Патриция Кеннели была в панике. Когда они с Джимом проснулись, у него была температура более 100 градусов по Фаренгейту[49], и Патриции пришлось остаться дома, чтобы ухаживать за ним. Он не пошла на работу и выскочила из дому только чтобы купить диетическое питание: суп и имбирный эль. Через два часа температура у Джима была уже 103 градуса[50]. Патриция дала ему аспирина, тетрациклина, воды, растерла спиртом и попыталась найти Леона Барнарда. Ее врач, который жил всего в двух кварталах, отказался приходить на дом. Температура Джима подскочила до 105 градусов[51].

Джим приехал в Нью-Йорк днем ранее, по пути в Европу, вместе с Леоном и одним из его друзей, а также с окончательными записями для концертного альбома. Хотя он был в изрядном подпитии, когда Патриция встретилась с ним в гостинице, они провели приятный вечер без особых приключений, посмотрев новый фильм Мика Джаггера «Нед Келли» и дважды – последний фильм Ингмара Бергмана «Страсть». Единственным приметным происшествием было то, что перед тем, как они отправились спать, Джим запустил противозачаточный колпачок Патриции через всю комнату, как летающую тарелку. Теперь же, в квартире Патриции следующим мрачным нью-йоркским вечером, Джим был при смерти.

В два часа Патриция решила еще раз померить Джиму температуру, прежде чем вызвать «скорую». Неожиданно жар спал, со 105 до 101 градуса за пятнадцать минут. Не прошло и трех часов, как Джим поднялся с кровати и стал ходить, словно никакой болезни не было. Он вернулся в гостиницу, переоделся, и они с Патрицией в компании Леона пообедали, сходили в кино и купили несколько книг в «Brentano's».

Следующим вечером Джим с Патрицией поженились.

В то время Патриции было двадцать четыре года, она была главным редактором журнала о рок-музыке и одной из немногих преданных «Doors» рок-критиков на восточном побережье. Она обожала Джима с момента их встречи полтора года назад, когда она брала у него интервью в отеле «Плаза». Когда Патриция вошла, Джим встал и завершил их представление друг другу формальным рукопожатием. Вот как она вспоминает эту сцену:

– Мне в голову пришла одна-единственная мысль: «Боже правый, мать учила его хорошим манерам, и он в самом деле помнит их!» Когда наши руки соприкоснулись, полетели искры. Конечно, это было статическое электричество от трения моих сапог о ковер, но это были неподдельные искры, как о них пишут в книгах. Джиму это очень понравилось. «Это знак», – сказал он. И оказался прав.

После этого Патриция много писала о Джиме и «Doors» в своем журнале. Ее стиль был зрелым и критичным, с литературными ссылками и цитатами. Она всегда рассматривала Джима серьезно, критикуя его работу, а не имидж.

«Если бы Томас Стерн Элиот создал рок-группу, – написала она однажды, – это была бы „Doors“, и он сочинил бы „Тихий парад“». В рецензии на «Властители и Новые творения» она отметила, что «если перечитать аристотелевскую „Поэтику“, или еще лучше – „Предисловия к лирическим балладам“, это может помочь в восстановлении поэтических приоритетов, которых так сильно сейчас не хватает».

У Патриции были тщательно продуманные мнения почти по всем вопросам; гладкий, хлесткий ирландский язык, очень похожий на слог самого Джима, крайне незаурядная привлекательная внешность (длинные золотисто-каштановые волосы, карие глаза и роскошные формы), глубокие познания в оккультизме и великолепный дар рассказчицы.

Во многом их отношения были достаточно типичны для Джима. Кроме Памелы, не было ни одной девушки, с которой он встречался бы достаточно часто или больше пары дней подряд, и за несколько месяцев после знакомства Джима и Патриции они находились вместе не больше семи-восьми раз. Телефонных звонков тоже было немного. Пачка удивительно личных писем, подаренные драгоценности, редкие книги и экземпляры трех изданных на свои средства сборников – но ничего такого, что сигнализировало бы о страстном ухаживании.

Да и отношение Джима к Патриции не сильно отличалось от стиля общения с другими девушками. С ней он тоже пил, отрубался и играл в свои бесконечные игры.

– Обычно, когда мы сидели в баре, – вспоминает Патриция, – он выдавал какой-нибудь полный non sequitur[52] – совершенно ни к чему не привязанный, вроде такого: «Однажды я уснул в полнолуние, а когда я проснулся, то увидел над собой лицо матери. Что ты об этом думаешь? Как ты думаешь, что это значит?» Он вечно испытывал людей, вечно пытался увидеть, насколько под него стараются подстроиться, как на него реагируют. Он никому не верил. Похоже, он никогда не верил и мне, когда я говорила, что люблю его. Я понимаю, что он слышал это от всех женщин, с которыми ему довелось переспать. Но тем не менее мои слова были искренними. И когда я говорила ему, что люблю его, я чувствовала, что даю ему оружие, которое он мог использовать против меня, которое он мог держать над моей головой. В первый раз, когда я ему призналась в своих чувствах, он сказал: «Да уж, раз ты в меня влюбилась, теперь мне от тебя не отвертеться». Я спросила: «Значит, ты хочешь избавиться от меня, Джим?» В ответ он просто улыбнулся, закрыл глаза и ответил: «Нет». А потом он сказал, что любит меня. Наверное, он тоже говорил правду.

Летняя ночь 1970 года. В викторианской готической квартире Патриции зажгли свечи. Объяснили, как будет проходить свадебная церемония. Ведьмы, практикующие викканство, – это не сатанисты; они поклоняются древним силам природы, Триединой Богине, Великой Матери и ее мужскому эквиваленту Всевышнему Рогатому Богу. Это языческая религиозная традиция, более ранняя, чем христианство и иудаизм, и многие ученые считали ее отзвуком древнейшей универсальной религии.

Викканская свадьба, объясняла Патриция, это смешение душ в кармической и космической плоскостях, которое влияет на будущие инкарнации новобрачных: смерть их не разделяет, и данная клятва «никогда не будет забыта Богиней». Патриция рассказал Джиму легенду, согласно которой Генрих VIII и Анна Болейн поженились по ведьминскому ритуалу – возможно, по тем же причинам.

Одна из подруг Патриции, высокая жрица их круга ведьм, провела церемонию, помогал ей высший жрец. Они совершили над Джимом и Патрицией традиционный обряд бракосочетания: с благословениями, молитвами и воззваниями к Богине жениху и невесте сделали два маленьких надреза на запястьях и предплечье и смешали нескольких капель их крови в освященном кубке вина, который затем был выпит, потом состоялось ритуальное перешагивание через метлу, обмен клятвами, и наконец была вызвана сама Богиня.

Для Патриции подобная религиозная церемония была абсолютно естественной, но Джима ритуал всецело захватил. Он передал Патриции серебряный кладдах, традиционное ирландское свадебное кольцо, а она надела ему на палец подходящее золотое кольцо. Руководившая обрядом жрица и Патриция, имевшая сан жрицы, составили два рукописных документа, один на английском языке, а второй – ведьминскими рунами. Все присутствующие поставили свои подписи в них, а от Джима и Патриции требовалось расписаться кровью. Пару объявили мужем и женой, и Джим потерял сознание.

В субботу Джим и Леон отправились в Париж, где они остановились в шикарном отеле «Георг V», в номере за 60 долларов в сутки, и затем отправились гулять по городу – они выпивали в десятках уличных кафе, посещали любимые места экзистенциалистов на Левом берегу, смешивались с уличными цыганскими представлениями на Монмартре, совершили паломничество к дому Бальзака, на могилу Наполеона и в катакомбы. Затем Леон уехал в Копенгаген, а Джим присоединился к своему другу Алану Ронею, который начал свой ежегодный отпуск в Париже примерно неделей раньше.

Алан часто рассказывал Джиму о Париже – на самом деле отчасти из-за этого Джим и приехал сейчас во Францию. Джим проявлял пленки с фильмами «Празднество друзей» и «HWY» в компании, где работал Алан, и они часто встречались за те годы, что прошли после их знакомства в кинематографической школе Калифорнийского университета. Алан был одним из «тайных» друзей Джима, и об их отношениях было мало известно. Алан от всей души любил Джима, и, хотя он был вынужден делить его с Фрэнком, Бейбом и всеми остальными, во время их встреч все внимание Джима принадлежало Алану. За исключением одного раза, когда Джим и Бейб заявились к нему пьяными в три часа ночи, Алан всегда встречался с Джимом с глазу на глаз.

Целую неделю Джим был самым типичным американским туристом, неспешно бродил, нахохлившись, под летним дождем. Но за день до отъезда домой у него снова начался жар.

– Пневмония? Боже, где он? Как он? А Макс знает? Нам лучше отложить заседание суда.

Билл Сиддонс, нервно крутя карандаш, разговаривал по телефону с Бейбом. Тот сказал, что Джим вернулся из Парижа. Он жил у Памелы в ее квартире на Нортон-авеню, и у него обнаружили пневмонию, но ничего серьезного. Позже в тот же день Билл разговаривал с Джимом, который сказал ему, что он попрощался с Аланом Ронеем в Париже и поехал в Испанию и Марокко, путешествуя на поезде или в арендованных машинах. Он сказал также, что заболел еще в Нью-Йорке перед отъездом, а в Европе постоянно попадал под дождь.

Джим пропал почти на три недели. Сразу после его возвращения в Лос-Анджелес федеральный суд в Майами отказался удовлетворить ходатайство о прекращении дела на конституционных основаниях. Судья заявил, что если бы Джима признали виновным, то на этом основании можно было составить апелляцию. И суд не будет отменен и из-за состояния здоровья Джима. Как обычно, Джим быстро поправился, и ко времени выхода концертного альбома в конце июля он снова прогуливался по бульвару Сансет и заглядывал в бары на бульваре Санта-Моника.

Четвертого августа он был один в клубе «The Experience». Перед закрытием он попросил владельца бара Маршалла Бревитца отвезти его домой. Еще год назад Джим уехал бы сам, каким бы пьяным он ни был. Но сейчас он был настолько пьян, что не мог даже идти пешком.

– Был у меня когда-то клуб в Майами, – рассказывал Маршалл Джиму, усаживая его в свою машину. – Наверное, тебе будет интересно узнать, что моими партнерами тогда была та парочка парней, которые пытались тебя надуть, когда вы там выступали и вас повязали. Из-за этого я уехал из Майами.

Джим кивнул и заплетающимся языком сказал:

– Поверни-ка щас налево… ага, вот здесь.

Маршалл повернул налево и продолжил болтать:

– Ты знаешь, что у этих парней в одном отеле свой магазин подарков? А еще они занялись бизнесом по продаже лосьонов для загара, сделали рекламный щит… Слушай, разве мы едем не к тебе?

Джим опять пробормотал что-то, отдаленно напоминающее: «А щас налево… ага, здесь».

Прокатившись туда-сюда по двум улицам и исколесив десять-пятнадцать кварталов, Джим наконец нашел маленький дом в Западном Лос-Анджелесе, который искал. Или скорее ему показалось, что нашел.

– Вот тут, – пролепетал Джим.

Маршалл довел его до двери.

– Ч-ш-ш-ш-ш, – прошипел Джим. – Тут одна девица, она в меня по уши втюрилась, и… ш-ш-ш!

Джим тихонько постучал в дверь.

Тишина.

Джим постучал чуть громче.

И снова никто не ответил.

Джим постучал еще громче.

– Эй, Джим, – нервно сказал Маршалл, – я пойду, до встречи. – И он быстро зашагал прочь, оставив Джима безвольно прислонившимся к входной двери.

На следующее утро Джима нашли у двери дома старушки шестидесяти восьми лет. Он спал, свернувшись калачиком. Подумав, что этот бородатый длинноволосый парень – очередной Чарли Мэнсон, она позвонила в ближайшее подразделение шерифа, и Джим был арестован по обвинению в появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения.

Это было утром в четверг.

В пятницу Джим улетел в Майами защищаться в суде.

– Смотрите! – Джим поднял палец вверх, показывая на маленький самолет, который тащил за собой полотнище с надписью «Мы любим Спиро Агню[53]».

– Кто-нибудь верит в предзнаменования? – спросил Джим.

Температура и влажность воздуха были под сотню[54], и без богатых зимних туристов Майами казался особенно пустым; большие отели на побережье напоминали надгробия. Джим стоял у входа в отель «Карийон», среднего по цене надгробия с вестибюлем из бежевого мрамора, хрустальными люстрами и расписанием развлечений у бассейна. Пребывание во Флориде прошло без особых событий. В воскресенье Джим хотел посмотреть игру джай-алай[55], но оказалось, что корты закрыты на лето, поэтому он отправился на собачьи бега. Остальное время он проводил в гостинице: лежал у бассейна, пил в баре с кондиционером, парился в сауне на крыше. При встрече с Максом они поговорили о том, согласятся ли все участники группы «Doors» дать свидетельские показания (согласились все), и провели неофициальные переговоры насчет того, чтобы сыграть бесплатный концерт. О судебном заседании было сказано немного, хотя все попытались приободрить друг друга шутками. Теперь, в понедельник десятого августа, ожидая такси, чтобы доехать до здания суда, Джим шутил о плакате с политической рекламой Агню. Он был одет в ковбойские сапоги, черные джинсы и мексиканскую крестьянскую рубашку, а в руках держал блокнот в пупырчатой обложке.

– Ну ладно, – сказал он наконец, – пошли. – Он сел в такси с Бейбом, своим адвокатом Максом Финком и рекламным агентом Майком Гершманом. Остальные трое участников группы и Тони Фанчес поехали во второй машине.

Полчаса спустя Джим стоял у входа в отделение «D» в недрах Дворца правосудия округа Дэйд и перебирал пачку в 150 фотографий, которые ему только что вручил его адвокат из Майами Боб Джозефсберг. Фотографии ему очень понравились. Иногда он прерывал это занятие, чтобы объяснить какой-нибудь снимок Бейбу и всем остальным:

– Смотрите, вот та фотка, где я вроде как взял в рот гитару Робби, а? А вот еще одна – с овечкой… эта овечка оставалась совершенно спокойной и, клянусь вам, спокойно урчала посреди всего этого хаоса. Я тут выгляжу как-то по-сатанински, словно тащу овцу на живодерню. Ага, ага, а группа продолжала играть. Знаете, я начинаю верить в то, что я невиновен.

Джим по-прежнему шутил, хотя и волновался. Каким бы легкомысленным и спокойным он ни пытался казаться (при всех он без устали повторял, что ведет борьбу за сохранение художественной свободы), чувство страха не покидало его. Или чувство гнева. За пять дней, проведенных во Флориде, ребята многое узнали о политике Майами и закулисной психологии своего дела. Судья Мюррей Гудман был назначен на освободившуюся вакансию в суде, а в ноябре ему предстояли первые выборы. С учетом царившего в те годы общественного настроения, признание Моррисона виновным увеличило бы поддержку судьи народом. Возможно, Гудман на дух не переносил адвоката Джима в Майами Боба Джозефсберга, потому что Бобу предложили место судьи до Гудмана, и он отказался. Дело № 69-2355, штат Флорида, против Джеймса Моррисона снова казалось противостоянием «Они против Нас».

Макс Финк все спорил, что можно сказать прессе. Неделей раньше он заявил, что собирается попросить сводить присяжных в театр на спектакль «Волосы» и в кино на фильм «Вудсток», чтобы они могли оценить выступление Джима в нужном контексте. Теперь он говорил так:

– Необходимо признать тот факт, что люди из нынешнего поколения, вроде группы Моррисона, «Doors», протестуют против проблем, созданных их предками.

Макс сказал, что, по его ожиданиям, суд продлится шесть-десять недель, отчасти и потому, что он запланировал вызвать чуть ли не сотню свидетелей защиты. Несколько месяцев до суда юрист по имени Дэйв Тардифф встречался с потенциальными свидетелями, со всеми, кто готов был дать показания, что Джим не раздевался. Кроме этого, пригласили еще нескольких свидетелей-экспертов, в том числе двух профессоров психологии из Университета Майами, чтобы обсудить концепцию современных общественных стандартов; доцента английского языка, который выступил бы со своим пониманием этимологии (раздел филологии, изучающий происхождение и изменение значений слов), священника из университета – чтобы тот заявил, что слова Джима были не богохульны, а дискуссионны; и редакторов отделов развлечений газет Майами и Майами-Бич, чтобы те описали действия Джима в местном контексте и выступили бы со свидетельскими показаниями о всех тех актерах-комиках, которые выступали в отелях с номерами, содержащими бранные слова, и остались безнаказанными.

Затем судья Гудман объявил, что расписание судебных дел у него очень плотное и процесс начнется не раньше среды. Так что во вторник Рэй, Робби и Джон взяли напрокат машину и уехали в Ки-Уэст, а Джим остался в своем номере и читал.

– Если, – спрашивал Макс через два дня каждого из предполагаемых присяжных, – свидетельские показания покажут, что мистер Моррисон совершал поступки, которые описаны в книгах-бестселлерах и показаны в пьесах, сочтете ли вы, что закон защищает его так же, как и всех остальных авторов? – И еще вопрос: – Если мистер Моррисон использовал выражения, которые вам, как личности, кажутся неприятными – например, непристойные слова, – и эти самые выражения словесно и физически являются проявлением несовпадения взглядов, о чем свидетельствуют пьесы, книги и поведение молодежи нашей страны, будете ли вы шокированы?

Майами: Джим имитирует фелляцию 1969 г. Фото Джеффа Саймона

Можно спорить, насколько эффективны были эти вопросы. В жюри присяжных, приведенное к присяге в пятницу, вошли четверо мужчин и две женщины: бывший армейский повар, а ныне рабочий-станочник; укладчик кафеля из фирмы, занимающейся покрытиями для пола; механик, отслуживший двадцать три года в береговой охране; учитель рисования из начальной школы; домохозяйка из Майами-Бич, имевшая сына двадцати трех лет и тридцатилетнюю дочь, и домохозяйка, одно время работавшая страховым агентом. Боб Джозефсберг немедленно отвел список присяжных целиком, заявив, что если бы Джима судили действительно равные ему, то все присяжные должны быть в возрасте не старше тридцати лет. Судья криво ухмыльнулся и принял это к сведению, затем суд прервал слушания на выходные.

Когда Джим выходил из комнаты суда, к нему подошел молодой прокурор Терренс Макуильямс, одетый в оливково-зеленый костюм и оранжевую рубашку. Он выглядел смущенным и нерешительным. Наконец, он спросил у Джима, нет ли у него случайно с собой его нового альбома. Прокурор пояснил, что все остальные он уже купил, а «Живой альбом» в местных магазинах был распродан подчистую. Его интонация сказала обо всем: ему был жаль, что так получилось; он не хотел суда, его назначили на эту должность; он всего лишь делал свою работу.

Но это не значило, что Макуильямс уменьшит строгость своего профессионального наступления. О его неподдельных чувствах в этом деле ясно можно было судить по записке, которую он позже передал Джиму; там был незамысловатый стишок:

В тот вечер Джим, Бейб и Тони пошли послушать «Сгееdence Clearwater Revival» в концертном зале Майами-Бич, потом отправились в «Hump Room» в отеле «Marco Polo», где Джим на четыре песни присоединился к группе «Canned Heat». «После этого, – написал в дневнике Бейб, – Джим, я и Ина [Готтлиб, стюардесса, с которой они познакомились по пути в Майами] отправились в „Фонтенбло“, где жили „Creedence Clearwater Revival“, и там играли в бильярд и пили, пока я не вырубился на диване рядом с бильярдным столом. Когда я проснулся, Джим валялся под диваном…»

В понедельник они снова были в отделении «D», где прокурор, одетый на этот раз в ярко-красную рубашку, стоя рядом с Джимом, закончил свое вступительную речь патетическим перечислением обвинений:

– Обвиняемый непристойно и похотливо продемонстрировал свой пенис в вульгарной и неприличной форме, намереваясь быть замеченным, дотрагивался до пениса рукой и тряс им, а затем упомянутый ранее обвиняемый имитировал акты мастурбации на себе и оральное совокупление с другими… – Закончив, Макуильямс медленно поднял взгляд от списка обвинений и посмотрел на Джима не сурово и осуждающе, а отрешенно, с благоговением. Джим ответил невозмутимым взглядом.

Макуильямс привел выдержку из расшифровки записи, которая должна была передать язык представления:

– «Да вы все стадо ё… аных идиотов. Вас окунули мордами в говно нашего мира. Возьмите своего ё… аного друга и любите его. Хотите увидеть мой х…?»

Присяжные сидели не шевелясь, не проявляя эмоций.

Днем Макс Финк выступил со своей вступительной речью, изображая слегка ворчливого, но всепрощающего дедушку. Он рассчитывал, что ему удастся убедить присяжных также принять такой образ.

– Ваше воображение может быть буйным, но есть небольшая разница между уликами обвинения и показаниями его свидетелей. Бесспорно, эти слова были употреблены. Мне шестьдесят два года, и я не был ни на одном из этих концертов, но именно так в наши дни говорят. Молодежь употребляет эти слова без всяких скабрезных намерений. Так говорят и поступают. Рок-концерт – это выражение расхождения во взглядах. Давайте придем к единому мнению. В тот вечер в зале было двадцать шесть полицейских в форме и еще больше в штатском. Никто не арестовал Джима за его выступление на сцене. И вот рок-певец полностью выкладывается на концерте. Он уходит со сцены весь мокрый от пота, чтобы встретиться с друзьями за кулисами, обменивается с ними шутками, затем уезжает в гостиницу, а оттуда – на Ямайку. Никаких арестов, никакого преступления. Мы признаем, что он допустил определенные высказывания, но у нас есть свобода слова. Все зло – в нашем сознании.

Первая свидетельница обвинения была при полном параде. На ней были белые туфли и розовое мини-платье, светлые волосы собраны в «конский хвост». Она сказала, что, когда была на концерте «Doors», ей было всего шестнадцать лет, и она видела, как Джим уронил свои штаны до колен, обнажившись на десять секунд, а потом (девушка сделала паузу) она видела, как он гладил себя. Когда девушку спросили, какие слова использовал Джим на сцене, она ответила: «То, которое начинается на „ё“». На вопрос о том, какое впечатление это оказало на нее, девушка ответила: «Я была шокирована, это было отвратительно».

Во время интенсивного перекрестного допроса Макс зачитал сделанное в апреле под присягой заявление свидетельницы, в котором та утверждала, что видела, как Джим «прижимался» к девушке на сцене, но не знала, были ли на Джиме штаны или нет.

– У вас не была расстройств памяти за последние несколько месяцев? – спросил ее Макс. Девушка расплакалась, и судья Гудман объявил короткий перерыв, чтобы дать свидетельнице прийти в себя.

После перерыва девушка еще дважды противоречила сама себе и упомянула, что они с другом попали на концерт бесплатно: их туда провел муж ее сестры, городской полицейский.

После девушки со свидетельскими показаниями выступил ее друг, который подтвердил ее слова. И снова Макс стал напирать на путаницу в показаниях, которые свидетель давал в суде и в заявлении под присягой, которое он сделал ранее. В последнем он говорил, что у него осталось только «смутное воспоминание» о том, что Джим делал или не делал. А теперь он утверждал наверняка. В ответ на вопрос прокурора друг девушки ответил, что его самого это в его двадцать лет не смутило, но он смутился за свою юную подружку. Тем не менее в ответ на другой вопрос Макса свидетель заметил, что согласился бы повести подружку на Вудсток, хотя и знал, что там можно увидеть обнаженные тела.

После этого вышла мать девушки, которая не была на концерте, но утверждала, что ее дочь была заметно расстроена по возращении с концерта.

Вечером в понедельник с приездом Патриции Кеннели началась еще одна драма. В пятницу четырнадцатого Джим поговорил с Патрицией по телефону, узнал, что та беременна, и попросил ее приехать к нему в Майами. Он отправил своего рекламного агента и адвоката вместе с его женой встречать Патрицию в аэропорту.

Джим с Патрицей стали выпивать в гостиничном баре. Моррисон был искренним как никогда, но как только Патриция упоминала о своей беременности, тут же переводил разговор на другую тему. По просьбе Джима Патриция привезла с собой тридцать экземпляров последнего номера своего журнала с его фотографией на обложке и новым стихотворением «Анатомия рока». Джим пролистал свои фотографии и прочитал все стихотворение.

Наконец Джим взглянул на Патрицию. По его мнению, на судью могло бы произвести впечатление, что он не только рок-звезда, но и приносит обществу пользу, пишет стихи. Затем он попросил Патрицию вернуться к себе в номер, пообещав прийти к ней позже. И не пришел.

К этому времени судья Гудман объявил, что судебные заседания будут проходить через день, так что вторник у Джима был свободен. Джим продолжал морочить голову Патриции, дважды пообещав по телефону, что встретится с ней, и оба раза не приходил, зависая вместо этого целый день с Бейбом.

В среду Джим снова был в зале суда. Патриция тоже была там, она злилась, но старалась контролировать себя. Их перепалка в коридоре попал в объектив телекамеры. Как раз в тот момент, когда Джим клялся Патриции, что эту ночь они проведут вместе, появился судья.

Обвинение вызвало в этот день трех свидетелей. Первой из них была женщина-полицейский, которая в июне утверждала, что не слышала богохульств, но теперь смутила обвинителя, проболтавшись, что вообще-то она слушала запись концерта. Вторым свидетелем был студент университета, фотографировавший концерт, который сказал, что не видел обнаженных половых органов. Этот свидетель разочаровал сторону обвинения, но со следующим дело опять вернулось в привычное русло. Это был рыжеволосый парень двадцати двух лет по имени Боб Дженнингс, который подписал первоначальную жалобу на Джима, а теперь обильно цитировал монолог Джима на концерте и клялся, что Джим оставался обнаженным от пяти до восьми секунд. Этот свидетель давал очень убедительные показания, и единственным уроном, который смог нанести ему на перекрестном допросе Макс, было признание, что последние три года свидетель был клерком в аппарате прокурора штата, и там же работала его мать, а его сестра была секретарем местного судьи. Джим с друзьями теперь не сомневались, что парень был марионеткой в руках людей, работающих во властных структурах или с ними связанных.

– Иди к себе в комнату, – сказал Джим Патриции, выпив пару рюмок в гостиничном баре. – Я пойду переоденусь и через полчаса буду у тебя.

Через полчаса состоялся давно назревавший разговор.

– Я понимаю, что сейчас не самое лучшее время и место, чтобы просить принимать решение по этому поводу, – начала Патриция, – суд и все прочее, но есть факт: это произошло, и теперь…

Джим натянуто улыбнулся и ответил:

– Разберемся…

– Послушай, я сама от этого не в восторге, ты же знаешь. Но случилось так, что ты – единственный, кого я могу считать достойным стать отцом моего ребенка, и сейчас, когда все это произошло, я не знаю, что делать. Думаю, ты обязан дать мне немного больше, чем свою чековую книжку.

Джим бросил на Патрицию быстрый взгляд, затем отвел его в сторону:

– Если ты оставишь ребенка, это разрушит нашу дружбу. Ребенок совсем не изменит мою жизнь, но он в корне изменит твою, и навсегда.

– Я могу и в суд подать.

Джим был заметно ошарашен этой фразой.

– Еще один суд? Валяй, имеешь право, будет еще один процесс, совсем как тот, что идет сейчас. Но это история небыстрая. Сначала тебе придется родить ребенка: это еще месяцев шесть, что ли. Потом тебе придется назначить предварительное слушание, с анализами крови и прочими прелестями, просто чтобы выяснить, есть ли у тебя основания возбудить дело. А я буду отрицать все обвинения, и тебе придется искать свидетелей, а ты можешь никого не найти, потому что я перекуплю всех раньше. И даже если ты в конце концов доведешь дело до суда, ты можешь и не выиграть его, а для меня это будет невероятная реклама, которая будет тебя бесить. Но даже если ты в конце концов выиграешь, чего ты всем этим добьешься? Немного денег, немного удовлетворения и масса неприятных чувств. Не думаю, что ты сама считаешь, что дело стоит того.

– Поверить не могу, что ты это говоришь, – прошептала Патриция, обливаясь слезами.

– Ну а что бы ты хотела от меня услышать?

– Не знаю, черт бы тебя побрал! А то, что это наш ребенок, твой и мой, а не твой и Памелы, тоже роли не играет?

– Для меня – нет, никакой роли. Я не потяну ребенка. Никакого ребенка. Я не могу это себе позволить и не хочу ответственности.

– Единственная причина, по которой ты не можешь себе этого позволить, – эмоциональная, – возразила Патриция.

– Ну ладно, но не лучше ли тебе завести ребенка от того, кто хотел бы стать его отцом?

– Несомненно. И что ты предлагаешь?

– Выбор за тобой. Если ты решишь родить ребенка, это будет твой ребенок. Если ты захочешь сделать аборт, я заплачу за него и приеду в Нью-Йорк, чтобы побыть с тобой, когда тебе будут его делать, даю тебе честное слово, что приеду. Я буду там вместе с тобой, и все будет прекрасно, вот увидишь. Ты можешь записаться на выходные, у меня как раз на суде перерыв, а потом мы могли бы вместе куда-нибудь съездить.

Патриция изучала свои ногти, кольца, кончики рыжих волос длиной по пояс, затем заглянула Джиму прямо в глаза.

– Договорились, – сказала она холодно и тихо.

Повисла долгая-долгая пауза, затем Джим расплылся в своей знаменитой мальчишеской улыбке и задумчиво произнес:

– Знаешь, а это был бы совершенно удивительный ребенок, гений в мать и поэт в отца.

– Весьма вероятно, – ответила Патриция сухо. – Но вряд ли это можно назвать достаточной причиной, чтобы завести его. Это не какой-нибудь эксперимент, знаешь ли: посмотреть, смогут ли двое замечательных людей произвести на свет замечательное потомство. Как ни крути, я не очень-то люблю детей, и единственная причина, по которой я могла бы родить ребенка, – что это твой ребенок. А это, наверное, самая худшая причина из всех, чтобы рожать детей от кого бы то ни было.

Джим никак на это не отреагировал, но сказал:

– Знаешь, такого никогда раньше со мной не бывало.

Патриция взорвалась:

– Не вешай мне лапшу на уши! Я знаю, что бывало. Мне говорили как минимум о четверых, и я знаю о факте со Сьюзи Кримчиз, и…

– Нет-нет, это неправда, все это неправда – такого никогда не случалось. Ты не думала, что для меня это так же трудно, как и для тебя? Как ты правильно заметила, это и мой ребенок тоже. Тебе просто нужно набраться смелости.

Патриция решила не отвечать.

Наконец Джим предложил вернуться в гостиничный бар, и она согласилась.

– Просто хочу прямо сейчас все прояснить: я сделаю аборт, ты заплатишь за него и приедешь в Нью-Йорк, чтобы быть со мной в клинике, точно?

– Точно.

– И как ты дальше представляешь наши отношения?

– Наверное, вместе поревем по этому поводу.

– Тогда ладно, – кивнула Патриция, – пошли выпьем как следует.

У «Doors» было два концерта в Калифорнии: в пятницу и в субботу, поэтому судья согласился перенести слушание свидетельских показаний на следующий день, в четверг, а затем сделать перерыв до вторника. Этот день принес смешанные, но в конечном счете катастрофические результаты. Патриция позволила Джиму провести с ней ночь, и отношения у них снова стали хорошими, или настолько хорошими, насколько это было возможно. Затем в зале суда в качестве свидетельских показаний было продемонстрировано сто пятьдесят фотографий, и ни одна из них не запечатлела никаких противозаконных действий Джима, а единственный вызванный свидетель также заявил, что и он тоже ничего не видел. Но затем судья Гудман постановил, что не допустит в своем зале суда никаких свидетельских показаний, ссылающихся на «общественные стандарты», разрушив таким образом основную линию защиты Джима.

Когда Джим пробежал глазами двухстраничное решение суда, он стал бледным как мел. Он медленно положил бумагу на стол перед собой и бросил взгляд на Макса, который уже поднимался, чтобы заявить гневный протест.

– Ваша честь, – сказал адвокат настойчивым тоном, – можно ли удалить из зала присяжных?

Присяжных попросили покинуть свои места, и Макс стал излагать свои аргументы.

– Отклонить доказательства, относящиеся к общественным стандартам в отношении слов, которые мы свободно употребляем и которые были использованы на концерте, – горячо заговорил Макс, – отклонить показания экспертов о воздействии этих слов на аудиторию в наши дни и эпоху – значит отказаться от честного суда. – Макс отчаянно спорил около получаса, описав историю развития свободы слова, показывая, как она повлияла на развитие драмы и право артиста или драматурга выражать свои взгляды. Это было, как спустя несколько месяцев сказал Джим, «блестящее краткое изложение исторического процесса, но оно не возымело никакого действия». Гудман слушал речь адвоката, подперев подбородок руками и опустив очки в роговой оправе на кончик носа, а затем без комментариев отверг аргументы и ходатайство Макса.

Утром в пятницу Джим со своим окружением вылетели в Лос-Анджелес, где они присоседились к остальным участникам «Doors» (те вернулись раньше на неделю), затем все вместе поехали на автобусе на север, в Бейкерсфилд, на первый концерт; на следующий день – на второе выступление, на юг, в Сан-Диего. Выступления были сильными, но они утомили Джима.

Видимо, на следующий вечер у Джима открылось второе дыхание, и он ушел в загул с Бейбом.

– Мы упились в хлам! – вспоминает Бейб. – Все смеялись без конца, болтались по улицам.

Стюардессам с Джимом и Бейбом было не так весело. Они просто удалились. Джим и Бейб всё продолжали смеяться. Всё смеялись и смеялись.

Затем они вернулись во Флориду, где Джим не спал всю ночь, нюхая кокаин и болтая без умолку с полуночи до восьми утра со своим знакомым драматургом Харви Перром, который теперь занимался какой-то рекламной кампанией на «Elektra».

В восемь утра Джим перестал трепаться, заказал в номер арбуз, съел его почти полностью, а затем снова встретился со своими адвокатами в отделении «D». Сегодня обвинение планировало выслушать еще четверых свидетелей обвинения, причем все они были полицейскими и тайными агентами, которые либо слышали богохульства, либо заявляли, что видели гениталии Джима. Один из них даже описал член Джима как находящийся «в процессе эрекции».

В среду Джим, Рэй и Бейб съездили на эверглейд[56], где покатались на лодке с воздушным винтом и посмотрели на шоу «борьба с крокодилами», а также попробовали лягушачьи лапки и кукурузные клецки «хашпаппиз».

В четверг они снова были в отделении «D», где их ждала команда свидетелей обвинения: трое полицейских и одна штатская сотрудница, работавшая в полиции на коммутаторе, – ее пропустил на концерт один знакомый полицейский. Все они высказывали обвинения, а на вопрос Макса: «Если Джим настолько непристойно вел себя, почему никто не арестовал его сразу же после выступления за кулисами?» – один из свидетелей ответил, что они боялись бунта толпы.

– Какой толпы? – спросил Макс. – В гримерке не было никого, кроме «Doors», их друзей и полиции.

Вопрос остался без ответа и был быстро забыт, а обвинение тем временем представило в качестве улики запись, сделанную на маленькую кассету кем-то из публики. Магнитофон поставили на перила скамьи присяжных и включили кнопку «воспроизведение». В следующие час и пять минут зал был заполнен дымчатыми звуками музыки «Doors» и раскатами голоса Джима Моррисона.

– Че, никто не хочет полюбить мою задницу?.. Вы – скопище ё… аных идиотов! вы все – сборище рабов!.. Я не говорю о революции, я говорю о том, что стоит немного повеселиться… Я говорю о любви… Я хочу изменить мир… Ладно-ладно, я хочу видеть здесь какое-нибудь действие, хочу видеть какое-нибудь движение, я хочу увидеть хоть несколько человек, которые поднимутся сюда и повеселятся. Никаких пределов, никаких законов, давайте же!

– Видите ли, – говорит Харви Перр, – Джим и Макс согласились на прослушивание записи потому, что они хотели показать: все было сказано в контексте, все было продиктовано ритмом. Это была некая поэма, порыв, и, по утверждению защиты, непристойность была неотъемлемой частью этого произведения. Когда он сказал «ё… аных», он говорил о любви. «Е… аться» означает любить. Я имею в виду, что, при всей своей непристойности, на самом деле он призывал публику восстать. Восстать против задранных цен на билеты, восстать против системы и просто любить друг друга. Он сказал: «Е… и своего соседа». И все это подчинялось ритму, как и стихи Джима. Это было похоже на большую, шумную, пьяную поэму, призывающую к восстанию. Совсем как у Дилана Томаса.

Вечером в пятницу Джим улетел в Лондон, где сел на маленький самолет и отправился на остров Уайт, чтобы вместе с остальным «Doors» дать единственный концерт, который им удалось сохранить из всего отмененного европейского турне. Он состоялся вечером в субботу, и Джим не спал тридцать шесть часов. «Doors» вышли на сцену в два часа ночи, а после появились «Who» – группа, ради который не спала публика. «Doors» выступали в неподходящем для них месте – на открытой площадке – и в ужасных условиях, при холодном ветре, недостаточном освещении и на аппаратуре сомнительного качества. По описанию одной из британских газет о поп-музыке, это было «все равно, что слушать альбом „Doors“ на дрянном магнитофоне, который тянет пленку». Джим явно был не в ударе и весь концерт безвольно провисел на микрофонной стойке. После этого он несколько часов бродил по территории фестиваля, давая короткие поверхностные интервью журналистам британских журналов, а в основном – разглядывая публику. К тому времени, когда Джим вернулся в Лондон, он принял решение: фестиваль на острове Уайт был его последним выступлением на публике.

В среду обвинение закончило изложение выдвинутой версии, представив еще двух свидетелей, шокированных богохульством Джима, после чего настала очередь защиты.

Боб Джозефсберг просил оправдательного приговора на том основании, что само обвинение вызывало множество вопросов. Судья Гудман небрежно отклонил прошение, а затем установил ограничения для защиты. Он заявил, что будет допущено только семнадцать свидетелей – столько же вызвало обвинение – и среди них не должно быть «так называемых экспертов».

За остаток того дня и весь последующий Макс и его партнер по залу суда опросили первых пятерых свидетелей защиты. Все они показали, что сидели на местах, откуда прекрасно было видно сцену, и они не видели, как Джим раздевается. Свидетели были убедительны, но столь же убедительны были и свидетели обвинения, которые утверждали, будто что-то видели. В зале воцарилась скука, столь же невидимая, но ощутимая, как кондиционированный воздух. Когда в конце дня был объявлен одиннадцатидневный перерыв, это было воспринято почти с облегчением. Джим и Бейб улетели в Нассо[57], где встретились с Фрэнком и Кэти Лишандро, чтобы неделю позагорать и отдохнуть.

На очередном заседании суда, четырнадцатого сентября, защита вызвала не менее десяти свидетелей за два с половиной часа, а на следующий день опросили еще пятерых. (Защита уже исчерпала установленный судьей лимит в семнадцать человек, но никто не считал свидетелей, так как Макс торопился.) Это были домохозяйки и студенты, врачи и полицейские, и все они эхом вторили предыдущим показаниям защиты: они не видели, чтобы Джим раздевался. Это выглядело так, словно половина Майами пришла на прослушивание, чтобы получить одну и ту же роль в пьесе, настолько похоже звучали заявления свидетелей. Каждый раз, когда судья спрашивал Терренса Макуильямса, не желает ли он провести перекрестный допрос, тот отказывался.

Суд шел ни шатко ни валко больше месяца, зато теперь стремительно близился к концу. Даже показания Джима и других музыкантов «Doors» шестнадцатого и семнадцатого числа не были особо запоминающимися.

– Я не должен был давать показания, – говорил Джим позже, – но мы решили, что было бы хорошо, если бы присяжные могли посмотреть, что я собой представляю, потому что они могли всего лишь смотреть на меня. Не думаю, чтобы это выступление могло оказать какое-либо влияние.

Выступление Джима были спокойным и рациональным. Он отвечал на вопросы Макса и Терренса Макуильямса одинаково вежливо и любезно, подбирая слова медленно и аккуратно, делая задумчивые паузы, поглаживая усы кончиками пальцев, и выглядел разумным, убедительным и учтивым.

Наконец Макс сказал: «Защита удовлетворена».

Судья Гудман согласился назначить следующее заседание суда на субботу, чтобы выслушать заключительные заявления и передать дело присяжным. В то утро перед судом Джим прочитал в одной майамской газете, что в Лондоне умер Джими Хендрикс. Он громко поинтересовался:

– Кто-нибудь верит в приметы?

Поскольку защите не позволили опираться на «современные стандарты», Максу и Бобу Джозефсбергу пришлось в своем заключительном слове нападать на обвинение. Более трех часов Макс подробно анализировал доказательства и рассматривал противоречивые и спорные показания. Затем еще более часа Боб Джозефсберг читал текст «Нового платья короля» и проводил параллели с современностью, а в конце повернулся к прокурору и, учтиво поклонившись, сказал: «Дальше поезд поведет мистер Макуильямс».

Макуильямс произнес получасовую речь, которая казалась почти извиняющейся, и сел, не глядя на Джима.

В девять вечера в субботу присяжные начали совещание и к 11:30 приняли решение по трем из четырех обвинений. Джим был, по их заключению, невиновен в первом и четвертом обвинении – непристойном поведении (обвинение в симулировании мастурбации и симулировании орального секса; уголовное преступление) и появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения (проступок), но виновен в третьем обвинении – богохульстве (еще один проступок). (Когда Джим давал показания, его спросили, раздевался ли он. Отвечая, он случайно подтвердил одно из обвинений: «Я не помню. Я был слишком пьян». По иронии, он был оправдан как раз по обвинению в пьянстве.) Присяжные сказали судье Гудману, что они «зашли в тупик» по обвинению номер два: обнажении в общественном месте (тоже проступок), поэтому он позволил им уединиться в гостинице Майами и объявил перерыв в заседании до 10 утра воскресенья, когда присяжные должны были закончить обсуждение.

Утром в воскресенье Джим читал биографию Джека Лондона, написанную Ирвингом Стоуном, «Моряк в седле», когда в зале суда появились присяжные, и их старшина зачитал вердикт. Джим был признан виновным в раздевании.

Вынесение приговора назначили на конец октября. Поскольку Джим не мог быть выслан из Калифорнии за проступки, залог был увеличен с 5000 до 50 000 долларов, чтобы заставить его вернуться.

Джим с мрачным видом вышел из зала суда в черных джинсах, ботинках, в спортивном свитере с вышивкой, который ему подарил кто-то из фанатов, и остановился, чтобы сделать заявление для прессы.

– Этот процесс и его результат не изменят мой стиль, потому что я еще раз утверждаю, что не делал ничего неверного.

(MH1) Майами, Флорида, 30 октября – певец Джим Моррисон покидает зал суда в сопровождении полицейского, после того как сегодня был осужден на шесть месяцев тюрьмы и оштрафован на 500 долларов за сквернословие и появление в общественном месте в непристойном виде. Моррисон был освобожден под залог 50 000 долларов до рассмотрения апелляции. Обвинения были выдвинуты после выступления Моррисона в 1969-м в Майами, штат Флорида, с группой «Doors». Фото «Wide World»

Месяцы после суда были в некотором роде хуже самого процесса. В Майами, похоже, Джим еще топтался на месте. Теперь он сломя голову несся к трагедии.

По возвращении из Флориды он впал в отчаянный страх, узнав, что Дженис Джоплин умерла от передозировки. Сначала Джими. Потом Дженис. В одной загородной поездке Джим сказал друзьям: «Вы пьете с Номером Три». А потом он вдрызг разругался с Памелой, и она ушла от него – махнула рукой, собрала вещи и улетела в Париж, чтобы вернуться к своему богатому французскому графу.

Последующие дни Джим проводил в барах, а ночи – в отеле на Сансет-стрип, где Джим и Бейб занимали соседние комнаты.

– Эй, Бейб, смотри сюда!

Джим висел на перилах балкона своего номера в «Хайат хаус отеле» на десятом этаже над бульваром Сансет. Он был пьян и нанюхался кокаина.

– Зря ты это все затеял, – встревожился Бейб, – ты заставляешь меня нервничать.

Он вышел на балкон, посмотрел через перила вниз, затем перевел взгляд на Джима, который все еще висел на руках:

– Ты собираешь нехилую толпу.

Бейб снова взглянул вниз и увидел, что на тротуаре стоит управляющий отеля и машет руками. Через несколько минут раздался оглушительный стук в дверь. Бейб помог Джиму забраться внутрь и усадил его, а затем открыл дверь рассерженному управляющему и нескольким помощникам шерифа.

– Что здесь происходит? Что, черт возьми, вы, парни, себе вообразили…

– Все в порядке, – сказал Бейб, указывая на Джима. Полицейские вошли в номер. Потом они утверждали, будто то, что Бейб широко распахнул дверь, было приглашением войти, а его взмах рукой в сторону Джима – «жестом гостеприимства». Пока они обыскивали номер, Бейб успел спрятать кокаин, лежавший на туалетном столике в сложенной втрое открытке с надписью «Посетите „Sabre Room“»[58]. Однако полиция нашла немного марихуаны, но, поскольку это был номер Бейба, Джима не арестовали. Зато его переселили в противоположную часть отеля, в номер с окном, выходившим на парковку.

Когда корреспондент из журнала «Серкус» Салли Стивенсон спросил Джима о концерте в Майами, он наконец сдался и все рассказал:

– Думаю, я просто досыта наелся тем имиджем, который был создан для меня и которому я иногда осознанно, а чаще всего неосознанно потакал. Всего этого оказалось действительно слишком много для меня, и в один прекрасный вечер я просто положил этому конец. По моему мнению, проблема состояла в том, что я объяснил публике, что они – всего лишь скопище трахнутых идиотов, а не настоящие слушатели. В конце концов, что они делали? Моей главной мыслью было дать им понять: вы пришли не затем, чтобы послушать пару песенок в исполнении хороших музыкантов. Вы пришли сюда за чем-то другим. Почему бы не согласиться с этим и не предпринять что-нибудь?

Джим сказал, что воспринимал интервью как «все более важную форму искусства, которой предшествовали исповедь, дебаты и перекрестный допрос». Он выразил беспокойство относительно лос-анджелесских полицейских, назвав их «идеалистами… почти фанатиками, уверенными в правоте своего дела. Разработали целую философию, чтобы прикрыть свою тиранию».

В интервью Джим четко изложил свои мысли и переживания. Он впервые поделился с публикой своим опасением, что ему, быть может, осталось жить совсем недолго: «Я не отрицаю, что хорошо повеселился последние три-четыре года. Я встретил множество прекрасных людей и увидел немало интересного за короткий промежуток времени – то, что я, возможно, не узнал бы и за двадцать лет жизни. Не могу сказать, что жалею об этом». Но затем он добавил: «Если бы мне дали начать все сначала… Наверное, я бы предпочел тихую и осознанную жизнь „творца, упорно возделывающего свой сад“». Что случится, если Джиму придется сесть в тюрьму? Он надеялся, что остальные трое «продолжат работу и запишут собственный инструментальный материал, который не зависел бы от стихов – ведь они на самом деле не очень-то и нужны для музыки».

Тридцатого октября Джим вылетел в Майами, чтобы предстать перед судьей Мюрреем Гудманом. Перед оглашением приговора судья сказал несколько слов:

– Мысль о том, что ваше поведение приемлемо для общественных стандартов, абсолютно не верна. Если допустить, что наша нация принимает в качестве общественного стандарта непристойное раздевание и грубый язык, на котором вы говорили, то придется допустить и то, что слабое меньшинство, которое изрыгает непристойности, пренебрегает законами и порядком и выказывает крайнее неуважение к нашим общественным институтам и наследию, устанавливает свои общественные стандарты для всех нас.

Джим подумал, что это явно предвыборная речь, чьей целью является привлечение нескольких голосов на выборах судьи в следующем месяце. Приговор был таким, какого и ожидал Джим: максимум. За богохульство он был приговорен к шестидесяти дням тяжелого труда в тюрьме округа Дейд, а за раздевание – еще к шести месяцам, а потом еще два года и четыре месяца испытательного срока. Кроме того, он был оштрафован на пятьсот долларов.

На первой неделе ноября в Нью-Йорке Патриция Кеннели легла в больницу и сделала аборт. Ребенок Джима погиб на двадцатой неделе внутриутробного развития. Джим не присутствовал при этом и не позвонил.

В течение двух недель после вынесения приговора Макс Финк подал апелляцию в окружной суд США, а «Elektra» выпустила первый альбом с подборкой старых песен «Doors», «13» – по числу песен, отобранных из пяти первых альбомов группы.

Отношения «Doors» с «Elektra» были прохладными. Джек Хольцман ни в коем случае не хотел, чтобы его компания ассоциировалась с обвинениями по делу о Майами; сотрудникам «Elektra» он дал указания по мере возможности избегать этой темы. Общение оставалось дружеским, но когда «Elektra» попросила «Doors» одобрить выпуск альбома-антологии, эта просьба осталась не более чем формальностью. «Моррисон отель» хорошо распродался, учитывая обстоятельства, при которых он был выпущен, и то, что он вышел без поддержки хитового сингла. «Живой альбом», который последовал за ним через несколько месяцев, стоил дорого и распродавался плохо: всего 225 000 копий (половина от продаж «Моррисон отель»). «Elektra» хотела представить очередной диск под Рождество, поэтому «Doors» неохотно согласились на выпуск «13». А Джим даже согласился сбрить бороду для фотосессии, на которой был сделан снимок для оборота обложки.

Фотосессия для альбома «Doors» «13», 1970 г. Фото Эдмунда Теске

Джим терпеть не мог обложку «Живого альбома». Первоначально предполагалось, что на обложке будет эффектная зернистая голубоватая фотография с концерта группы в театре «Aquarius», где была записана включенная в альбом песня «Чествование ящерицы». Художественное отделение «Elektra» решило, что такая фотография недостаточно бросается в глаза. Прямо на фотографию для лицевой обложки была наложена цветная фотография Джима, сделанная больше года назад во время концерта в «Hollywood Bowl», и альбом вышел в продажу раньше, чем об этих изменениях узнали в офисе «Doors». Джим был вне себя от гнева.

Не понравилась ему и обложка «13», на которой также была воспроизведена фотография молодого Джима Моррисона, значительно крупнее, чем фото остальной группы. «Elektra» явно хотела видеть «хорошенького» Джима Моррисона. Удивительно, но Джим выразил свой гнев лишь нескольким близким друзьям. Хотя Рэй, Робби и Джон привыкли к вниманию, которое уделялось солисту их группы, это расстраивало Джима.

Через неделю после выхода альбома «13» умер от рака желудка старый друг Джима по кинематографической школе Калифорнийского университета Феликс Винейбл.

Благодаря репетициям песен для нового альбома расписание Джима снова становилось продуктивным, несмотря на психологическую травму. Поскольку большая часть материала, вошедшего в альбом, была написана значительно раньше, альбом сложился гораздо быстрее, чем ожидалось. Зловещая песня «Машины шуршат под моим окном» («Окно начинает дрожать от звукового удара, / Холодная девочка убьет тебя в темной комнате») была найдена в одной из немногих сохранившихся записных книжек времен Вениса. Стихи «The WASP (Texas Radio amp; The Big Beat)» были включены в оригинальную сувенирную книжку «Doors», вышедшую еще в 1968 году, и в том же году Джим написал стихи для другой песни, «Оборотень». «L'America» была записана для «Забриски Пойнт» Антониони.

Новый материал включал в себя и две песни, длившиеся соответственно семь и восемь минут, обе они были автобиографичны по содержанию и поэтике, и обе выделялись сильными стихами и музыкой. Первая из них, «Женщина из Лос-Анджелеса», была безысходным приветствием Лос-Анджелесу, городу, который казался теперь Джиму нездоровым и отчуждающим. «Ты – счастливая юная леди в Городе Света? / Или всего лишь еще один потерянный ангел – Город Ночи». Лос-Анджелес был для Джима «городом ночи» (он взял эту фразу из романа Джона Ричи), и в другой строфе он это описывал более подробно: «Я еду по твоим автострадам, / Брожу по полуночным аллеям. / Копы в машинах, стриптиз-бары. / Никогда не видел женщину – / Такую одинокую, такую одинокую…» К этому он прибавил еще более мрачную мысль: «Мотель, деньги, убийство, безумие, / Давай сменим настроение с радостного на грустное». В следующей строфе он говорит о себе, используя анаграмму своего имени «Джим Моррисон»: «Мистер Моджо Райзин поднимается, /Продолжает подниматься, / Вынужден подниматься. / Поднимается, поднимается…»[59].

Слова песни «Женщина из Лос-Анджелеса», написанные рукой Джима Моррисона. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»

В песне «Верхом на буре» не было игры слов, и она была медленнее, более джазовой, мелодичной, чем «Женщина из Лос-Анджелеса». Также ее считают более автобиографичной. «Верхом на буре, / В этот дом, где мы родились, / В этот мир, куда мы брошены, / Как собака без кости, / Как актер, живущий в долг, / Верхом на буре». Знакомая тема повторяется и в другой строфе – крике любви к Памеле: «Мир зависит от тебя, / Наша жизнь никогда не кончится. / Девочка, ты должна любить своего парня». В этой песне проявляется образ «Убийцы на дороге», навеянный «HWY».

«Doors» принесли эти песни Полу Ротшильду. К тому времени, когда они закончили запись альбома «Моррисон отель» в январе, их отношения с Полом ухудшились. Обычное для Пола стремление к совершенству, которое влекло за собой множество дублей при записи предшествующих альбомов, в результате чего множество номеров было записано вживую на концертах, по словам Джима, «стало утомлять нас». Что еще хуже, Полу не нравился новый материал.

– Он был ужасен, – говорит он, даже сейчас. – Весь материал был плохим, отношение было плохим, исполнение было плохим. После трех дней прослушивания я сказал: «Довольно!» по громкой связи и отменил сессию. Мы вышли пообедать, и я проговорил с ребятами три часа подряд. Я сказал им: «Послушайте, это полный отстой. Вряд ли мир хочет услышать именно это. Впервые в жизни мне стало скучно в студии звукозаписи, я чуть не заснул. Парни, напряжение между вами стало феноменальным». Джиму я сказал: «Это твоя запись. Это запись, которую ты хочешь записать, так что тебе над ней и работать. Почему бы вам, парни, не записать ее самостоятельно? Я умываю руки».

Критика больно ранила, особенно когда Пол назвал «Верхом на шторме» «коктейльной музыкой». «Doors» согласились, что не слишком хорошо играли и, возможно, еще не готовы к записи, но они не теряли веры в материал. После обеда они вернулись в студию со своим звукоинженером Брюсом Ботником и решили, что запишут альбом вместе с ним.

Памела оставалась в Европе, и Джим вышел на поиски девушки, которая пойдет – как это описывал Билл Сиддонс – «до конца».

– Он всегда брал от жизни по полной, – говорит Билл. – Джим – особенно пьяный Джим – всегда доводил цепочку событий до завершения, будь то трясина ада или райские кущи. Люди это чувствовали, и отчасти поэтому они тянулись к нему. Моя жена Чери сказала ему, что однажды ему потребуется женщина, которая могла бы зайти так же далеко, как и он, женщина, которая смогла бы увлечь его за собой так же глубоко, как он сам мог увлечь людей за собой.

Возможно, Джим решил, что он нашел такую женщину в Ингрид Томпсон – пышнотелой, полногрудой скандинавке, похожей на Джули Ньюмар[60]. Девятнадцатого ноября, когда муж Ингрид уехал по делам в Португалию, Джим переехал в «Шато Мармон» – еще одну гостиницу на бульваре Сансет – и они стали встречаться.

Ингрид слегка приоткрыла входную дверь, и Джим вставил в щель ногу. Он был пьян, с отросшей бородой, в замызганной армейской куртке, и был похож на одурманенного горца. Ингрид приоткрыла дверь пошире.

– Ты же знаешь, что я всегда любил тебя, – сказал Джим.

Следующие несколько недель Джим приезжал домой к Ингрид около двух-четырех раз в неделю, часто еще с какой-нибудь девушкой, которую он уболтал поехать с ним «домой» и с которой он обнимался на лестнице у двери, прежде чем войти. Ингрид терпеть этого не могла, о чем говорила Джиму, но он лишь пожимал плечами и отвечал, что дает Ингрид столько, сколько может. В конце месяца он сказал ей, что хочет, чтобы она родила ему ребенка, и театрально бросил ее противозачаточные таблетки в камин.

– Нам было действительно классно, – говорит Ингрид. – Никто из нас этого не ожидал. Он по-настоящему любил жизнь, как и я. Единственной неприятностью было слишком большие количества кокаина, который срывал нам крышу. Он думал, что я еще более сумасшедшая, чем он, и хотел посмотреть, как далеко я смогу зайти.

Джим нюхал кокаин уже более года, впервые всерьез подсев на него, когда они с Майклом Макклюром получили в «MGM» тысячу долларов «на разработку», пока писали сценарий, и второй раз – когда Пол Ротшильд записывал с ними «Моррисон отель». Однажды Джим с одним менеджером из «MGM» купили унцию кокаина, и Джим попросил:

– Держи его у себя в сейфе и давай мне понемногу за раз, что бы я ни говорил, ладно?

Патриции Кеннели он как-то сказал:

– Если бы у меня на заднем дворе была гора кокаина, я бы ее вынюхал – просто потому, что она у меня есть.

Придя однажды ночью к Ингрид, он принес с собой бутылку шампанского и порцию кокаина больше обычной, в коробке из-под 35-миллиметровой кинопленки. Весело вытянув вперед обе руки, он вошел в дом и сел за кофейный столик. Подняв тост за ум, правильные взгляды и европейский шарм Ингрид, он одним глотком опустошил свой бокал. Затем раскрыл коробку из-под пленки и вывалил горку кокаина на стеклянный кофейный столик. Медленно, молча, он собрал его в узкие дорожки по два дюйма длиной своей кредитной карточкой «BankAmericard». Затем он взял хрустящую стодолларовую банкноту и туго скрутил ее. Они по очереди вдохнули порошок, употребив за раз дозу стоимостью около пятидесяти долларов.

Кайф наступил почти мгновенно. Сердца стали биться чаще, температура тела немного поднялась, зрачки расширились, лица зарумянились. Через несколько минут они оба были словоохотливыми, неугомонными, возбужденными. Они чувствовали себя самоуверенными и сверхсильными. Они вдохнули дозу еще на пятьдесят долларов.

Возбуждение от кокаина коротко и сладко. Но если человек может его себе позволить, он употребляет все бóльшие дозы. Джим недавно пробовал невероятные количества этого наркотика со Стивом Стиллсом и еще несколькими приятелями, а теперь он делал то же самое вместе с Ингрид. Через три часа коробка из-под пленки была почти пуста. Они разделись и принялись танцевать в лунном свете. Потом завалились на кровать. Ингрид начала рассказывать о своей родной стране и о своих странных друзьях. Она призналась, что иногда пьет кровь.

– Чушь! – воскликнул Джим.

– Нет. Это правда, – поклялась Ингрид, убедительно кивая головой. – Пью. Иногда.

– Ладно, – ответил Джим с улыбкой, – тогда давай выпьем с тобой немного прямо сейчас. – Он казался серьезным.

Ингрид попыталась обратить все в шутку. Щелкнув пальцами, она сказала:

– Ой, забыла: продавец крови сегодня выходной.

– Давай выпьем немного крови прямо сейчас, – повторил Джим.

Джим вспомнил, как Патриция брала у него кровь из запястья и предплечья во время их свадебной церемонии и как это, вероятно, способствовало его тогдашнему обмороку. Джим страшно боялся острых предметов.

– У тебя есть бритвенные лезвия? – спросил он.

Ингрид поняла по его голосу, что он просил ее пожертвовать немного крови. Она отправилась в ванную на поиски. Через пару мгновений она держала лезвие в руке, едва касаясь одним углом мясистой подушечки плоти там, где ее большой палец соединялся с кистью левой руки. Закрыв глаза, она нервно полоснула себя по руке. Когда она открыла глаза, крови не было. Она опять закрыла глаза и сделала еще один надрез.

С пятой попытки кровь забила струей, орошая все вокруг, и Джим вскрикнул, хватая бокал из-под шампанского, чтобы собрать ее. После они занимались любовью и танцевали, измазав свои тела кровью.

Когда Джим проснулся следующим утром на простынях с пятнами засохшей крови, с бурыми полосками крови Ингрид почти по всему своему телу, он перепугался. Паранойя усилилась.

С конца ноября и всю первую неделю декабря почти каждый день в домик Джима в «Шато Мармон» приходил Ларри Маркус и еще один сценарист, друг Ларри по имени Сайрус Моттел. Сначала они стучали «условным стуком», на который Джим выглядывал из окна на втором этаже, чтобы посмотреть, кто пришел. Наконец им разрешали войти в прибежище Джима, заставленное от стены до стены книгами, в основном – сборниками поэзии. Хотя холодильник был забит пивом, никакой еды не было.

Они готовили новый фильм. По их задумке, картина должна была рассказывать о личности. Они решили (с подачи Джима) показать историю молодого кинорежиссера из Лос-Анджелеса, который в один прекрасный день бросил работу, жену и детей, чтобы пропасть в джунглях Мексики, по выражению Джима – «в безумных поисках абсолютного нуля». Джим и Ларри ударили по рукам, и с помощью Макса был подписан договор. За услуги Джима как соавтора, сопродюсера и исполнителя главной роли Ларри лично гарантировал ему 25 000 долларов.

По вечерам они иногда ходили в «Cock'n'bull», ресторан на Стрип. Однажды, вместе с Фрэнком Лишандро, Джим сочинил словесную пародию на идею сценария и фактически разрушил его, разбив все надежды Ларри и жестоко расправившись со своими собственными. В другой раз, в присутствии Сайруса и Ларри, Джим за ужином выпил три бутылки скотча, а после этого бросился на Сансет регулировать движение своим пиджаком, будто мимо неслись быки с корриды в Памплоне.

Как-то раз Джим забрал Ларри Маркуса из студии «Columbia», на одной из целой серии ужасных машин, которые он брал напрокат. Не говоря ни слова, он полдня гонял по Лос-Анджелесу. Он даже не включил радио. Ларри сидел в машине молча. Будто в ловушке.