Судя по рассказам Памелы, их краткое бегство в Париж было идиллическим. Ушел груз всех проблем, которые привели жизнь Джима к полному упадку. Он почти перестал пить. Он написал множество новых волнующих стихов, начал книгу о процессе в Майами (или автобиографию – рассказы Памелы разнятся), а кроме того, они вместе сходили в оперу и на симфонический концерт. Джим и Памела чувствовали себя молодоженами и понимали друг друга, как никогда раньше.

Но это были фантазии Памелы.

Особенно любила она рассказывать одну историю об их путешествии в Марокко:

– Однажды утром я проснулась и увидела в гостиничном бассейне одного красавчика, разговаривавшего с двумя молодыми американками. Я сразу же влюбилась в него. И тут я поняла, что это Джим. Я не узнала его. Он встал пораньше и сбрил бороду, и поскольку он сильно похудел, то казался другим человеком. Было так здорово опять влюбиться, заново, в человека, в которого я уже была влюблена.

«Дома» в Париже – иногда в отеле «Георг V», чаще в квартире на третьем этаже дома на Правом берегу, – поначалу все было спокойно. Основную массу времени они проводили в большой, светлой квартире в Ле Марэ – старом фешенебельном жилом районе около площади Бастилии. Они платили за нее 3000 франков в месяц.

Эту квартиру снимала молодая французская фотомодель Элизабет (ЗоЗо) Ларивьер и ее друг, американский телевизионный продюсер, но они собирались вскоре уехать: продюсер возвращался в Америку, где у него была семья, а ЗоЗо – на юг Франции сниматься в кино; так что они предложили Памеле одну из свободных спален, пообещав, что после их отъезда Памела с Джимом смогут поселиться в квартире как минимум на два месяца.

В течение двух недель, до десятого апреля, ЗоЗо оставалась в квартире, наблюдая за этой странной парой, привыкающей к Парижу и заново приспосабливающейся друг к другу. ЗоЗо их отношения казались эксцентричными. Всякий раз, когда она разговаривала с Памелой, та говорила только о Джиме и о том, какой он замечательный: «Только и слышишь: „Джи-им, Джи-им, Джи-им“». Но потом, когда Памела пропадала всю ночь с одним из своих французских приятелей, с которыми ее знакомил богатый граф, утром по телефону она умоляла ЗоЗо прикрыть ее: «„Пожалуйста, скажи Джи-иму, что я всю ночь провела дома у твоей подруги и вернусь к двенадцати“. И мне вечно приходилось говорить это Джи-иму».

Джим молча готовил завтрак, подавал его ЗоЗо в постель и присаживался поболтать с ней, пока они ели. Иногда по утрам он отправлялся после завтрака в самую маленькую из трех спален в квартире, куда он перенес стол ЗоЗо, сидел там и писал, или рылся в одной из картонных коробок с бумагами, записными книжками, пленками, газетными вырезками, фотографиями, фанатской почтой и рукописями, которые привез с собой, разбираясь в записях и памятных вещах из своего прошлого, пытаясь понять, с чем именно они связаны. Позже днем, когда менялся свет, проникающий в комнату со двора, Джим иногда переходил со своими записными книжками за обеденный стол. Иногда по утрам он подолгу гулял в одиночестве.

Часами бродил он по парижским улицам, сначала по одному району, затем – по соседнему, точно так же, как раньше в Голливуде. Шагая на север от своего дома по узкой, без деревьев, улице Ботрейи, проходя мимо квартала жилых домов, мимо газетного киоска, книжного магазина, трех маленьких ресторанов, клуба дзюдо, мужской парикмахерской; затем на запад по улице Святого Антуана, мимо мясного рынка под открытым небом с тушками кроликов, красными горами вишни, переполненными лотками рыбы и креветок, цветной капустой размером с баскетбольный мяч, Джим потихоньку приближался к одному из множества знаменитых мест в городе – к Лувру. Джиму особенно там нравилось из-за юношеской любви к искусству.

В другое утро он отправлялся на юг по улице Ботрейи, и всего через пять кварталов попадал в Иль Сен-Луи, который стал одним из его самых любимых районов во всем Париже. Именно здесь, на набережной д'Анжу, он посетил «Отель де Лозэн», в котором одно время собирался столь уважаемый Бодлером и Готье клуб любителей гашиша.

– Как здесь красиво, – говорил он ЗоЗо или Памеле, вернувшись домой. – Они выбросили чертежи, когда построили этот город.

Но вопреки фантазии Памелы Джим все еще пил – и сильно. С превеликим удовольствием он открыл для себя два самых традиционных типа французских баров: винные бистро и уличные кафе. Иностранцы все еще воспринимали Париж как знакомый город, так, как его описывали Голливуд, Хемингуэй и Фицджеральд. Остановиться в бистро или кафе было не просто естественно, это было de rigueur[63]; не поднять тост за здравие считалось просто богохульством.

Джим в очередной раз не допускал богохульства в один из дней на первой неделе апреля в «Astroquet» – небольшом клубе на бульваре Сен-Жермен. Название клуба было образовано от французского слова «troquet» (кафе) и американского слова, обозначающего космическое пространство, «astro»; его интерьер напоминал комиксы про Бака Роджерса.

Джим пил один, когда его внимание привлекли несколько вошедших в бар молодых людей с гитарными чехлами. Немного спустя он подошел к их столику:

– Ребята, вы американцы?

– Точно. А ты откуда? – Никто не узнал Джима.

– Из Калифорнии.

– Я тоже.

– Ты где учился?

– Это самое… В киношколе Калифорнийского университета.

– Ух ты, я тоже! А когда ты там был?

Джим немного задумался и припомнил, что в 1964-м и 1965-м. Молодой американец вновь удивился:

– Ух ты, и я тоже! На каком факультете?

– Кинематография…

Молодой американец сделал паузу. Получалась игра «Угадай-ка».

– Ага-ага… а ты поешь? С группой?

Джим ответил утвердительно.

– О боже мой, я и подумать не мог, я даже не…

Джим купил им спиртного – неразбавленного виски и пива на запивку – того же самого, что пил он сам. Молодой человек представился:

– Фил Трейнер. Эти парни – мои друзья, у нас группа «Clinic», мы все американцы, мой отец работает здесь в американском посольстве.

Памела и Джим в Париже. Фото Эрве Мюллера

Прошло несколько часов, и ближе к рассвету ребята достали гитары. Джим спел «Ползущую королевскую змею». Он рассказал своим новым друзьям, что эта песня вошла в его новый альбом, который на этой неделе выходит в Америке. Он постоянно курил, его голос охрип и загрубел. Между песнями они говорили о музыке и знаменитостях. Джим заметил, что получил все, что только можно. Ребята были поражены, когда он признался, что употреблял кислоту двести пятьдесят раз. Еще раз Джим произвел на них впечатление, рассказав о ночи, когда он разгромил студию звукозаписи. Он добавил, что по-настоящему любит остальных ребят из «Doors» и считает, что Робби Кригеру никогда не уделяли того внимания, какого он заслуживает.

К рассвету ушли все, кроме Джима и Фила. Джим курил сигареты одну за другой и так глубоко затягивался, что начинал кашлять. Фил тоже был певцом, и он вспоминает об этом так:

– Мне кажется, Джим разрушал свои грудь и горло. Чувак, он затягивался сигаретами очень глубоко, просто невероятно, он и остался в моей памяти именно таким: сначала «пыыыыыхххх», а потом «кха-кха-кха».

Оба упились в стельку; когда ранним утром они, шатаясь, вышли из клуба, Джим расстегнул штаны и стал мочиться.

– Изобрази испуганную курочку, – попросил Джим, – изобрази испуганную курочку. – Потом, застегнув ширинку, он предложил поймать такси и поехать поискать Памелу. «Изобрази испуганную курочку».

Вскоре выяснилось, что Памела не вернулась домой в Марэ, но Джим знал, куда ехать, – в Латинский квартал, на квартиру к одной женщине-фотографу. Когда Джим вошел внутрь (он знал, где лежит ключ) и увидел, что Памела спит с фотографом, он бросился истреблять запасы спиртного. Сначала водка. Потом ром. Потом все, что попадалось под руку, прямо из бутылки, не запивая, не смешивая. Проведя за пьянкой целый час, Джим отправил Фила разбудить Памелу.

В ближайшем кафе Памела заказала Джиму завтрак: спагетти и стакан молока, чтобы заполнить желудок.

– Ты ведь не будешь больше пить, а, Джим? – начала упрашивать его Памела. – Джим?

Джим сидел молча, глядя на оживленный бульвар.

– Изобрази испуганную курочку, – сказал он наконец.

Через несколько дней они взяли напрокат машину и отправились на юго-запад по французским винным районам – через Орлеан, Тур, Лимож и Тулузу; въехали через Андорру в Испанию, посетили в Мадриде музей Прадо, где Джим разыскал «Сад земных удовольствий» Иеронима Босха, настоящий шедевр, на котором было изображено таинственное лицо, считавшееся лицом самого Босха. Оттуда они поехали на юг в Гранаду, где наибольшее впечатление на Джима произвела Альгамбра, мавританский дворец, который признан наиболее значительным образцом среди сохранившихся по сей день примеров западно-мусульманской архитектуры: цитадель с освещенными солнцем арками и изысканными голубыми изразцами.

Джим и Памела жили хорошо, почти так же хорошо, как она потом рассказывала. Из-за того, что много времени они проводили в машине и в маленьких гостиничных номерах, у них возникали мелкие ссоры, но удовольствие от поездки все окупало. Даже когда Джима с Памелой надул на сотню долларов англоговорящий араб, пообещавший им огромную дозу конопли, они не особенно расстроились.

Из Танжера они поехали на юг по атлантическому побережью в Касабланку, затем в глубь материка, в Марракеш. Они ели прекрасную еду, пили местные вина и снимали все на кинокамеру «Супер-8», которую купили перед отъездом из Парижа. Сдав машину, на первой неделе мая они прилетели обратно в Париж. Их путешествие длилось около трех недель.

Несколько дней их квартира была занята, и поэтому они переселились в «L'Hotel», престижную гостиницу на Левом берегу, двадцать пять шикарно обставленных номеров которой пользовались большим спросом у приезжих рок-звезд – их привлекало то, что однажды здесь останавливался Оскар Уайльд. Вскоре поползли слухи об очередных кутежах Джима; во время одного из них он выпал из окна второго этажа гостиницы. Якобы он приземлился на крышу машины, вскочил и, отряхнув пыль, как ни в чем не бывало пошел по улице искать, где бы выпить.

Жизнь на Левом берегу, в Сен-Жермене, в некотором роде возвращала Джима на бульвар Санта-Моника, где находились все знаменитые бары. «Cafe de Flore» и «Deux Magots», где однажды пили Сартр и Камю. «La Coupole», где на колоннах сохранились рисунки Пикассо, Клее, Модильяни и многих других художников, – рай для ценителей «ар деко», где однажды устраивали прием Скотт и Зельда[64]. (Джим говорил, что это место было похоже на «Ratner’s», магазин деликатесов в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка.) Для французской армии au courant[65] самыми крутыми «андеграундными» клубами были недавно открытые «Le Bulle» и любимая Джимом серия подвальчиков под названием «Rock’n’Roll Circus».

Шесть-восемь месяцев назад «Circus» был самым правильным клубом Парижа, подобно «Whiskey» в Лос-Анджелесе: шумным, с хорошими группами и хорошей аппаратурой, дорогим, с акцентом на выпивку, с шоу-бизнесом на грани аморального. Но уважаемым. «Led Zeppelin», Ричи Хэйвенс и Джонни Уинтер джемовали в этом клубе, здесь выступали некоторые участники «Beach Boys». Но к весне 1971 года клуб стал местом торговли героином, которое часто посещали профессиональные обитатели дна: проститутки, воры, сутенеры. Диск-жокей, который в начале года крутил записи в клубе, а затем перешел в «Le Bulle», американский эмигрант по имени Кэмерон Уотсон, описывал «Circus» как «холодную индейку на танцплощадке». Джиму это, конечно же, нравилось. От фальшивой грязи к реальной грязи. Для Моррисона это не обязательно означало шаг вниз.

В конце первой недели мая, в пятницу, седьмого числа, Джим был в «Circus» – напился и дебоширил, пока не дошел до того, что начал швыряться подушками и крушить мебель. Очевидно, его не узнали, поэтому схватили и выкинули на улицу. Молодой французский студент по имени Жиль Йепремиан увидел Джима, когда тот устроил перебранку с вышибалой клуба.

– Ниггеррр…

Джиму надоело орать, и он пошел ловить такси. Таксист отказался везти его. Он подошел к другой машине, но ему снова отказали. Он опять начал кричать. Жилю, который практически не понимал по-английски, показалось, что Джим кричал: «Я хочу мяса! Я хочу мяса!»

Жиль узнал Джима и подошел к третьему таксисту, уговорив его подвезти их. Но когда машина ехала по мосту через Сену, Джим настоял, чтобы его высадили. Ему захотелось искупаться. В предрассветном тумане прогуливались двое французских полицейских – их плащи и форменные фуражки образовывали узнаваемый силуэт.

– Сраные свиньи! – выкрикнул Джим и плюнул. Затем заорал снова: – Сраные свиньи!

Флики продолжили свой обычный обход laissez-faire[66], а Жиль впихнул Джима в другое такси и отвез его на квартиру своего друга, Эрве Мюллера, который жил в семнадцатом округе рядом с площадью Звезды. Таксист остался недоволен чаевыми, и Джим швырнул в него целую горсть монет. Когда они поднялись на пять лестничных пролетов, Джим прошептал: «Ш-ш-ш-ш-ш… Нам нужно вести себя тихо».

Двери им открыла симпатичная миниатюрная эмигрантка из Чехословакии по имени Ивонна Фука:

– Да?

– Я тут привел кое-кого. Я встретил его рядом с «Rock'n'Roll Circus», – сказал Жиль.

Ивонна всмотрелась в помятую фигуру, перевесившуюся через перила за спиной у Жиля. В то время Ивонна работала арт-директором одного из ведущих французских журналов о рок-музыке, «Best». Ее друг Эрве, вместе с которым она жила в этой большой квартире, состоявшей из комнаты, кухни и ванны, был журналистом того же издания. Она узнала Джима и велела Жилю завести его внутрь.

Джим, шатаясь, вошел в дверь, безвольно раскачивая головой из стороны в сторону, направился к кровати, снося все на своем пути. Наконец он доплелся до кровати и рухнул на нее. После этого он проспал почти до полудня, когда все и представились друг другу.

В холодильнике у хозяев было не густо, так что Джим пригласил всех в один ресторан, который хорошо знал: «Alexander», рядом с отелем «Георг V», где меню соответствовало роскошному окружению. Джим считался постоянным посетителем – во всяком случае, он всегда много там тратил и не скупился на чаевые, – но ему сказали, что в ресторане не готовят завтрак. Может быть, они соизволят дождаться обеда?

Обед Джима начался с двух порций «кровавой Мэри», затем Моррисон заказал бутылку шотландского виски «Chivas Regal». Через час он уже был пьян и оскорблял сидящих за соседним столиком французских бизнесменов на языке, который они, к счастью, не понимали:

– Вы похожи на идиотов… Скажите-ка мне, правда вы – засранцы? Вы – пидоры?

– Он пил вдвое больше любого из нас, – с грустью вспоминает Эрве. – К концу обеда принесли две бутылки коньяка и спросили Джима, какую он выбирает. И он просто схватил одну из них, сорвал крышку и стал пить из горлышка. Потом он принялся просить Ивонну найти ему девушку: «Можешь подогнать мне телку?» Немного спустя он расплатился за все кредитной карточкой. Счет за пятерых составил семьсот франков.

Джим и Эрве Мюллер в Париже, июнь 1971 г. Фото Эрве Мюллера

Они направились к машине. Джим еле шел, опираясь на Ивонну.

– Ты должна увести меня отсюда, – настойчиво говорил он ей, – ты должна увести меня отсюда. – Всего через пятьдесят метров он заявил, что не может идти дальше, что ему нужно отдохнуть. Спутники посадили его на скамейку, и Эрве пошел искать машину.

Джим пришел в ярость, когда Эрве вернулся, затолкал его в машину, а потом потащил за собой по пяти лестничным пролетам в свою квартиру. Преодолев половину подъема, Джим плюхнулся на лестничную площадку и отказался идти дальше.

– Оставьте меня! – орал он, не поднимаясь. Потом завопил: – Ах вы, сраные ниггерррры!

В конце концов Ивонне и Эрве удалось дотащить его до квартиры и уложить на кровать, где он сразу же уснул. Это было в субботу, в три часа пополудни.

Эрве и Ивонна потом видели Джима еще один раз. Тогда он был с Памелой. Они пообедали у Эрве и Ивонны и поговорили о поэзии и кино. Джим привез с собой во Францию экземпляры «Празднества друзей» и «HWY» и хотел показать их друзьям. Он также подарил экземпляр «Американской молитвы» Эрве, который вознамерился перевести ее на французский. Ивонна предложила сделать иллюстрации. Джим заинтересовался возможностью такого сотрудничества.

Чуть позже тем же вечером, выпив немало вина, Джим объяснил Ивонне, возможно, повинуясь порыву, почему он приехал в Париж:

– Меня все уже достало. Люди продолжают считать меня звездой рок-н-ролла, а я не хочу иметь ничего общего с этим. Я больше не могу это терпеть. Я был бы счастлив, если люди не узнавали бы меня… кстати, кем они вообще меня считают?

На следующей неделе Джим и Памела уехали на Корсику. Сначала они вылетели в Марсель, где Джим потерял свои водительские права, паспорт и бумажник, из-за чего им пришлось вернуться в Париж, чтобы получить дубликаты в американском посольстве. Потом они снова отправились в Марсель и, наконец, в Аяччо – главный порт острова и его столицу, родину Наполеона. Кроме того, Корсика была известна огромным количеством рекрутов, направленных служить в парижской полиции, а также высокими скалами, изящными старинными деревушками у подножия гор, внушающих такой же благоговейный трепет, как и любая часть Скалистых гор или французских Альп, одетыми в черное рыбацкими вдовами с заплаканными глазами, нехваткой молодежи и острым вездесущим запахом корсиканского маквиса – травы, которая идет на корм скоту, так что этот запах проявляется затем в мясе, сыре и молоке. Джим и Памела путешествовали по острову десять дней. Дожди шли каждый день кроме одного. Памела утверждала, что это была идиллия.

«Doors» официально расстались с «Elektra», завершив отношения, которые начались четыре года и десять месяцев назад. На той же неделе были выпущены последний альбом Джима «Женщина из Лос-Анджелеса» и предпоследний сингл «Люби ее безумно» – и тот, и другой стали быстро подниматься в чартах. На обложке «Женщины из Лос-Анджелеса» разместили фото всей группы, где уделялось равное внимание каждому из ее участников. (На самом деле Джиму отказали в просьбе сделать его фото меньше, чем остальные.) Кроме того, поскольку никому не удалось уговорить Джима побриться, он впервые появился на обложке альбома с густой бородой и демонической, хитрой ухмылкой. Джим отыгрался за обложки альбома «13» и «Живого альбома».

Критики были единодушны в хвалебных отзывах о «Женщине из Лос-Анджелеса». Восстановление сил группы, которое началось с альбома «Моррисон отель», шло все быстрее. Скептики и критики были разгромлены: возвращение «Doors» было безусловным. Со временем альбом достигнет пятого места, а сингл – седьмого. Индустрия звукозаписи гудела слухами о том, что «Doors» ведут переговоры с «Atlantic» и «Columbia Records»; упоминались беспрецедентные суммы. Джон, Рэй и Робби время от времени собирались, чтобы поиграть вместе в репетиционной студии, нарабатывая материал к предстоящему возвращению Джима. Пел всегда Рэй.

Примерно в это время Джим, который мало знал об этих успехах (если знал вообще), позвонил в офис и сказал Биллу Сиддонсу, что к нему в голову возвращается музыка, но он хочет отдохнуть подольше. Позже на той же неделе он позвонил Джону Денсмору и спросил его, как идет подбор материала. Когда Джон упомянул о хороших продажах альбома и сингла и хвалебных отзывах в прессе, Джим пришел в восторг.

– Если им нравится это… что же будет, когда они услышат то, что я задумал для следующего диска, – сказал он Джону.

Джим выглядел немного более здоровым, чем обычно. Он был чисто выбрит, немного сбросил вес. Изменился он и благодаря тому, что сменил гардероб. Пока Джим не видел, Памела выбросила его поношенные джинсы и военную куртку и заставила его вернуться к университетскому прошлому. Теперь он носил рубашки с воротниками на пуговицах, брюки цвета хаки и пуловеры с треугольным вырезом. От прежнего имиджа остались лишь изношенные, почти сгнившие ботинки «Фрай».

По возвращении с Корсики Моррисон нанял частного секретаря – высокую и стройную, как модель, блондинку из Канады, которая бегло говорила по-французски, Робин Вертль. До этого Робин вела бухгалтерские записи, а также работала агентом и стилистом для модного фотографа. Как она вспоминает, они познакомились, когда фотограф на пару месяцев уехал из Парижа, «поэтому я была свободна, так что согласилась поработать с Моррисоном». Ни Джим, ни Памела не говорили по-французски, так что у них были некоторые сложности с общением.

Согласно договоренности, работа заключалась в том, чтобы «присматривать за квартирой – делать буквально все: проверять, пришла ли уборщица, печатать письма, звонить в Америку, покупать мебель, брать напрокат пишущую машинку, устраивать показы фильмов Джима».

Казалось, Джим делал определенные сознательные шаги, чтобы разрешить старый конфликт двух демонов – популярности и индивидуальности. Но шаги эти были медленными и вымученными, и он, по возможности, старался об этом не думать.

Эрве и Ивонна отправились к Джиму с Памелой одиннадцатого июня, чтобы вместе сходить на «Le Regard du Sourd» («Взгляд глухого») – пьесу практически без диалогов, большинство персонажей которой были глухонемыми. Когда Эрве с Ивонной пришли в квартиру на улице Ботрейи, Джим сказал, что Памела не пойдет, и вместо нее он пригласил своего дорогого друга из Америки. Этим другом, гостем их дома, был Алан Ронэй.

Тем вечером Памела ушла с так называемыми minets[67], молодыми женственными французскими денди, которые носили солнцезащитные очки и белые парусиновые брюки и говорили по-английски редко и со снисхождением.

Памела обожала их. Джим же их ненавидел и высказывал Памеле, как ему не нравится, что она встречается с ними.

Шло время. Джим часто виделся со своими старыми друзьями Агнессой Вардой и Жаком Деми. Еще в 1968 году Жак пытался пробиться сквозь барьеры «Doors» и уговорить Джима написать музыку для его первого американского фильма «Лавка моделей». Сейчас он был всеми признанным режиссером благодаря своему отмеченному множеством призов фильму «Шербурские зонтики». Агнесса, его жена, называла себя «бабушкой новой волны» и однажды попыталась заполучить Джима в свой импрессионистский документальный фильм «Львиная любовь».

Все трое стали близкими друзьями, и с годами у Джима развилась искренняя привязанность к Агнессе. Это была миниатюрная женщина, ростом всего пять футов два дюйма, но весьма интеллектуальная, с хриплым голосом и ярким характером. Она причисляла себя к рабочему классу, принципиально ездила на недорогой машине и открыто восхищалась молодыми радикалами за их отказ от ценностей среднего класса.

Джим также случайно встретился с Рори Флинн, очаровательной стройной дочерью актера Эррола Флинна, которая была одной из первых фанаток «Doors» еще в «Whiskey» в 1966-м. Теперь Рори стала моделью. Они с Джимом позавтракали без спиртного.

Кроме того, Джим познакомился с другом Памелы, который встретил ее в «Cafe de Flore». Потом, в квартире в Марэ, Джим говорил этому другу, что ему предложили участвовать в киноверсии «Поймай мою душу», музыкальной адаптации «Отелло», которая шла на подмостках Лос-Анджелеса с Джерри Ли Льюисом в роли Яго. Он сказал, что кроме него в фильме будут участвовать Тина Тернер, Джо Фрейзер и Мелани. Он также сказал, что ему предложили роль в картине с Робертом Митчумом – аллегорическом повествовании Нормана Мейлера об охоте на медведей на Аляске «Почему мы во Вьетнаме?».

Джим в Париже, 1971 г. Фото Эрве Мюллера

– Я собираюсь отказаться от пьесы, – объяснил Джим, – и, скорее всего, не буду участвовать в кино, потому что это отнимет слишком много времени, которое я мог бы потратить на стихи.

Они пообедали в «Le Coupole» и по дороге домой стали свидетелями студенческого бунта в районе Сен-Мишель. Такие волнения со швырянием камней происходили каждые выходные, как наследие национальной забастовки и студенческих волнений 1968 года. Несколько недель назад во время одного из них Джим и Памела были арестованы. На сей раз все согласились, что эти волнения их странным образом очаровывают, но решили не останавливаться и не смотреть.

Для журнала «Краудэдди» в то время подруга Памелы написала следующее: «Джим уже давно не выглядел так хорошо, по крайней мере со времен процесса в Майами. Он утверждал, что бросил пить, значительно потерял в весе, но французская пища понемногу брала свое, и он не вполне вернулся в образ стремительной тени в черной коже, бродившей по улицам Лос-Анджелеса, будто Король ящериц».

Был первый день июля, и в Париже наступила невероятная жара. Джим погрузился в трясину страшного упадка духа. Он сильно пил, но теперь был полон решимости бросить раз и навсегда. Он пытался писать, пытался справиться с полностью овладевшей им депрессией и превратить ее во что-то созидательное и творческое, но все тщетно. Он сидел, ссутулившись, за обеденным столом и подыскивал слова, ожидая озарения. То немногое, что он написал, не дотягивало до моррисоновских стандартов, и он знал это. Он на несколько минут вставал перед зеркалом, вглядываясь в свои глаза, пытаясь найти в них ответ. Алан Ронэй никогда не видел его таким подавленным, да и Памела была напугана. Они по очереди пытались отвлечь Джима, взбодрить его, но безуспешно. Наконец вечером в пятницу второго июля Алан предложил им втроем пообедать в кафе под открытым небом недалеко от квартиры Моррисона. Джим не стал загружать своих друзей рассказами о своем состоянии. Необычно тихий, он позволил шуму столовых приборов заменить привычные разговоры.

После ужина Джим попытался взбодриться, послав телеграмму Джонатану Долджеру, своему редактору, по поводу оформления книги «Властители и Новые творения» в издательстве Саймона и Шустера. Он хотел отказаться от сделанной Джоэлом Бродски фотографии «молодого льва» в пользу более поэтичного фото бородатого Джима в исполнении Эдмунда Теске. Потом он отвез Памелу домой и один отправился в кино, которое ему рекомендовал Алан («Преследуемый» с Робертом Митчумом).

Куда поехал Джим после кино и ходил ли он в кино вообще, остается предметом для догадок. Различные описания того вечера полны противоречий. Одни говорят, что он пришел в «Rock'n'Roll Circus» и впал в такую сильную депрессию, что купил героин и умер от передозировки в туалете клуба, а потом его вынесли через черный ход и бросили дома в ванну. Другие говорят, что, покинув Алана и Памелу, он направился прямо в аэропорт, где его якобы видели во время посадки в самолет. Может быть, он просто гулял всю ночь. Или пошел в кино и вернулся домой, где вскоре пожаловался на плохое самочувствие и отправился принять ванну. Эта последняя версия получила наибольшее распространение, но что бы ни случилось вечером в пятницу, утром в понедельник пятого июля появились первые слухи о смерти Джима.

В понедельник национальные газеты в Лондоне принялись звонить в английские офисы «Elektra Records». Там никто не смог подтвердить, что Джим жив. По сообщениям газет, его нашли мертвым в парижской квартире. Откуда пошел этот слух и был ли он правдой на сей раз? Клайв Селвуд, возглавлявший английский офис «Elektra», позвонил во французское представительство компании, чтобы подтвердить эту информацию. В «Elektra France» никто даже не знал, что Джим во Франции. Тогда Клайв позвонил в американское посольство и парижскую полицию. В обеих службах опровергли информацию о смерти американца по имени Джим Моррисон.

Клайв решил забыть о тревожных слухах, сочтя их всего лишь очередной ложной тревогой. Он почти убедил себя в этом, когда ему один за другим позвонили представители двух крупнейших английских рок-еженедельников. Клайв рассказал им то немногое, что было ему известно. Теперь он решил позвонить в Лос-Анджелес Биллу Сиддонсу. Из-за разницы во времени ему пришлось разбудить Билла.

– Билл, – сказал Клайв, – у меня нет никаких подтверждений, но мы получаем сведения о том, что Джим умер.

Билл едва не рассмеялся:

– Да ладно тебе, Клайв! – Потом заявил, что собирается спать дальше.

Когда заснуть ему не удалось, он решил позвонить самому Джиму. Трубку сняла Памела, которая сказала Биллу, что ему лучше бы приехать как можно скорее, словно речь шла о поездке на соседнюю улицу. Памела была не в восторге от Сиддонса, но она знала, что он заботится о деле. Билл позвонил в аэропорт, чтобы забронировать билет на ближайший рейс. Потом позвонил Рэю и разбудил его.

– Слушай, Рэй, возможно, Джим умер. Я не знаю, правда это или нет на сей раз. Я только что разговаривал с Памелой, и она толком ничего не сказала. Она просит меня сейчас же прилететь туда. Я хочу немедленно все выяснить.

– О боже, – пробормотал Рэй. – Давай лети туда и, как только что-нибудь узнаешь, немедленно сообщи нам.

Билл пообещал Рэю, что он так и сделает, и попросил позвонить остальным ребятам, но при этом обязательно сказать им, что все может оказаться всего лишь очередной ложной тревогой.

– Я улетаю следующим рейсом, – сказал Сиддонс.

– О, Билл, – добавил Рэй, – не считай меня паникером, но, пожалуйста, проверь наверняка…

– Проверить что, Рэй?

– Не знаю, просто проверь наверняка.

Сиддонс прилетел в Париж во вторник шестого июля. В квартире его ждали Памела, закрытый гроб и подписанное свидетельство о смерти. Похороны были организованы быстро и без огласки. Седьмого июля Памела зарегистрировала свидетельство о смерти в посольстве США, записав Джима как Джеймса Дугласа Моррисона, поэта. Она сказала, что у него нет живых родственников. В качестве официальной причины смерти был указан сердечный приступ.

Сиддонс быстро решил все вопросы, и в среду днем гроб был опущен в землю на Пер-Лашез, кладбище, которое еще недавно Джим посещал в качестве туриста, разыскивая могилы Эдит Пиаф, Оскара Уайльда, Бальзака, Бизе и Шопена. На похоронах присутствовали пятеро: Памела, Сиддонс, Алан Ронэй, Агнесса Варда и Робин Вертль. Они возложили к могиле цветы и произнесли прощальные слова.

Билл помог Памеле упаковать вещи, и в четверг они вернулись в Лос-Анджелес, где Билл рассказал то немногое, что знал. Памела, как говорят, была в шоке и с трудом отходила от произошедшего.

Спустя почти десятилетие люди до сих пор спрашивают: Неужели Джим Моррисон действительно умер? И как он умер?

Даже до его смерти – если предположить, что он на самом деле умер, – Джим был одним из тех немногих людей, слухи о смерти которых возникают постоянно. Когда Джим Моррисон был на пике своей славы, он «умирал» почти каждые выходные: как правило, в автокатастрофе, часто – в результате падения с гостиничного балкона, где он рисовался перед друзьями, иногда от передозировки чего-нибудь алкогольного, галлюциногенного или сексуального.

Как он умер? За эти годы появились бесчисленные версии, часто возникшие от горького разочарования. Как многие доказывают, приводя весомые аргументы, это было совершенно в характере Джима – умереть так, как об этом сообщил Билл Сиддонс, от сердечного приступа в ванной.

Официальная версия гласит: Памела и Джим были в квартире одни (где-то после полуночи в субботу третьего июля 1971 года), когда Джим закашлялся и сплюнул немного крови. Как говорила Памела, это случалось с ним и раньше, и хотя она и заволновалась, но не сильно расстроилась. Джим сказал, что с ним все в порядке и что он хочет принять ванну. Памела снова заснула. В пять часов она проснулась, увидела, что Джим так и не вернулся в постель, пошла в ванную комнату и нашла его в ванне: руки лежали на бортиках, голова откинута назад, длинные мокрые волосы спутались у края ванны, на чисто выбритом лице застыла мальчишеская улыбка. Сначала Памела подумала, что Джим устроил ей очередной ужасный розыгрыш, но потом вызвала реанимационную бригаду из пожарной охраны. По словам Памелы, за ними последовали врач и полиция, но было уже слишком поздно.

Одним из факторов, из-за которых с самого начала возникло недоверие, было долгое молчание. Билл сообщил прессе печальную новость через целых шесть дней после того, как умер Джим, через два дня после похорон.

«Я только что вернулся из Парижа, где присутствовал на похоронах Джима Моррисона, – писал Сиддонс в подготовленном заявлении (опубликованном одной из рекламных фирм Лос-Анджелеса). – Джим был похоронен просто, без пышных церемоний, в присутствии лишь нескольких близких друзей. Первоначально новость о его смерти и похоронах держалась в тайне, потому что те из нас, кто близко его знал и любил как человека, хотели избежать ненужной шумихи и истерической атмосферы, которая окружала смерти таких выдающихся личностей рока, как Дженис Джоплин и Джими Хендрикс.

Я могу сказать, что Джим умер тихо и естественной смертью. С марта он находился в Париже со своей женой Памелой. Там он посещал врача по поводу проблем с кашлем, и он жаловался на эти проблемы в субботу – день своей смерти…»

В последующие дни Сиддонс не добавил никакой информации, потому что у него ее не было.

Другим фактором, служащим еще большей причиной для сильного недоверия, было то, что Сиддонс так и не видел тела. Все, что ему удалось увидеть в квартире Джима и Памелы, – закрытый гроб и свидетельство о смерти за подписью единственного врача. Не было полицейского протокола, не проводилось вскрытие. Все, что у него было, – это слова Памелы о том, что Джим умер.

Почему не было вскрытия? «Просто потому, что мы не хотели этого делать. Мы хотели оставить Джима в покое. Он умер тихо и с достоинством».

Кто был этот врач? Сиддонс не знал, Памела не смогла вспомнить. Но подпись можно было подделать или купить.

Во всяком случае, это – официальная версия того, как умер Джим Моррисон. Все остальные версии более причудливы, хотя, возможно, более правдоподобны.

Парижане придерживаются версии смерти от героина. Джим был завсегдатаем «Rock'n'Roll Circus», французского ночного клуба, известного тогда как мекка местной подпольной героиновой тусовки. Джиму всегда нравилось бывать среди такого выродившегося окружения, наслаждаться крайними формами человеческого падения. Моррисон несколько раз посещал кварталы городского «дна» в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Он регулярно наведывался в «Circus», и тамошние посетители знали его. Однако Джиму интересно было присутствовать там скорее как зрителю, чем участнику. Он пил в кварталах бедноты, но вероятность того, что он кололся наркотиками в «Circus», крайне мала. Кроме того, он издавна боялся инъекций. Если он кололся в ту ночь в Париже, то это было бы впервые, хотя, возможно, раньше он нюхал героин. Кроме того, Джима нашли в ванной, а это обычно – самое первое место, куда кладут жертву передозировки, чтобы попытаться ее оживить. Разве некоторые из надписей на его могиле на кладбище Пер-Лашез – «Пожалей торчков» и «Вмажемся» – не подтверждают предположения о том, что это была передозировка, а не сердечный приступ?

Граффити у могилы Джима в Париже. Фото Эрве Мюллера

Если бы Джим умер от передозировки, врач, скорее всего, заметил бы следы от иглы. Однако если Моррисон нанюхался героина, это нельзя было бы обнаружить, не взяв анализ крови. Без вскрытия мы этого никогда не узнаем. Хотя такое вполне возможно. Смертельная доза вдыхаемого героина значительно уменьшается, когда его смешивают с алкоголем. То и другое вместе парализуют центральную нервную и дыхательную системы, приводя к быстрой, безболезненной смерти.

Знакомые Джима придерживаются и других версий.

Одни считают, что кто-то убил его, выколов ножом глаза (якобы «чтобы освободить его душу»). Другие предполагают, что его убила при помощи колдовства на расстоянии отвергнутая любовница из Нью-Йорка. Есть еще теории, согласно которым Джим стал жертвой политического заговора, направленного на дискредитацию и уничтожение стиля жизни хиппи / новых левых / контркультуры (фактически предполагается, что существовала гигантская, всепроникающая, связанная в единое целое серия заговоров, включавшая в себя расстрелы в Кентском и Джексоновском университете[68], восстание в Исла-Виста, взрывы бомб «Метеорологами»[69], строгие приговоры к длительному заключению в отношении Тимоти Лири и «Чикагской восьмерки», убийц-подельщиков Чарли Мэнсона, не говоря о смертях Хендрикса, Джоплин и более чем двух десятков членов организации «Черные пантеры».

Джим, конечно, был достаточно популярен и, что еще хуже, достаточно умен, чтобы заставить власти предпринять какие-либо действия для предотвращения его антиправительственного влияния. Конечно, власти относились к нему с подозрением, и ФБР всерьез изучало его прошлое после ареста в Майами.

Другие, менее склонные к теории заговоров, полагают, что Джим принял слишком большую дозу кокаина, особенно любимого им наркотика, менее опасного, чем героин, даже при употреблении в огромных количествах. Кто-то говорит, что Джим умер от «естественных причин», но Памелы не было в квартире, когда он умер. Возможно, она уехала на выходные с графом и, вернувшись лишь в понедельник, обнаружила Джима мертвым, что объясняет и задержку с объявлением о смерти. Некоторые просто пожимают плечами и говорят, что за исключением версий об убийстве, не важно, как именно умер Джим: от передозировки какого-нибудь наркотика, от сердечного приступа или же он просто напился до смерти (как очень многие подозревали с самого начала). В конце концов речь идет о самоубийстве. Так или иначе, Джим сам довел себя до смерти, и выяснять, как именно, – значит всего лишь определить калибр метафорического пистолета, который он поднес к своему виску.

Правда состоит в том, что никто не знает наверняка, как умер Джим Моррисон. Если и был когда-либо человек, который был готов, способен и склонен к смерти, то это был Джим. Его тело состарилось, а душа устала.

С другой стороны, есть и те, кто не приемлет ни одну из этих версий. Джим Моррисон не умер, говорят они. Эта идея не такая уж надуманная, как может показаться. Если был когда-либо человек, который был готов, склонен и способен исчезнуть, то это также был Джим. Это в точности соответствовало бы его непредсказуемому характеру: инсценировать собственную смерть, чтобы сбежать от жизни на публике. Он устал от имиджа, который перерос, но который не мог исправить. Он хотел, чтобы его всерьез воспринимали как поэта, но в конце все эти попытки оказались тщетными на фоне его имиджа культового героя. Ему нравилось петь, и он действительно любил «Doors», но в то же время он отчаянно хотел освободиться от того груза, который принесла с собой звездная слава. Возможно, в выходные третьего-четвертого июля он всего лишь выпал из поля зрения, чтобы найти покой, в котором он мог писать, обрести свободу анонимности.

Несомненно, семена такой мистификации уже были посеяны: на концерте в «Fillmore» в Сан-Франциско еще в начале 1967 года, когда у «Doors» еще не было хита, Джим предложил выкинуть трюк с мнимой смертью, чтобы привлечь к группе внимание всей страны. Не забудем также замечание Джима о его псевдониме «М-р Моджо Райзин», который он собирался использовать для связи с офисом после того, как «рванет в Африку». Кроме того, он неоднократно говорил обоим авторам этой книги, что может радикально изменить свою карьеру и они еще увидят его бизнесменом в костюме и галстуке. Стив Харрис, ассистент Джека Хольцмана, ясно помнит, что после смерти Брайана Джонса Джим спрашивал Стива, что случится, если он вдруг умрет. Джим хотел узнать, как это отразится на бизнесе. Что скажет пресса? И кто в это поверит?

Эти зерна были посеяны в его жизни даже раньше. Когда Джим изучал жизнь и поэзию Артюра Рембо, его поразил тот факт, что Рембо все свои стихи написал до девятнадцати лет, а потом исчез в Северной Африке и стал торговцем оружием и рабами. С Мэри Фрэнсис Вербелоу Джим подолгу развлекался рассуждениями о том, как апостолы украли тело Христа из склепа, шутил о «пасхальном воровстве», но воспринимал все это совершенно серьезно и логически.

Все самые близкие друзья Джима соглашаются (а некоторые – настаивают), что это та самая выходка, которую Джим мог проделать… а с помощью преданной Памелы он и в самом деле вполне мог это осуществить.

Агнесса Варда и Алан Ронэй молчат. Робин Вертль и Эрве Мюллер клянутся, что не знают никаких деталей. Сиддонс знает только то, что видел сам и что рассказала ему Памела. А Памела унесла тайну с собой в могилу, когда умерла через три года после Джима.

Прошло уже десять лет, но от «М-ра Моджо Райзина» по-прежнему нет вестей.

Фото Патриции Кеннеди

Послесловие

Поэт Блейк говорил: «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости». Джим Моррисон понимал это и не чурался излишеств. Можно сказать, что оба они достигли мудрости, поскольку действительно были поэтами, или что они так и не достигли ее, поскольку были божественными безумцами. В сущности, это одно и то же.

Другая цитата из блейковского «Бракосочетания неба и ада» гласит: «Благоразумие – уродливая старая дева, за которой волочится бессилие». Джим не был благоразумным, поэтому не знал и бессилия. Джим был метафизическим героем, который поражал нас своей энергией и отвагой. Он жил своими чувствами и подогревал их алкоголем (жертва Дионису, богу драмы и опьянения), кислотой, а также бурлящим эликсиром его собственных страстей. Джим был одной из самых ярких личностей, которых я знал, и одной из самых цельных – насколько сущность из плоти и нервов, каковой является каждый человек, может быть цельной.

Джим был заворожен глубиной своих чувств и постоянно экспериментировал со своей нервной системой. Перестав быть затянутым в кожу секс-символом «Doors», он рассыпался на осколки, превратился в печального нечесаного певца. Что мне нравится в этой биографии, так это то, что из нее понятно, что Джим ощущал себя поэтом.

Это была основа нашей дружбы, нашего родства. Также авторы понимали, что Джим не был материалистом, не гнался за деньгами, как многие звезды рок-н-ролла. Модальность, которая привлекала Джима, состояла из ощущений и поступков. Он желал превращения материальной природы в золото отстраненного наслаждения.

Мы с Джимом вместе ездили в Лондон, чтобы обсудить съемки в фильме «Борода». Мы встретились в аэропорту, и я сказал, что представляю, как духи поэтов-романтиков витают вокруг самолета в ночном небе. Я показал ему свое новое стихотворение о Билли Киде, и Джим экспромтом написал в моем блокноте стихотворение, посвященное кинозвезде Джин Харлоу. В поэтическом настроении мы двинулись через притоны Сохо к галерее Тейт и затем совершили «прогулку подлунным светом» с поэтом Кристофером Логом, чтобы посетить место последнего пристанища Блейка. Мы бывали в клубах «The Bag of Nails» и «Arethusa», где видели Кристину Килер[70] и звезд кино, а также выпили множество стаканов «Курвуазье» и вели философские беседы с режиссером фильма.

В Лондоне я впервые познакомился со стихами Джима. В прозрачной, будто мескалиновой атмосфере похмелья, в квартире Джима в Белгрейвии, я нашел на столе рукопись его книги «Новые творения» и был поражен тем, что прочел.

В этом поколении не было лучшего поэта, чем Джим. Немногие поэты были настолько на виду или являлись поп-звездами (возможно, Владимир Маяковский в России 20-30-х), и никто не совершил столь стремительного и мощного взлета.

Все слышали музыку «Doors» и боготворили его публичный образ, но Джим опасался, что его поэзию будут читать только из-за того, что он рок-звезда. Он тщательно и скрупулезно охранял свои стихотворения и работал над ними в полной тайне.

Когда в Лондоне я увидел рукопись «Новых творений», я подумал, что Джим собирается их выпустить частным порядком для своих друзей, а затем отдаст книгу коммерческому издателю, если сочтет нужным. Так и произошло. В Джиме жили два художника – страстный и эмоциональный певец (я видел, как однажды Джим пел так долго, что многие слушатели устали стоять и разлеглись на полу) и тонкий, одаренный поэт. Он был и «мистер Моджо Райзин», и Джеймс Дуглас Моррисон, поэт американского упадка.

Я устраивал поэтические чтения Джима и видел его волнение и желание быть услышанным на этом уровне. После смерти Джима я слушал его записи на кассетах, будучи в восточной Африке. Каждый раз я слышал Артиста.

Когда я читаю стихотворения Джима, я чувствую боль утраты. Я воспринимал Джима как брата.

Как писал Джордж Макдональд:

Артистичность Джима порождала пульсирующую волну, и он остается с нами, как сияющий образ посреди вспышек света и рева колонок. Его стихи и песни по-прежнему доказывают, что «лишь смерть может спасти от смерти».

Майкл Макклюр, август 1979 г.