г., Нью-Йорк. Фото Глории Стейверс

В октябре «Doors» выступили почти перед пятьюдесятью тысячами человек, а в это время тридцать пять тысяч прошли маршем к Пентагону. «Elektra» объявила, что у нее есть заявки на пять тысяч копий второго альбома. Пять американских морских пехотинцев были убиты и тридцать ранены во Вьетнаме под бомбами, сброшенными по ошибке с самолетов ВВС США. Джон Уэйн начал снимать фильм «Зеленые береты». В Сан-Франциско прошел парад в ознаменование «Смерти хиппи и рождения свободного человека», а Джоан Баез, ее сестра Мими Фарина и их мать были арестованы за проведение демонстрации на призывном пункте в Окленде. Песня «Люди кажутся странными» появилась в национальной лучшей двадцатке, и одновременно увидела свет другая запись: менеджер рекламной фирмы, мужчина средних лет по имени Виктор Лунберг, зачитал «Открытое письмо моему сыну-подростку» под музыкальное сопровождение «Боевого гимна республики»[33]. Вот его заключительные строчки:

«Если ты не испытываешь благодарности к стране, которая дала твоему отцу возможность содержать семью, которая дала тебе все то, что у тебя есть, и ты не имеешь достаточно гордости, чтобы бороться за сохранение этого порядка, тогда я вынужден признать за собой вину в твоей неспособности увидеть истинное значение нашего права первородства. И я хотел бы напомнить тебе, что твоя мама будет любить тебя во что бы то ни стало, потому что она женщина. И я буду любить тебя, сынок, но я также люблю нашу страну и принципы, которые мы отстаиваем. И если ты решил сжечь повестку в армию, тогда сожги сразу и свидетельство о рождении. С этого момента у меня больше нет сына».

Границы были четко обозначены. В 1967-м это было противостояние: мы и они. В октябре Джим начал писать свои самые воинственные песни.

Первая из них была названа как почитаемый национальный памятник, «Неизвестный солдат», и возникла между делом, совсем как ранние песни «Doors», которые создавались прямо на сцене клубов «Whiskey a Go Go» и «Ундина». За два-три месяца она превратилась в один из лучших театральных номеров группы.

Неожиданно погребальная песнь превращалась в гимн. Джон и Робби присоединялись к Рэю в ритме, который был одновременно по-военному размеренным и карнавальным.

Джим, Рэй и Робби начинали маршировать в унисон, а Робби поддерживал ритм на военном барабане. Рэй задавал счет.

Марш прекращался, и Джим принимал измученную позу заключенного, которого привели на расстрел. Наступала секунда тишины, во время которой все взгляды были устремлены на Джима: напряженные руки за спиной, высоко поднятая голова, гордо выставленный подбородок.

Следовала долгая барабанная дробь, после чего Джон обычно ломал барабанную палочку ударом о край барабана, имитируя выстрел. Одновременно с этим Джим резко складывался пополам и, обмякнув, валился на пол. Наступала еще более долгая тишина, затем звучал таинственный орган Рэя, и слышался печальный голос лежащего на сцене бесформенной грудой тела:

И снова начиналась бравурная музыка. Джим подскакивал и, весело танцуя, кричал:

Вторая антивоенная песня Джима была написана в то же время (поначалу она казалась самой воинственной из его песен), и практически все неверно ее поняли, потому что слушали только первые две строфы.

Песня была названа по первой строчке, «Пять к одному», – Джим так и не объяснил, что это была за статистика. Согласно теории Пола Ротшильда, «пять к одному – это то же самое, что один из шести, примерное соотношение чернокожего и белого населения США, и один из пяти, насколько я помню, – число наркоманов в Лос-Анджелесе», – говорил Джим. Но каждый раз, когда ему задавали вопрос об этой песне, он отвечал, что не считает ее политической.

Если прослушать песню целиком, она кажется пародией на всю ту наивную революционную риторику, что можно было услышать на улицах и прочитать в андеграундной прессе в конце шестидесятых. В пользу такой интерпретации говорит последний куплет, на который слушатели «Doors» обращали мало внимания. В этой строфе Джим обращался к молодым людям из своей публики, тем все растущим ордам «хиппи – детей цветов», которые попрошайничали на улицах вокруг концертных залов.

Нельзя сказать, что Джим совсем повернулся спиной к «поколению любви», из которого выросла и его группа.

– Мы все искренне верили в это, – говорит Рэй. – Когда мы играли в «Whiskey a Go Go», нам казалось: вот мы, блин, такие крутые, что скоро вся страна будет наша, мы ее на фиг перевернем и построим идеальное общество.

Джим сам сказал в 1969 году:

– В глазах истории это, скорее всего, будет похоже на период трубадуров во Франции. Я уверен, что это будет выглядеть невероятно романтичным. Думаю, мы будем казаться людям будущего очень хорошими, потому что происходило столько изменений, и мы творили все это с большим вкусом. – Далее он назвал все происходящее духовным и культурным ренессансом, «как тот, что произошел в Европе после эпидемии чумы, унесшей половину населения. Люди танцевали, они ярко одевались. Словно наступила невероятная весна».

Насколько близки были Джиму чувства его юных фанов, настолько же он не сходился с ними по многим вопросам. В отличие от типичного «хиппи», Джим считал астрологию лженаукой, отрицал концепцию абсолютно развитой личности и с явной неприязнью относился к вегетарианству из-за религиозного пыла, которым зачастую сопровождался отказ от употребления мяса. По его словам, это была догма, а в ней он не видел смысла.

Образование, интеллект и происхождение еще сильнее отделяли Джима от многих его фанатов. Он закончил, а не бросил университет, запоем читал книги, проявляя в их подборе крайне католический вкус, и его никак нельзя было назвать «нелинейным», «родоплеменным» человеком эпохи постписьменности Маршалла Маклюэна. Нравилось это Джиму или нет, но он являлся отпрыском южной семьи верхушки среднего класса: привлекательным, целеустремленным и во многих политических вопросах – консервативным. Например, он относился к большинству живущих на пособие людей как к патлатым попрошайкам, которых он раскритиковал в песне «Пять к одному».

Еще одной стеной между Джимом и его аудиторией был его отказ от психоделиков в пользу алкоголя. Его попойки приобретали уже эпический размах.

У Эшера Дэнна была теория: если они с Джимом как следует пили-гуляли всю ночь перед важным концертом, Джим избывал свою жажду спиртного и на следующий день был относительно трезвым. Эта теория показала свою полную несостоятельность в один прекрасный ноябрьский вечер, когда «Doors» выступали для Билла Грэхэма в заведении «Winterland» в Сан-Франциско. Джим пил с Эшем в баре отеля с трех до восьми, выпив десять-двенадцать порций спиртного. Затем к ним присоединился Тодд Шиффман, после чего все сели в машину и помчались по Филлмор-авеню. Во время поездки Джим разразился потоком брани.

– Думаешь, его можно выпустить на сцену? – поинтересовался Тодд.

– Конечно, – ответил Эшер Дэнн. – Когда он накачивается, у него получаются самые лучшие шоу.

Это было правдой лишь отчасти: пьяный Джим выступал со своими лучшими шоу… а также с худшими.

Лимузин остановился. К нему подскочил Билл Грэхэм:

– Где тебя черти носили, бляха-муха! – заорал он.

– Билл, мы же приехали, – ответил Эшер, такой же пьяный, как и Джим. – Мы не опоздали на выступление.

Грэхэм с каменным лицом продолжал орать:

– Согласно контракту группа должна была приехать сюда час назад! А это значит – все четыре участника группы! Включая Джима Моррисона! – Грэхэм направил на Джима свой палец: – Он что, набухался?

С того самого момента, как Джим появился на сцене, начался хаос. Публика, в экстазе от музыки и наркотиков, боготворила Джима. А он метался по сцене, повергая в отчаяние осветителя на балконе. Джим ходил по краю высокой рампы, свешиваясь над осветительными приборами в оркестровой яме, размахивал микрофоном как лассо, со свистом крутил его над головами слушателей. Кому-то из стоящих ближе к сцене неслабо попало.

Билл Грэхэм выскочил из своего кабинета на втором этаже в зрительный зал и стал проталкиваться сквозь толпу. Он размахивал руками, привлекая внимание Джима. Джим продолжал вертеть микрофоном с закрытыми глазами под грохочущую музыку. Наконец Джим отпустил микрофон, и тот полетел в Грэхэма как снаряд, ударил его в лоб и повалил на пол.

В гримерке после концерта Джим принялся спорить с Эшером, что тот не посмеет его ударить, но Эшер прекратил спор, мигом отправив Джима в нокаут.

В ноябре «Doors» стал появляться на полосах лучших изданий и списка «А»: «Ньюсуик», «Тайм», «Нью-Йорк таймс», «Вог». И это были не просто упоминания о группе или обязательные обзоры дисков – сливки журналистского сообщества пытались разобраться в этом феномене и дать определение «Doors».

В любимой кожаной шляпе и с редкой улыбкой. Фото Пола Феррары

Шестого ноября «Ньюсуик» писал: «Вращающиеся Двери распахнуты: Холодная сталь, странные резкие звуки, мир Хэллоуина и запретный плод». 15-го «Вог» напечатал фотографию голого по пояс Джима, с серебряным индейским ремнем кончо вокруг шеи – в качестве иллюстрации к статье профессора-искусствоведа, который пояснял американскому среднему классу, что Джим «задевает людей за живое. Его песни мрачные, пропитанные фрейдистским символизмом, поэтичные, но не милые, переполненные образами секса, смерти и трансцендентности…

Джим Моррисон пишет так, словно Эдгар Аллан По возродился в облике хиппи». Двадцатого «Тайм» перепечатал выдержку из биографии Джима, написанной для «Electra»: «Мне интересны в первую очередь бунт, беспорядок, хаос», затем описал его музыку как поиск, который «приводит „Doors“ не только к таким популярным ориентирам молодой ищущей души, как отчужденность или секс, но в царство символизма бессознательного – в зловещие ночные миры, заполненные пульсирующими ритмами, вызывающими дрожь металлическими нотами, тревожными образами». На фотографии, сделанной за кулисами, Джим стоял в черной коже, обмякнув, словно под действием наркотиков, спрятав лицо от камеры.

«На самом деле у нас не было общепризнанного мужского секс-символа с тех пор, как не стало Джеймса Дина, а Марло Брандо отрастил брюшко, – писал Говард Смит, ведущий модной колонки в „Вилледж войс“. – Дилан скорее привлекает своим интеллектом, a „Beatles“ всегда были слишком милыми, чтобы быть по-настоящему сексуальными. И вот появился Джим Моррисон из „Doors“. Если мне не изменяет чутье, он надолго станет сильнейшим объектом массового либидо».

Свое предсказание Смит подкрепил фотографией, сделанной Джоэлом Бродски, которую потом в «Elektra» стали называть «Фото молодого льва». Это был поясной портрет Джима: обнаженная грудь и одна тонкая нить бус Глории Стейверс, подбородок Стива Каньона[34], чувственные приоткрытые губы, обжигающий взгляд, короткие бачки, подчеркивающие высокие скулы, прическа а-ля Александр Македонский.

Портрет для журнала «16». Фото Глории Стейверс

Даже более циничные критики признавали, что Джим Моррисон – колоссальная фигура, супермен от культуры, способный стать для молоденьких девушек и многих мужчин предметом обожания, а для интеллектуалов – источником мудрости. Интеллигентный нью-йоркский критик Альберт Гольдман назвал Джима «вышедшим из прибоя Дионисом» и «хипповым Адонисом», а Дигби Диль, который вскоре станет книжным обозревателем «Лос-Анджелес таймс», для описания Джима использовал выражение Нормана О. Брауна «полиморфная извращенная инфантильная сексуальность».

Во время следующего приезда «Doors» в Нью-Йорк Джим, пьянющий, с бешеными глазами, в полночь завалился в бутик в Нижнем Ист-Сайде, где они с Памелой заказывали себе несколько пар брюк-клеш у старинной подруги. Трина Роббинс жила в комнате в магазине, и, когда Джим постучался в окно, она проснулась и пустила его внутрь. «Он ничего не сказал. Он просто вошел, разделся и стоял, голый, не двигаясь. Знаете, он был так прекрасен. Казалось, он немного смущен, но потом он спросил меня, собираюсь я раздеваться или нет».

Джим часто виделся с Глорией Стейверс, экс-моделью лет тридцати с хрупкой внешностью и мягким сердцем. Она была редактором журнала для хиппующих подростков, «16». Рэй, Джон и Робби при первой же встрече с Глорией предупредили ее насчет Джима, рассказав ей, как Джим ночью залил студию пеной из огнетушителя.

– Ты с ним осторожнее, – сказал Робби, когда Глория попросила Джима встать к стене, чтобы сфотографировать его. – Он сейчас сделает, как ты скажешь, и в следующий раз сделает, как ты скажешь, но потом возьмет и выкинет что-нибудь дикое и жуткое. – Слова Робби звучали так, словно он говорил о любимом брате, страдающем припадками. Предупреждение было добрым и честным.

Джим в квартире Глории Стейверс, Нью-Йорк, 1967 г. Фото Глории Стейверс

«Коллективный разум» все еще работал. Когда Глория сказала Джиму, что собирается написать о нем и фотографировать именно его, а не всю группу, Джим забеспокоился, что ребята могут обидеться из-за такого пренебрежения ими, и лично проверил, чтобы этот момент был учтен со всей деликатностью. Когда менеджеры группы намекнули Джиму, что он станет большей звездой, если уйдет из группы, и будет намного богаче, если ему будут аккомпанировать наемные музыканты, а не полноправные партнеры, Джим пообещал подумать над этим, а сам немедленно рассказал об этом Рэю, Робби и Джону, и они вместе решили сменить менеджеров. Джим говорил Глории:

– Я могу просто посмотреть на Рэя и понять, когда я зашел слишком далеко.

Когда Глория передала эти слова Рэю, тот подтвердил: «Да, я его очень люблю».

Во время выступлений «коллективный разум» достигал своего пика.

– Понимаете, – говорит Рэй, – когда сибирский шаман готовится войти в транс, все местные жители собираются вокруг и начинают колотить в трещотки, дуть в свистки и играть на всех возможных инструментах, чтобы проводить его. Этот ритм все звучит, звучит и звучит. Иногда обряды тянутся часами. Именно так проходили концерты «Doors». Наши выступления длились недолго, но я думаю, что наши эксперименты с наркотиками помогали нам достичь нужного эффекта значительно скорее. Мы знали симптомы этого состояния и поэтому могли попытаться приблизить его. Словно Джим был электрическим шаманом, а мы – музыкальным сопровождением его обряда.

Иногда у Джима не получалось войти в это состояние, но группа обеспечивала нужный музыкальный фон, который мало-помалу овладевал им. Господи, да я мог устроить ему электрический шок при помощи своего органа. Иногда помогал барабанный ритм. Вы можете заметить, что время от времени – дерг! – я мог взять аккорд и заставить его вздрогнуть. И он снова «улетал». Иногда он был просто невероятен. Просто восхитителен. И публика тоже это чувствовала!

Полиция тоже почувствовала это 9 декабря 1968 года. На следующий день после двадцать четвертого дня рождения Джима «Doors» находились в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Джим за кулисами о чем-то болтал с девчонкой в мини-юбке. По коридору неспешно прогуливались копы. Рабочие тащили на сцену усилители. Поклонники вроде этой девчонки находились у Джима повсюду. До выступления «Doors» оставалось тридцать минут.

– Здесь нам не поговорить, – сказал Джим подруге. – Давай найдем место потише.

Девушка молча кивнула и пошла вслед за Джимом, который открыл дверь в душевую, заглянул туда и вошел внутрь.

Пару минут спустя они уже обнимались.

Дверь распахнулась, и вошел коп:

– Эй, ребятишки! А ну вон отсюда! Посторонним здесь не место!

Джим посмотрел на копа:

– Ты кто такой?

– Я говорю, пошли вон отсюда! Давай, пошевеливайся!

– Отсоси-ка. – Джим приставил к промежности сложенную трубочкой ладонь.

Коп потянулся к баллончику со слезоточивым газом на поясе.

– Последнее предупреждение, – сказал он. – Последний шанс.

– Последний шанс отсосать, – парировал Джим.

Коп рванул вперед, девчонка убежала, а Джим получил едкой химической струей в лицо.

Зажмурившись, он бросился мимо копа в коридор с криками: «Мне выжгли глаза! Долбаный засранец!» Вокруг Джима собралась толпа, и по тому, как заботливо Джиму оказывали помощь, коп понял, что совершил ошибку.

Примчался Бил Сиддонс, гастрольный менеджер группы, и они вместе с полицейским отвели Джима к умывальнику, где промыли ему глаза водой. Коп принес свои извинения, и через несколько минут начался концерт.

Во время концерта студенты часто аплодировали, и многие из них кричали вместе с ним «Мы хотим этот мир, и хотим его… сейчас!» Когда Моррисон с презрением плевал в зал или швырял микрофонную стойку, слышались одобрительные возгласы. Во время проигрыша в песне «Человек черного хода» Джим начал говорить:

– Хочу рассказать вам об одном случае, который произошел со мной пару минут назад вот прям здесь, в Нью-Хейвене. Это ведь Нью-Хейвен, а? Нью-Хейвен, штат Коннектикут, Соединенные Штаты Америки?

Весь зал застыл, пока Джим рассказывал подробности сегодняшнего инцидента: как он обедал и выпивал, как затеял разговор о религии с официанткой, как встретился с девушкой у своей гримерки. Рассказал, как они мирно беседовали. На фоне музыки «Человека черного хода» этот спонтанный речитатив был просто гипнотическим.

– И нам захотелось ненадолго уединиться… Поэтому мы пошли в душевую. Знаете, мы не делали ничего такого. Просто стояли и болтали… И тут вваливается этот человечек, такой маленький человечек в синей рубашечке и синей фуражке…

Джим на концерте в «Fillmore East»

Перед сценой выстроились в ряд копы, стоя лицом в зал, как на любом рок-концерте, чтобы сдерживать толпу подростков с фотоаппаратами-«мыльницами». Но когда Джим начал свой рассказ, некоторые полицейские повернулись.

– «А шо вы тут делаете?» – сказал Джим, повторяя слова копа в душевой. – «Ниче». Но он не ушел. Он все стоял, затем достал из-за спины какой-то черный баллончик. Типа пены для бритья. Затем он брызнул мне чем-то в глаза.

Теперь почти все копы смотрели на Джима. Он говорил с южным деревенским акцентом, чтобы выставить идиотом «человечка в синей рубашечке». Из зала донесся хохот, и адресован он был защитникам порядка.

– Весь мир ненавидит меня! – крикнул Джим. – Этот сраный мир… никто меня не любит. Весь сраный мир ненавидит меня. – Зал был потрясен.

Джим дал группе отмашку, и грянули финальные аккорды песни: «О да, я человек черного хода…»

Неожиданно загорелся свет. Робби подошел к Джиму и шепнул ему на ухо:

– Мне кажется, копы офигенно разозлились.

Джим спросил у публики, хотят ли они слушать музыку дальше, и, когда в ответ грянуло шумное «да», Джим заорал:

– Ну что ж, тогда вырубите свет! Вырубите свет!

Но свет все не гас, и лейтенант полиции, начальник полицейского департамента города Нью-Хейвена, вышел на сцену и сообщил Джиму, что тот арестован.

Джим резко обернулся к копу, явно бросая ему вызов: широко расставил ноги, обтянутые кожей, и взмахнул длинными волнистыми волосами, спутанными и влажными. Он сунул микрофон под нос копу.

– Ну что, свинья, – сказал Джим, и в его голосе смешались школьная бравада и взрослое неприятие власти, – валяй, говори, че у тебя там!

На сцену вышел второй коп, и они вдвоем взяли Джима под руки и увели за кулисы. Они отволокли его вниз по лестнице, вытолкнули на стоянку, поставили рядом с патрульной машиной, сфотографировали, повалили на землю, побили, кинули в машину и отвезли в участок, где предъявили ему обвинение в «непристойном и аморальном поведении», нарушении общественного порядка и сопротивлении при аресте.

Копы также арестовали журналиста «Вилледж войс» и фотографа «Лайф», обеспечив, сами того не желая, максимальную рекламу Джиму.

Несколько дней спустя Джим сидел на полу в офисе «Doors» и перебирал горы писем от фанатов, подшивку газет и журналов за последние недели и свежую подборку вырезок от рекламного агента «Doors». Джим развернул статью, написанную кинокритиком «Лос-Анджелес фри пресс».

– Эй, парни, – сказал он через минуту, – кто-нить читал, что о нас написал Джин Янгблад?

Все вопросительно посмотрели на Джима. Он самодовольно ухмылялся.

– Он говорит, я цитирую: «„Beatles“ и „Stones“ надо слушать, чтобы крышу снесло, а „Doors“ – потом, когда от рассудка совсем ничего не осталось».

Джим выпрямился и читал словно диктор по бумажке:

– Послушайте, что он пишет о музыке:

«Музыка „Doors“ – это музыка грубой силы. Это не подделка. Она стремится постичь скрытые истины. Она авангардна по содержанию, если не по технике: она говорит о сумасшествии, которое живет внутри нас, о порочности и мечтах, но говорит об этом, используя относительно традиционные музыкальные термины. Эти сила и красота – пугают.

Музыка „Doors“ скорее сюрреалистична, чем психоделична. Это скорее боль, чем кислота. Это больше чем рок, это ритуал – ритуал психосексуального экзорцизма. „Doors“ – волшебники поп-культуры. Моррисон – ангел, ангел-разрушитель».

Джон Денсмор взял вырезку из рук Джима и посмотрел на нее.

– Слышьте, – воскликнул он, – да тут в первом абзаце говорится, что он трахался, и, когда он кончил, мы играли «Лошадиные широты».

Все собрались вокруг Джона и стали читать статью.

– Вы только посмотрите, – ухмыльнулся Билл Сиддонс. Он пишет: «„Doors“ может дать мгновенное прозрение через секс».

Все дружно расхохотались и минут десять обменивались шутками на эту тему. Несколько месяцев подряд Джим утверждал, что Янгблад был первым, кто по-настоящему понял его мысли.

Затем, перед самым Рождеством, в день перед первым концертом «Doors» в «Shrine», Рэй и Дороти спросили Джима с Памелой, не станут ли те свидетелями на их свадьбе.

– Отпад! Когда, Рэй?

– Сегодня вечером, в мэрии.

Тем вечером Джима пришлось силой стаскивать со сцены, потому что он собрался всю ночь петь баллады для новобрачных.