Шестого декабря Джим позвонил по телефонному номеру, который дал ему Джек Хольцман, и поговорил со звукоинженером, который оборудовал студию «Elektra».

– У меня послезавтра день рождения, – сказал ему Джим, – и мне очень хотелось бы записать немного своих стихов.

Восьмого числа они были в «Village Recorders», в двух кварталах от бара, где Джим выпивал, когда учился в кинематографической школе Калифорнийского университета, – «Lucky U». Перед тем, как прийти в студию, он выпил с Фрэнком и Кэти, Аланом Ронэем и одной молодой шведкой. Когда они добрались до студии, звукоинженер вручил Джиму бутылку ирландского виски на четверть галлона. Джим начал читать и пить.

Как и его «Американская молитва», значительная часть того, что Джим читал в тот вечер, принимало форму мольбы. Четыре часа подряд Джим читал толстую пачку аккуратно отпечатанных листов бумаги, напиваясь все сильнее.

Воодушевленный этой записью, Джим согласился попробовать выступить снова, в Далласе в пятницу одиннадцатого декабря и в Новом Орлеане на следующий день.

Выступление в Далласе прошлом с триумфом. За этот единственный вечер «Doors» и Джим доказали себе и своим недоброжелателям, что они по-прежнему представляют могущественную силу, с которой нужно считаться. На обоих концертах в шеститысячном зале был аншлаг, и после каждого концерта группа дважды выходила на бис. Джим был в хорошем расположении духа, а группа выглядела собранной и сильной. Они впервые выступили перед восхищенной публикой с песней «Верхом на буре». После второго концерта за кулисами четверо музыкантов «Doors» подняли тосты за успешное воссоединение.

Несмотря на это, Новый Орлеан оказался трагедией. Если в Далласе все было хорошо, в Майами – отвратительного Новый Орлеан стал концом. В тот вечер Рэй понял, насколько исчерпаны душевные силы Джима.

– Слушай, это видели все, кто был там. Он утратил всю энергию примерно в середине выступления. Повис на микрофоне, и его силы улетучились. Было буквально видно, как они покидают его. Он был истощен.

Словно бросая вызов своей слабости, Джим поднял микрофонную стойку и несколько раз стукнул ею по сцене, снова и снова, пока наконец не послышался звук треснувшей доски. Он бросил стойку в ошеломленную аудиторию, повернулся, повалился на барабанную установку, сел и замер. «Doors» больше никогда не появлялись на публике вчетвером.

В Лос-Анджелесе в жизни Джима наступило просветление, когда из Парижа вернулась Памела. Она даже обрадовалась тому, что у Джима в ее отсутствие немного поехала крыша, но сама призналась друзьям, что и у нее дела шли не лучшим образом. Она говорила, что рада вернуться на Нортон-авеню, пусть даже Джим все еще оставался в «Шато». Он отвечал, что ему нужно место для деловых встреч. Памела знала, что очень скоро Джим вернется к ней в постель и за стол.

Когда Джим шаркающей походкой вошел в офис «Doors» за несколько дней до Рождества, Кэти Лишандро, жена Фрэнка и секретарь «Doors», сказала, что на столе его ждет записка.

И в самом деле она была там.

«Я в городе, – говорилось в ней. – Позвони мне. Патриция». Записка была приколота к столу кинжалом.

Джим не видел Патрицию Кеннели со времен Майами и не приехал поддержать ее во время аборта. Она оставила номер телефона Дианы Гардинер, бывшего рекламного агента Джима. Джим узнал этот номер, потому что Памела жила этажом выше Дианы и, не имея собственного телефона, пользовалась телефоном Дианы. Сейчас у Дианы остановилась Патриция.

Джим позвонил через полчаса. «Doors» решили записывать новый альбом в репетиционной комнате под офисом, и Джим пригласил Патрицию прийти, пока он закончит песню. Она отказалась под тем предлогом, что сессии записи заставляют ее скучать… почему бы ему не зайти к ней? Джим согласился, но не пришел.

Через четыре дня, на Рождество, Патриция сняла трубку телефона Дианы и услышала, что кто-то звонит Памеле. Патриция решила пойти наверх и позвать Памелу. Она достаточно долго избегала общения с Памелой, хотя вскользь встречалась с ней на вечеринке в отеле «Хилтон» в Нью-Йорке. Теперь же, когда Памела пообщалась по телефону, они стали разговаривать. Памела была уже очень обдолбана транквилизаторами, поэтому Патриция выкурила за компанию такое количество травы, которого хватило бы на пять-шесть человек. Они пили вино и говорили почти три часа. Не было ни неприязни, ни вражды.

Памела поведала Патриции, что они с Джимом на самом деле не женаты – в этом она признавалась крайне редко, разве что близким друзьям, и называла себя миссис Моррисон, даже когда звонила в офис «Doors». Патриция рассказала Памеле про аборт, но не упомянула о свадьбе по викканскому обряду.

– Ух ты, здорово, – воскликнула Памела. Затем сделала паузу. – Но было бы даже еще лучше, если бы ты могла любила Джима настолько, чтобы родить ребенка.

Патриция возразила:

– Я склонна думать, что любила Джима, любила себя и любила этого ребенка достаточно сильно, чтобы не иметь его.

– Ага, но если бы ты родила ребенка, ты могла бы все бросить и жить в деревне. Конечно, Джим никогда бы не посылал тебе никаких денег, потому таким образом он…

Послышался лай собаки Памелы, Сэйджа. Джим возвращался с прогулки. Патриция напряглась, а Памела смертельно побледнела и бросилась за дверь, встретив его потоком слов:

– Джим, Джим, не входи сюда. Не входи сюда. Здесь только Диана…

Пока Джим поднимался по лестнице в квартиру Памелы, он беспрерывно хихикал. Памела вернулась в квартиру Дианы и яростно взглянула на Патрицию:

– Что мне теперь делать? Джим меня прибьет. Он знает, что я была здесь и говорила с тобой, он знает, что это была ты. – Затем она отправилась наверх, вслед за Джимом.

Вскоре Джим спустился вниз один и вел себя с Патрицией с обаянием и изяществом: подливал ей вина, говорил с чувством, сконфуженно кивал, когда она высказала ему упрек, что в Майами он обращался с ней, как с молоденькой фанаткой. Он посетовал, что у него просто были сложные времена, из-за суда и всего прочего.

– Но ты одна-единственная способна все понять, – добавил он. – Ты была там…

К тому времени, когда к ним спустилась Памела, в комнате было полно людей. Диана вернулась домой, приведя с собой гостей. Джим и Патриция сидели на полу, в стельку пьяные, и шумно играли в карточную игру «война». Джим сдал карте и Памеле. Он обыграл обеих девушек раз двадцать подряд.

Через некоторое время Памела попыталась забрать Джима с собой наверх. Он отказался и остался на своем месте. Этот конфликт интересов смутил всех в комнате. В конце концов Диана дала Памеле немного амилнитрата и отвела ее наверх, будто Памела была наполовину другом, наполовину малолеткой, нуждающейся в опеке.

Позже, когда все остальные отправились спать, Джим стал упрашивать Патрицию поехать с ним в «Шато». Потом он передумал и заявил, что слишком пьян, чтобы вести машину, но что он снова любит ее, и предложил спать на полу. Патриция пожала плечами. Они нашли лишнее стеганое одеяло, завернулись в него и уснули посреди комнаты.

В десять утра Памела спустилась вниз и постучала в дверь Дианы. Диана вышла из своей спальни, немного приоткрыла дверь и сказала Памеле:

– Я не собираюсь отрицать, что он здесь.

Памела вошла внутрь и встала над Джимом и Патрицией, которые все еще прижимались друг к другу, обнаженные, под одеялом Дианы. Это напоминало французский фарс – так нелепо, так ужасно и так смешно одновременно, что никто не знал, смеяться, плакать или рвать и метать.

– Я могу сказать тебе только одно, – нараспев произнесла Памела, – и я скажу это перед всеми этими людьми:

Джим, черт тебя побери, ты испортил мне Рождество. Ты портишь мне его каждый год. Ты делаешь это уже четвертый год подряд. Я больше не могу это терпеть!

На лице Джима застыла ухмылка; Патриция, которая сразу поняла, что этот момент – одна из высших точек ее жизни, прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и попыталась быть тактичной:

– Памела, это не то, что ты думаешь, поверь мне…

Тут вступила Диана:

– Памела, все, что тебе нужно, так это несколько витаминных таблеток и апельсиновый сок. Пойдем со мной на кухню.

Памела покорно последовала за ней, а Джим стал натягивать штаны.

– Боже мой, – проворчал он, – когда только закончатся все эти скандалы…

– О, пощади меня, Джим, – взмолилась Патриция, но она смеялась вместе с ним. – Ты хотел, чтобы это случилось. Кто придумал здесь остаться?

– Ага-ага. Ты права – как всегда.

Когда Памела и Диана вернулись с вином, они все вместе уселись на полу, скрестив ноги, и снова напились в стельку.

– Не переживай ты из-за этого, – сказал наконец Джим Памеле, обняв ее за талию. – Это все останется в семье.

В конце концов преданность и терпение Памелы склонили Джима на ее сторону, и большинство ночей в январе и феврале 1971 года он провел в постели Курсон. Казалось, что он наконец-то наслаждается периодом домашнего спокойствия.

Той зимой он работал одновременно над четырьмя большими проектами в четырех интересовавших его жанрах искусства: поэзии, кино, музыке и театре. Во всех этих четырех проектах Джим был не только автором, но также исполнителем. Макс Финк вел переговоры с «Elektra» о небольшом авансе на запись альбома со стихами. Возобновились встречи с Ларри Маркусом, сценаристом, который хотел теперь снять Джима в фильме в Италии. Джим также снова встречался со своим другом, «Филармоническим Фредом» Майроу, чтобы обсудить спектакль, в котором Джим должен был играть военнопленного во Вьетнаме.

Проектом, приносившим наибольшее удовлетворение, был новый альбом «Doors», запись которого проходила у них в офисе и в репетиционной комнате – ее называли «Мастерская „Doors“». Ребята сами продюсировали этот альбом, с помощью своего давнего звукорежиссера Брюса Ботника.

– Наконец-то, – говорил всем Джим, – я делаю блюзовый альбом.

И он был прав. Смелые, сексуальные «Doors» вернулись, с брехтианской колкостью и карнавальным разгулом ранних выступлений группы в клубе «Whiskey».

Фонд борьбы с наркотиками «Сделай это сейчас» всю свою энергию направлял на то, чтобы если не прекратить, то хотя бы снизить тревожно растущие объемы употребления потребления метедрина («спида») в Америке. Для выполнения этой задачи они привлекали различных молодежных лидеров, которые записывали ролики для радио из серии «„Спид“ убивает». Согласились сделать подобные ролики Фрэнк Заппа и еще несколько именитых рокеров. Джим игнорировал просьбы этого фонда несколько месяцев, пока однажды не снял трубку телефона в офисе «Doors» и неожиданно для себя согласился принять сегодня вечером корреспондента, который запишет его речь против наркотиков. Все слышавшие этот разговор немало удивились, когда Джим дал свое согласие.

– Блин, да почему бы и нет? «Спид» запускает червей в уши. Я знаю эту пакость, которая лезет прямо в мозг, – и не хочу, чтобы фаны слушали мою музыку с отравленным сознанием.

Однако все знали, что Джим никогда не позволил бы использовать себя, чтобы влиять на своих поклонников – любым образом, в любое время и в любых целях. Почему же он так резко переменил свое мнение?

– Джим, мне кажется, ты говорил, что хотел заставить фанатов думать своей головой, а? – спросил Денни Салливан. Денни по-прежнему разбирал фанатскую почту Джима и стал неотъемлемым членом коллектива офиса. Джим и раньше рассказывал Денни о вреде сильных наркотиков.

– Говорил, черт побери, но из-за этого дерьма они не могут думать. Вот тебе и весь сраный расклад. И вообще, кто назначил тебя распорядителем моих дел? – Джим шутил, но в то же время он говорил серьезно. «Спид» был убийственной новинкой, и Джим знал это.

Когда наконец приехал представитель фонда «Сделай это сейчас» с магнитофоном, чтобы сделать шестидесятисекундную запись, Джим сел за стол и любезно предложил ему место напротив. Он явно хотелось понравиться репортеру.

На репетиции в студии «Doors» в Западном Голливуде, 1969 г. Фото Джерри Хопкинса

– Ладно, а вот сейчас мы хотим, чтобы вы начали со слов… – суетился взволнованный репортер: – «…Это Джим Моррисон из „Doors“», а потом… м-м-м, просто своими словами скажи им, что «спид» убивает.

Джим немного подумал и кивнул.

– Ладно, работает твоя штука? Проверка, проверка… лучше перемотай его назад и проверь, что все работает.

Не хочется мне разводить всю эту антимонию, а потом выяснить, когда будет слишком поздно, что ты упустил свой единственный шанс.

Репортер перемотал пленку, все проверил и снова перемотал на начало:

– Готовы, Джим?

– Готов.

– Хорошо, теперь поехали.

Джим немного подумал и начал говорить:

– Привет, мелкие засранцы, которые торчат возле радиоприемников вместо того, чтобы делать уроки, это Джим Моррисон из «Doors»…

Представитель фонда «Сделай это сейчас» остановил магнитофон. Джим подмигнул Денни.

– Ты чего творишь? – спросил он репортера. – Я еще не закончил!

– Пожалуйста, Джим, мы сможем все записать за минуту, если вы будете выражаться попроще. Помните, что это запись для средств массовой информации.

Джим внимательно все выслушал и снова кивнул:

– Кажется, понял. Можно пробовать еще разок?

Магнитофон снова включили на запись.

– Привет, ребятки, как делишки? Это ваш старый приятель Джим Моррисон, я пою в группе, которая называется «Doors», наверняка вы о ней где-то слышали. Мы сделали несколько песен, но я никогда не написал ни одной песни под «спидом». Вот, блин, под мухой – это да-а-а…

Начавший раздражаться представитель фонда снова остановил магнитофон:

– Пожалуйста, вы должны понять, что нам нужно. Фрэнк Заппа повеселился во время записи. И вы тоже можете веселиться, но вы должны оставаться серьезными.

Джим вроде как все понял.

– Ладно, все ясно. Врубай свою чертову машинку. Щас все получится. Обещаю… Привет, это Джим Моррисон из «Doors». Я просто хочу вам сказать, что гонять «спид» по вене вредно, поэтому лучше нюхайте его.

Магнитофон снова выключили, а репортер застыл как камень. В комнате воцарилась тишина.

– В чем дело? Все в порядке?

Репортер только покачал головой. Джим встал и положил ему руку на плечо:

– Слышь, чувак, извини, давай, перемотай на начало. Извини, я больше не буду. Сейчас мы для тебя все с первого раза запишем. Честно.

Репортер взглянул на Джима:

– Обещаете?

– Обещаю, – с серьезным видом сказал Джим.

Магнитофон снова был включен на запись.

– Привет, это Джим Моррисон. Не колитесь «спидом». Честное слово, ребята, курите траву.

Репортер поднял глаза:

– Кажется, мы уже приближаемся к цели, Джим, если вы замените последние несколько слов.

– Понял тебя на все сто, – заверил его Джим. – Давай, мотай еще раз.

На этот раз Джим сделал формальное вступление и предупредил, что колоться «спидом» «не очень круто, потому что от ширяния „спидом“ съезжает крыша, а если переширяешься, то крыша уедет навсегда».

Человек из фонда «Сделай это сейчас» окончательно потерял терпение и чуть не плакал. Джим утешал его:

– Ты че, чувак! Слышь, ты извини, я просто пошутил. Щас мы все сделаем как надо, я обещаю.

– Не знаю, Джим, – сокрушался репортер, качая головой. – Я не могу просидеть здесь весь день.

– Давай последний разок, – настаивал Джим.

– Хорошо, но если у вас и на этот раз ничего не получится, то больше пробовать не будем.

– Извини. Это будет идеальный дубль… Знаешь, что такое «дубль»?

Джим аккуратно поднес ко рту микрофон. Он сделал паузу и начал:

– Привет, это Джим Моррисон из «Doors», я хочу сказать вам одну вещь. – Джим улыбнулся репортеру, который с надеждой улыбнулся в ответ. – Не колитесь «спидом». «Спид» убивает. Пожалуйста, не колитесь «спидом», попробуйте транквилизаторы, ага, транквилизаторы, барбы, «колеса», красненькие такие, они гораздо дешевле, и…

Магнитофон все еще крутился, но репортер уже дошел до ручки. Он вскочил, напялил пиджак и, схватив магнитофон, выбежал из офиса. Комната взорвалась от смеха. Джим записал свое обращение так, что его невозможно было отредактировать.

– Че это с ним? – спросил Джим. – Я слышал, Элис Купер сказал, что если поймает за руку кого-нибудь со шприцом «спида», то придет к нему домой и повесит его щенков. Я ничего подобного не говорил.

Фонд «Сделай это сейчас» так никогда и не записал речь Джима Моррисона против наркотиков.

Джим достаточно долго не встречался с местными журналистами. И еще дольше не давал эксклюзивных интервью.

Джиму нравилась «Лос-Анджелес фри пресс» за ее взгляды, направленные против истэблишмента. Так как он считал, что газета была «частью повседневной жизни каждого», он уделил музыкальному обозревателю газеты Бобу Корушу достаточно времени для хорошего интервью и еще раз показал себя вдумчивым собеседником. Когда Джима спросили о бунтах на ранних концертах «Doors», он ответил, что рок-концерты тогда были формой «человеческой толпы, призванной сообщить о неудобствах перенаселенности», совсем как роение среди насекомых и сбивание в стаи некоторых видов животных. «Я еще не до конца это проработал, – искренне признался он, – но думаю, что-то в этом есть». Некоторые из его ответов содержали афоризмы: «Мне кажется, что в искусстве, и особенно в кино, люди пытаются обосновать свое существование», – или о Чарли Мэнсоне: суд над ним был «способом общества ассимилировать ужасное событие».

Тема выпивки была затронута случайно, когда Джим сказал, что он пропустил много хорошей музыки с тех пор, как его с Бейбом перестали пускать в «Troubadour». Журналист поинтересовался, почему. Джим сделал паузу, вскинул голову и провел кончиками пальцев по своим густым усам.

– У меня, хм, был период, когда я много пил, – сказал он наконец. – На меня оказывалось слишком сильное давление, с которым я не мог справиться. – Джим снова сделал паузу. – Кроме того, мне кажется, что пьянство – это способ справиться с жизнью в нашем перенаселенном мире, а еще это последствия скуки. Я знаю людей, которые пьют от скуки. А мне пить нравится. Выпивка расслабляет людей и иногда помогает поддерживать беседу. А еще она… не знаю, иногда бывает вроде азартной игры. Понимаете? Пьешь всю ночь подряд и не знаешь, чем все закончится на следующий день. Может, все будет хорошо, а может, случится катастрофа. Это как игра в кости. Все курят траву. Вы, наверное, ее уже и наркотиком не считаете? А три года назад была эта волна галлюциногенов. Не думаю, что у кого-то хватит сил постоянно отправляться в такие путешествия. Потом переходишь на наркотики, и алкоголь – один из них. Вместо того чтобы пытаться больше думать, ты пытаешься убить мысли… алкоголем, героином и транквилизаторами. Это же болеутоляющие средства. Думаю, именно так люди на них подсаживаются.

Джим описывал американское общество начала семидесятых, но, возможно, он говорил и про себя с Памелой. До сих пор ей удавалось скрывать он него свои эпизодические приемы героина, но он знал, что ее можно назвать «подсевшей на транквилизаторы», практически так же, как он почти по всем параметрам подпадал под определение алкоголика. Хотя Джим заверил «Фри пресс», что его запойные дни уже позади, окружавших его людей поражало количество алкоголя, которое он поглощал.

Джим закончил свою тираду о пьянстве даже еще проще, чем начал.

– Мне нравится алкоголь, – сказал он, – потому что это традиционная штука, а еще я ненавижу хвастаться сексуальными победами. Понимаете? Я терпеть не могу все эти сальные намеки на то, сколько девчонок у меня было, поэтому я никогда этим не занимаюсь. Вот поэтому мне нравится алкоголь. Я могу заскочить в любой магазинчик на углу и купить все, что хочу.

И в самом деле, когда все шло так прекрасно, Джим пил не для того, чтобы избавиться от скуки. Как в юности, он пил по-черному. Пил, чтобы напиться.

Однажды он явился в бутик к Памеле, распевая во все горло «Человек черного хода» в компании двух новоприобретенных собутыльников; он взглянул на Денни, который помогал в магазине Джуди, сестре Памелы.

– Продай этим джентльменам какую-нибудь одежду, – заплетающимся языком пробормотал он. Потом повернулся к ним: – Чего желаете? У нас есть отличные ткани и несколько превосходных костюмов, скроенных и пошитых на нашей собственной фабрике гномов в Швейцарии. Их проворные ручки и зоркие глазки создают великолепные вещи, можете не сомневаться.

Вдруг Джим повалился на стул, уронил голову на грудь и захрапел.

Когда Джим проснулся, его друзья уже ушли, зато пришла старшая сестра Денни. Денни представил ее Джиму.

– Твоя сеструха? – переспросил Джим. – Ты никогда не грил мне, что у тя есть такая сестра. Ого-гоооооо-ооооооо! Ты глянь, какие сиськи!

В этот момент в бутик вошла пышная матрона лет пятидесяти. Восприняв восклицание Джима на свой счет, она бросилась на него со своей дамской сумочкой и стала гонять его вокруг прилавка с ювелирными изделиями, отстав только после того, как дала ему две-три затрещины.

– О боже, – простонал Джим, когда инцидент был исчерпан. – Не припомню такой тренировки с тех пор, как отец гонялся за мной по кухне с бейсбольной битой.

В другой раз Джим завалился в магазин, налетел на стойку с рубашками, повалил ее и сам рухнул сверху. В этот раз здесь оказалась Памела, которая просто взорвалась:

– О боже мой, что за херня! Он же пьян! Черт тебя побери, Джим Моррисон, сукин ты сын!

– Пьян? – сказал Джим, медленно поднимаясь и невинно улыбаясь. – Только не я, мэм. Я споткнулся. Это вышло случайно.

Вскоре в магазин зашел Бейб и увел Джима выпивать в «Palms».

В тот вечер в «Шато Мармон» Джим опять выкинул трюк Тарзана. Он залез на крышу и попытался по водосточной трубе забраться в окно своей спальни.

– Единственное, почему он не разбился насмерть, – говорит Бейб, – это то, что он упал на крышу сарая, пристроенного к задней стене коттеджа. Старик, это нужно было видеть.

Джиму было без разницы, что пить: один день – коктейли с джином, на второй – запивать виски пивом, на третий – «Черный русский», на четвертый – неразбавленную текилу, потом – «Сингапур» или какой-нибудь другой «тропический» напиток с фруктами, когда он был голоден. Только конечный результат был неизменным: сильнейшее опьянение.

Не замедлили сказаться проблемы со здоровьем. Начав с нескольких сигарет, которые Джим «стрелял» на своих концертах, он дошел до трех пачек «Мальборо» в день. Его стал мучить резкий кашель. Как он сказал Робби, однажды у него был кашель с кровью.

В его голосе по-прежнему оставалось много характерной грубовато-хриплой сексуальности, но тембр был непоправимо испорчен. Когда Джек Хольцман услышал первые рабочие записи «Женщины из Лос-Анджелеса», он подумал: «Это последний альбом Джима как вокалиста».

Моррисон располнел и весил 175 фунтов – на 40 больше, чем в то время, когда первые рекламные фотографии концентрировались на его поджаром торсе. Он плохо питался, получая основную долю калорий из спиртного. Теперь у него было обрюзгшее тело алкоголика.

В декабре Майкл Макклюр завязал с пьянством и написал Джиму письмо с предложением тоже попробовать бросить пить. Джим так и не ответил. Когда он пригласил на обед Майкла и его агента, Сильву Романо, Сильва предложила поиграть в игру.

– Я думаю, – пояснила она, – мы все согласимся с тем, что независимо от того, сколько нам лет по календарю, глубоко-глубоко внутри мы ощущаем определенный возраст и полагаем, что все люди видят нас именно такими.

Майкл заявил, что он перешел порог одиннадцати лет.

Сильва призналась, что всегда втайне считала себя девятнадцатилетней.

Джим, который всего несколько недель назад отпраздновал свой двадцать седьмой день рождения, мрачно произнес, что чувствует себя на сорок семь лет.

На первой неделе января 1971 года Джим сидел у себя за столом и читал «Роллинг стоун». Он с удивлением обнаружил, что одному из самых влиятельных критиков журнала понравился последний альбом «Doors» «13».

Этажом ниже остальные ребята из «Doors» продолжали запись. Там были и басист Элвиса Пресли Джерри Шефф, и ритм-гитарист Марк Бенно. Джим убивал время в ожидании момента, когда ему нужно будет петь. Для этой песни он собирался использовать в качестве акустического помещения крошечную ванную. В большинстве других песен Джим пел «живьем» вместе с остальными. Все шло довольно легко. Через десять дней все уже будет записано, и только в двух из девяти песен (десятой стала «L'America», записанная несколько месяцев назад для «Забриски Пойнт») вокал Джима пришлось записывать заново.

Материал был хорошим и разнообразным и предоставлял всем членам группы равную возможность проявить себя. Джим решил спеть один из блюзов Джона Ли Хукера, песню из раннего репертуара «Doors», «Ползущая королевская змея». В другом, оригинальном блюзе «Машины шуршат под моим окном» Робби сыграл отчетливую гитарную линию в стиле Джимми Рида, а Джим перенял вокал из черных блюзов и в конце песни изобразил голосом незаурядное соло блюзовой гитары. Странное чувство юмора Рэя нашло свое место в середине «Гиацинтового дома». После того как Джим спел абсурдную строчку «Я вижу, что в ванной чисто», Рэй сыграл отрывок мелодии из Шопена, известной как «До конца времени». Песня «Верхом на буре» получились чистой и джазовой, потусторонней и полной надежды. «Люби ее безумно», песня Робби, которая будет выпущена как первый сингл ровно через год, оказалась карнавально-яркой, напоминающей более ранних, более отвязных и спонтанных, но вполне коммерческих «Doors».

Стихи Джима снова достигли своей пиковой формы, особенно в длинных песнях – «Женщине из Лос-Анджелеса», «Верхом на буре» и в так долго назревавшей «The WASP»:

И позже в той же песне: «Вот что я тебе скажу: никакая высокая награда не сможет утешить нас, если мы сейчас пропустим рассвет».

Каждая из этих песен говорила о все возрастающем желание Джима сбежать. Джим заявлял, что слова «М-р Моджо Райзин» в «Женщине из Лос-Анджелеса» были не только анаграммой его имени, но и именем, которым он будет представляться, когда «рванет в Африку». Никто не воспринял это всерьез.

Название и припев песни «Мне так долго было плохо», «Мне было плохо так чертовски долго / Что сейчас мне вроде как стало лучше» из книги Ричарда Фарины с примерно таким же заголовком и содержало в себе немного откровенного мужского шовинизма:

Это же самое мужское превосходство появилось и в песне Джона Ли Хукера:

Поскольку движение за освобождение женщин начало приковывать к себе все больше внимания, такие пассажи не прошли незамеченными.

По настоянию Денни Джим написал своими крупными, как у ребенка, небрежными каракулями, описание альбома для Дэйва Марша из «Creem», а затем перешел на автобиографические, личные оценки. Он назвал альбом своим видением Лос-Анджелеса как микрокосма Америки. Он написал Дэйву, что изначально приехал в Лос-Анджелес снимать фильмы и музыкой занялся случайно. Он описывал свои многочисленные новые проекты и выдал целое эссе о процессе в Майами. Он закончил письмо такими словами:

Одинокая полная фигура в мятых заношенных куртке и джинсах, с огромной лохматой головой, медленно двигалась по голливудским улицам. День за днем Джим гулял, рассматривая оштукатуренную страну чудес словно в последний раз, затем наконец возвращался в квартиру на Нортон-авеню. Большинство ночей и много дней в январе и в первой половине февраля было проведено «дома» с Памелой: Джим читал, а Памела придумывала новые модели одежды для «Фемиды». Иногда Джим садился на пол рядом с собакой и начинал подвывать:

– М-м-м-м-м-м-ма, х-м-м-м-м-м-м.

Сэйдж отвечал точно в тон:

– М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м.

Джим напевал снова, и Сэйдж брал ноту повыше.

К ним присоединялась Памела, и Джим жаловался, что она все испортила. Иногда они спускались вниз и обсуждали с Дианой Гардинер поездку во Францию. Они наконец-то решились осуществить свои планы: пожить, как изгнанники, в Париже месяцев шесть, а то и больше. Памела была в восторге. Даже Джим вроде бы успокоился.

То, что Джим уехал из Лос-Анджелеса, было неизбежно – как, возможно, и то, что он поехал в Париж. Последний альбом «Doors» был уже почти закончен, и Джим больше ничем не был обязан группе или компании «Electra». Ему не было горько, но он страстно желал сменить направление. И пришел к выводу, что, пока он остается в Калифорнии, те люди и места, в которых он так долго находил поддержку и опору, будут доминирующей силой в его жизни. У Джима не было настоящих врагов – ему пришлось бежать от собственных друзей.

Париж был естественным выбором. Алан Ронэй постоянно говорил об этом городе и каждый год туда ездил. Фред Майроу тоже жил там и поведал Джиму немало романтических историй. Сыграло свою роль и то, что Джим по-прежнему был увлечен Рембо, Селином и Бодлером. Кроме того, Париж служил традиционным выбором американских писателей и влюбленных.

– У него была одна по-настоящему замечательная идея по поводу Парижа, – говорит журналист Салли Стивенсон, который виделся с Джимом перед отъездом. – Он считал, что там он сможет быть самим собой и избавиться от толп людей, которые повсюду следовали за ним и превращали его жизнь в цирк, заставляя его быть другим человеком, которым он не являлся на самом деле.

Ни один из текущих проектов не задерживал Моррисона. «HWY» должен был либо найти дистрибьютора, либо нет, и присутствие Джима в Лос-Анджелесе не имело значения; с этим мог справиться Фрэнк. Выбрать обложку для его сборника стихов в бумажной обложке можно было по почте. Ларри Маркусу, казалось, даже стало легче, когда Джим предложил сделать перерыв на шесть месяцев. Маркус как раз получил заказ на сценарий для Артура Пенна. Альбом со стихами мог подождать, или же его могли закончить остальные музыканты группы без Джима, как они заканчивали без него другие альбомы.

В Париже Джим надеялся более плодотворно писать, и с этими мыслями в голове он позвонил своим литературным агентам, чтобы узнать, не заинтересует ли кого-нибудь из них импрессионистическая автобиография. Те посоветовали ему написать какой-нибудь текст, хотя бы в форме письма, который можно было бы показать издателям.

Джим велел Памеле как можно скорее ехать в Париж и подыскать там жилье.

– Ну давай, Джим! Нельзя же ехать в Париж в таком виде, ты похож на Горного Старика[61].

Диана Гардинер показывала на окладистую бороду Джима. Они с Памелой и Джимом пили вино в квартире Дианы. Памела согласилась, что Джим выглядел бы намного лучше без столь пышной растительности.

– Нет, – сказал Джим, – я, кхм… не хочу этого делать. Так я себя лучше чувствую. – Он откинулся на спинку стула.

– Что ж, – ответила Диана, – Памела так не думает, и если ты не доверяешь мнению Памелы, то кому ты можешь доверять?

– В конце концов он сел на мой обеденный стол, – говорит сегодня Диана, – и Памела постригла ему бороду и усы, так что он стал настоящим франтом.

В последние дни перед отъездом Памелы они посетили ее родной город Вид, проехав с Сейджем в «мерседесе» восемьсот миль на север к родителям Памелы в Ориндж, где оставили своего пса. Четырнадцатого февраля Джим отвез Памелу в аэропорт. На следующий день в холодном, дождливом Париже она остановилась в отеле «Георг V», в том самом, который Джима как-то назвал «борделем с красным плюшем».

– Теперь ты можешь прийти, – сказала в телефонную трубку Диана. – Она уехала.

Диана разговаривала с Патрицией Кеннели, которая приехала в Лос-Анджелес две недели назад и мельком встретилась с Джимом. Сейчас она жила в доме подруги. Диана сказала ей, что Джим ожидает звонка Памелы, чтобы присоединиться к ней в Париже, – так почему бы Патриции не навестить Джима?

– Знаешь, – сказала Диана, когда Патриция приехала и они откупорили бутылку вина, – наша дорогая подруга Грейс Спик[62] утверждает, что нельзя замыкаться на одном человеке. Просто воспринимай Джима как Жюстину в мужском обличье.

Несколько минут спустя приехал Джим и поднялся в квартиру Памелы. Всю мебель сдали на хранение, кроме матраса, битком набитого книжного шкафа, телевизора, стеклянного столика и большого пурпурного кресла, в котором Джим обычно читал. Патриция подождала пару минут, прежде чем постучать в дверь. Когда Джим впустил Патрицию, она сказала:

– У нас тут есть бутылка вина, но я не могу ее открыть, и я подумала, что, может быть, ты…

Джим обнял ее, и она осталась у него на неделю.

Патриция вспоминает последний день:

– Это был сущий ад. Все началось в четыре часа в каком-то баре, в компании студенток, сверкавших всеми своими голыми прелестями. Мы выпили столько порций текилы и пива, что каждую третью бармен наливал нам бесплатно. Последняя, которую я помню, была четырнадцатой. Затем мы поехали на запись с Джимом и подругой, у которой я жила, и та начала заигрывать с Джимом. Я возмутилась: «Когда я уеду домой, делай что хочешь, но будь так любезна дождаться этого».

Джим был абсолютно полигамным человеком, а подруга отличалась сексапильностью, так что ей было нетрудно его соблазнить. Они находились в «Poppy Studios», где микшировали альбом «Doors», и подруга отправилась в туалет. Через пять минут Джим тоже исчез. А еще через пять минут Патриция увидела, что они обнимаются на лужайке перед домом.

– Поднимайтесь! – крикнула Патриция, встав над ними.

Джим поднял на нее сонный взгляд и улыбнулся.

– Быстро! Оба! Встали!

Подруга схватила Патрицию и повалила на землю. На мгновение три тела переплелись, так что было непонятно, где чьи руки. Патриция вскочила на ноги и решительно произнесла:

– Дай мне поговорить с Джимом наедине.

Подруга ушла, а Джим сказал:

– Послушай, милая, ты же знаешь, я слишком пьян, чтобы сегодня трахаться, просто дай мне поспать с ней.

– Джим, – ответила Патриция, – это моя последняя ночь в Лос-Анджелесе, а завтра я уезжаю домой и, наверное, больше никогда тебя не увижу.

Джима рассердили такие собственнические чувства:

– Нет, я не собираюсь проводить с тобой еще одну ночь.

– Отлично. Но и с ней ты хрен ее проведешь.

Вернувшись домой, Джим начал рыться в буфете и ящиках на кухне. Девушки спросили, что он ищет.

– Вот, – ответил Джим, – я ищу нож или ножницы, чтобы вы могли кастрировать меня. Одна получит мой хер, а вторая – тело.

– А кто получит твою душу, Джим?

– О, ее я оставлю себе, если вы не возражаете.

На глазах у девушек Джим собрал все острые предметы и сунул их под диван в гостиной. Потом он лег и уснул.

– Он казался бесцветным, неподвижным – просто ужас, – вспоминает Патриция. – Лежа на диване, будто в гробу, он казался мертвецом. Я знала, что больше никогда не увижу его живым.

На следующий день Патриция вернулась в Нью-Йорк, зато приехал Том Бэйкер, проведший восемь месяцев в Лондоне. По крайней мере, столько прошло с тех пор, как Джим и Том виделись в последний раз. Теперь они кинулись встречать друг друга как братья, и к концу дня Джим опять так напился и так несносно себя вел, что их вышвырнули из одного клуба на бульваре Санта-Моника.

Пока Памела была в Париже, Джим играл роль беспечного холостяка. Он вернулся к проститутке, которую называл «женщиной из Лос-Анджелеса», чтобы как следует с ней попрощаться. Он стал бывать в новом клубе Маршалла Бревитца, в «Palms» и в «Телефонной будке», как правило, вместе с Томом, Бейбом и Фрэнком.

События стали развиваться еще быстрее, когда Джим узнал, что одна из его старых подруг сделала аборт (он просил ее оставить ребенка, но она отказалась). Он провел следующие четыре ночи с другими четырьмя подругами; он также позвонил по всем телефонным номерам, которые обнаружил, пока разбирал бумаги на своем столе в офисе «Doors».

Третьего марта «Elektra» устроила вечер в честь открытия своего нового офиса в Лос-Анджелесе, и, зайдя туда чисто символически («Я заплатил за это место и тоже могу посмотреть, как это выглядит»), Джим отправился к Фреду Майроу, где они пили и разговаривали, снова и снова возвращаясь к идее своего шоу.

– Мы хотели выразить и зафиксировать, – вспоминает Фред, – тот переходный момент, который мы так остро ощущали в Лос-Анджелесе в конце шестидесятых – начале семидесятых. Как сказал Хаксли: «Что-то пряталось между живыми изгородями и гаражами». Это была странная среда. Лос-Анджелес – что бы это ни означало – вот что мы собирались исследовать в нашем шоу. Это ощущение Лос-Анджелеса в голове одного военнопленного, который далеко от него и слишком хорошо его знает, чтобы справиться и с явным, и с тайным, с очевидным и менее очевидным в этом городе, который даже не является городом. Именно это и легло в основу шоу: когда помнишь что-то хорошо знакомое и видишь его вновь, после долгого отсутствия, словно восстав из мертвых.

Они набросали краткое содержание шоу, занявшие четыре страницы. Джим все повторял, что ему надо ехать в Париж.

– Ладно, хватит, – сказал Джим в конце концов, когда Фред опять стал упрашивать его остаться, – завтра я еду или в Париж, или в Каталину.

Джим и Бейб уже покаталась на той неделе на яхте «Doors», совершив однодневный круиз по побережью в Палос-Вердес. Четвертого марта они поехали в Каталину с двумя девушками. «Поездка прошла очень тяжело, – записал Бейб в своем дневнике. – Все обдолбались коксом и перепились. Следующее утро было прекрасное и ясное. Окна нашего номера выходили на Авалонский залив. Мы отправились в „Big Mike's“ и замечательно позавтракали: яичница, сосиски, ветчина, сардины, оливки, картошка, чили, мясная нарезка, тосты и пиво! пиво! пиво!»

Джим был рядом с Бейбом и следующие несколько дней: они разнимали начавшуюся в бассейне драку, сходили на бой Мухаммеда Али против Джо Фрейзера, гуляли по Венис-бич. Заглянув на пляж, они зашли пообедать на пирс Санта-Моники и, как писал Бейб, «подурачились в галерее игровых автоматов, а затем вернулись в город».

На следующий день Джим уехал в Париж.