Хотя в отношениях Джима с Памелой к концу лета уже не было открытых боевых действий, Джим все больше времени проводил с теми, кого Памела терпеть не могла: с Фрэнком Лишандро, Бейбом Хиллом и Полом Феррарой, с которым он заканчивал фильм, съемки которого начались в марте в Палм-Спрингс. К этому времени он назывался «HWY».

Увлечение Джима кино принесло ему несколько крупных разочарований. На протяжении нескольких месяцев Джим, Фрэнк, Бейб и Пол запланировали множество проектов. Они договорились с Тимоти Лири, что будут снимать документальный фильм о его предвыборной кампании на пост губернатора Калифорнии, но вскоре Лири был арестован. Они встретились с Карлосом Кастанедой, чтобы получить права на фильм по книге «Учения дона Хуана», но им ответили отказом – они опоздали. Один американский киносценарист предложил Джиму написать музыкальную дорожку к итальянскому фильму, но тот отказался, узнав, что в этом же фильме он должен сыграть главную роль – рок-певца, который устроил публичный скандал в лондонском Альберт-холле.

Затем старый друг Джима из «Whiskey a Go Go», Элмер Валентайн, представил его Стиву Маккуину.

Кинокомпания Маккуина проводила подбор актеров для фильма «Адам в шесть утра», но, встретившись с Джимом один-единственный раз, Маккуин охладел к нему. Очевидно, Джим слишком много болтал и всех поучал, как нужно снимать фильм и как переписать сценарий. Хоть он и побрился для разговора, все же выглядел нездоровым: обрюзгший, с бледным лицом завсегдатая ночных клубов.

– Они опасались его запоев, – вспоминает Элмер, – и это было хуже всего.

Затем Моррисон встретился с Джимом Обри, легендарным экс-президентом телекомпании Си-Би-Эс, которого называли Улыбающейся Коброй и который вдохновил Жаклин Сьюзанн на «Машину любви». В это время Обри вращался в империях шоу-бизнеса (вскоре он получит контроль над «Метро-Голдвин-Майер»).

Сначала он посмотрел два фильма Джима, затем пригласил его на продолжительный обед в Беверли-Хиллз. Билл Биласко, говорливый личный помощник Обри, был среди приглашенных. Как только все попрощались с Джимом, Обри повернулся к Биласко и сказал:

– Джим Моррисон станет величайшей кинозвездой следующего десятилетия. Этот парень будет Джеймсом Дином семидесятых. – Он велел Биласко подписать контракт с Джимом, чего бы это ни стоило.

Джим вернулся с обеда, затаив подозрение.

– Эти ребята говорят, что хотят экранизировать пьесу, которую написали мы с Майклом, – сказал он своему приятелю Фрэнку Лишандро. – Но мне кажется, что в действительности они просто хотят торговать моим мясом с экрана.

Отношения Джима с законом все ухудшались. Флорида требовала его экстрадиции по смехотворному обвинению в «уклонении от правосудия», а ФБР вплотную занялось его прошлым: агенты опрашивали бывших друзей Джима и преподавателей Университета штата Флорида.

Девятого ноября 1969 года Джим предстал перед судом в лице судьи Мюррея Гудмана и сделал официальное заявление о непризнании себя виновным. Был назначен залог в 5000 долларов, и судья постановил, что судебный процесс начнется в апреле следующего года.

Одиннадцатого числа, вернувшись в Лос-Анджелес, Джим с Памелой разругались вдрызг. Несколько часов спустя, поздним вечером, Джим пришел в офис «Doors». Он посмотрел по сторонам.

– Эй, Леон… Фрэнк! Что вы скажете насчет того, чтобы съездить в Финикс и посмотреть на «Rolling Stones»?

Этот концерт организовали Билл Сиддонс и промоутер «Doors» Рич Линнелл, поэтому у Джима было четыре билета в первый ряд. Джим позвал с собой еще и Тома Бэйкера, и они вчетвером купили упаковку из шести банок пива и бутылку «Курвуазье» и выпили ее по дороге в аэропорт.

– Меня зовут Рива, – представилась стюардесса, начиная предполетный инструктаж.

– Если тебя зовут Рива, – выкрикнул Бэйкер, – тогда твою старуху должны звать «Старушка-река».

Джим, Леон и Фрэнк стали подпевать Тому, который затянул припев песни:

– Эх, старушка-река, ты все течешь…[44]

Стюардесса заметно обиделась, но стала объяснять, как пользоваться кислородными масками. Когда стюардесса отпустила маску, показывая, как она будет падать при аварии, Том снова закричал:

– У моей подруги есть такая штука, но она называет ее колпачком!

Затем Том пошел в туалет и на обратном пути бросил в бокал Джима кусок мыла. Джим нажал кнопку вызова стюардессы и, когда та пришла, заныл:

– Он бросил мыло мне в бокал!

– Все в порядке, Джим, все хорошо, не расстраивайся, ладно? Я принесу тебе другой.

Вместо этого она привела капитана, который заявил:

– Если вы, молодые люди, будете и дальше себя так вести, мы развернем этот самолет в Лос-Анджелес, где вас арестуют, всех четверых.

Они на какое-то время притихли, но, когда мимо проходила стюардесса по имени Шерри, Том схватил ее за бедро.

Вскоре после этого Джим бросил в Леона сэндвич, который им принесли, а Том швырнул в Джима пустым пластиковым стаканчиком.

Стюардесса и экипаж корабля вроде бы не обращали внимания на буянов, но, как только самолет остановился на взлетно-посадочной полосе Финикса, его окружили машины с мигалками.

В динамиках послышалось объявление:

– Дамы и господа, компания «Континентал» приносит свои извинения… Высадка ненадолго задерживается.

Вдруг перед Джимом и Томом появился пилот.

– Как капитан этого воздушного судна я арестовываю вас обоих. Сначала выйдут все остальные пассажиры, затем вас выведет ФБР.

ФБР? Ребята были ошеломлены.

– За что? Что мы сделали?

– Эй, чувак, – крикнул Бэйкер вслед уходящему капитану, – зачитай мне мои права.

– В чем нас обвиняют? – спросил Леон.

Самолет покинули все, кроме четверки приятелей и агентов ФБР из Финикса, которые сковали руки Джима и Тома наручниками за спиной и вывели их к собравшимся фотокорреспондентам.

– В чем нас обвиняют? – снова спросил Леон, принимая на себя роль главного.

Том, выходя из самолета, опустил голову, отворачивая лицо и глаза от камер. Поведение Джима резко отличалось: он выходил с самонадеянным видом, выпятив грудь, задрав нос, с гордой ухмылкой на лице.

Проведя в тюрьме всю ночь и большую часть следующего дня, Джим и Том выслушали обвинение в пьянстве, нарушении общественного порядка и препятствовании полету воздушного судна. Последнее обвинение было предусмотрено новым законом по противодействию угонам самолетов и грозило штрафом в 10 000 долларов и тюремным заключением сроком до десяти лет. Джиму еще не исполнилось двадцати шести, и этот возможный срок, плюс три года, грозящие ему по делу в Майами, означали, что он может провести в тюрьме ближайшие тринадцать лет своей жизни.

«Elektra Records» давила на «Doors», чтобы те как можно скорее выпустили новый альбом. После выхода «Тихого парада» не прошло и полугода, но «Elektra» хотела получить концертный альбом к Рождеству. В сентябре «Doors» стали репетировать новые песни, и в ноябре уже пытались записать их на пленку.

Неожиданными – с учетом гнетущих последствий Майами – были сила и жизненная энергия новых песен. Тексты песен этого альбома станут лучшей работой Джима за многие годы, а Рэй, Робби и Джон отозвались на его вдохновение и обеспечили самую сильную поддержку, на которую были способны.

Отчасти такое возрождение объяснялось тем, что весна оказалась для Джима невероятно продуктивным периодом. Даже плотно занимаясь фильмами, он продолжал писать песни и иногда стихи. Казалось, что он наконец признался самому себе, что основной след ему суждено оставить в музыке, а не в кино, и это признание оказалось стимулом для написания замечательных стихов всего через год после того, как он решил, что творчески «выдохся».

Название альбома «Моррисон отель» было взято у реального отеля в трущобном районе в центре Лос-Анджелеса, где комнаты стоили по два с половиной доллара за ночь, – Рэй с Дороти наткнулись на него во время одной из поездок по городу в выходные. В альбоме было множество потрясающих песен, весьма важных для Америки 1969 года. В одной из них присутствовали две сильные строки – детское воспоминание Джима. Этой песней была «Лягушка мира», чья страстная мелодия так нравились Робби, Джону и Рэю, что они записали ее, даже когда еще не было текста. Но потом Рэй нашел в одной из записных книжек Джима с заголовком «История абортов» стихотворение, которое было использовано почти целиком. Изумительно, как близко написанные Джимом строки легли на музыку, созданную его товарищами:

На одной из репетиций Джим экспромтом выдал две строчки во время связки:

Во время следующей связки он спел:

В остальной части песни Джим снова возвращается к стихотворению, и в двух строчках, навеянных детскими воспоминаниями об аварии грузовика с индейскими рабочими, прорывается печаль:

Затем он спел:

Песня «Блюз придорожной закусочной», которая изначально задумывалась как заглавная дорожка альбома, была, как и многие другие песни Джима, написана о Памеле. Когда Джим пел: «Смотри на дорогу, / Держи руки на руле, / Мы едем в придорожную закусочную, / Чтобы хорошо провести там время», – он повторял фразы, которые говорил Памеле, пока она везла его в загородный дом, купленный им для нее в Топанге, модном районе Лос-Анджелеса. В «Грустном воскресении» он снова пел о своей любви к ней: «Теперь я нашел / Мою девочку…» Памела вдохновила его и на «Королеву шоссе»: «Она была Принцессой, / Королевой Шоссе / На картонке было написано: / „Подбросьте до Мадре“. / Никто не мог спасти ее, / Спасти Слепую Тигрицу. / Он был Монстром, / Одетым в черную кожу…» Финальная строчка была сардоническим намеком на их проблемы на любовном фронте: «Надеюсь, что это может продлиться / Еще немного».

Хотя песни появлялись быстро, во время записи Джим обычно напивался, и часто целый вечер уходила на запись вокала одной песни. Однажды, когда Памела пришла в студию, она нашла бутылку Джима и выпила ее, чтобы не дать ему напиться.

– И вот они вдвоем совершенно слетают с катушек и принимаются орать друг на друга, – говорит звукооператор Брюс Ботник, единственный очевидец этого события. – Джим начал неистово трясти ее. Мне показалось, он просто работает на публику. Потеряв контроль над собой, Памела кричала Джиму, что ему больше пить нельзя и поэтому она все выпила. С меня было довольно, и я сказал: «Эй, чувак, поздновато уже». Он перевел взгляд на меня, перестал трясти ее, сказал: «Ага, точно», крепко обнял ее, и они вышли, держась за руки. Насколько я понял, вся эта выходка была ради меня. Подобное я видел и раньше, и Джим всегда с интересом следил за реакцией окружающих.

Проблемы все накапливались.

Джим попал в очередную аварию на своей «Голубой Леди»: на этот раз он снес пять саженцев на бульваре Ла Сиенега около «Дома ясных мыслей». Выскочив из машины, он побежал к телефонной будке звонить Максу Финку, чтобы заявить, будто у него украли машину.

Джим и Памела Курсон Моррисон, пещеры Бронсон, Голливудские холмы, Калифорния. Фото Эдмунда Теске

О «Празднестве друзей» появилась статья в «Вэрайети», которая могла сильно помешать запуску фильма в прокат – картину описывали как пустую трату времени: «Смонтированный из кадров, вырезанных из какого-то более крупного проекта либо из залежавшегося материала, он подходит для дневного телеэфира, чтобы его смотрели ребятишки после школы». «Роллинг стоун» в рубрике «Случайные заметки» назвал фильм «банальным, вычурным, глупым, сентиментальным, фантастически скучным и прежде всего бесконечным любительским фильмом, снятым новичком». Если после всего этого Джим не расстроился, то после того, как картина была освистана в Сан-Франциско и на фестивале в Санта-Крузе, он был сломлен наверняка.

Последний сингл «Doors» из «Тихого парада», посвященный Отису Реддингу, третий сингл подряд, написанный Робби, «Блюз на бегу», едва пробился в хит-парады и поднялся только до шестьдесят четвертого места.

Суды в Майами и Финиксе неотвратимо приближались.

Первые показы фильма о путешествии Джима автостопом, «HWY», оставили у всех впечатление, что он какой-то… незаконченный.

Одна из подруг Джима забеременела. Бухгалтер продолжал брюзжать из-за мотовства Памелы. Он еще мог согласиться с карманными деньгами, даже периодические траты на тряпки и оплату счетов еще укладывались в рамки здравого смысла. Но бутик был безумием. Он уже обошелся Джиму в 80 000 долларов, а Памела отправилась в Европу закупать еще товаров. Это было для Джима хуже всего. Они поссорились, и Памела уехала к французскому графу, которого, как она признавалась подругам, она любила.

Джим продолжал пить.

Пили все. Том, Фрэнк, Бейб и, конечно же, Джим засиживались в баре «Barney's Beanery».

– Ты ссыкун, Моррисон, – по-дружески подначивал его Том. – Ты офигенно не по-графски ссышь.

Джим проигнорировал подколку. Фрэнк и Бейб уткнулись в свои стаканы.

– Теперь скажите нам, мистер Джим Моррисон, рок-звезда, – продолжал Том на весь бар, – расскажите нам, что произошло в Майами.

Эта тема донельзя утомила Джима. Он прожег Тома взглядом и глотнул из бокала.

– Давай, Джим, объясни нам раз и навсегда.

– Да, – спокойно сказал Джим, – я сделал это.

– Сделал что, Джим? – Голос Тома был пронзительным и торжествующим.

– Показал свой хер.

– Зачем, Джим? Когда я показал свой в моем фильме, ты заявил, что это – не искусство.

– А я, – ответил Джим так тихо, что всем присутствующим пришлось напрячь слух, чтобы услышать его ответ, – хотел посмотреть, как он выглядит в свете рампы.

Последовала небольшая пауза, после которой Бейб и Фрэнк одновременно расхохотались, забрызгав все вокруг своим спиртным. Джим озорно усмехнулся.

Сцена у Ахмета и Мики Эртеган была менее забавной.

Ахмет, привлекательный сын турецкого дипломата, основал «Atlantic Records» и сколотил на этом неплохое состояние. Его жена устраивала самые модные приемы на Манхэттене. Ахмет знал, что контракт «Doors» с «Elektra» заканчивается, и хотел переманить их в свою фирму, поэтому пригласил Джима на свою вечеринку. Сегодня Ахмет может вспомнить лишь то, что в одну минуту Джим казался южным джентльменом, интересным собеседником с хорошими манерами, а в следующую минуту он был уже вдрызг пьян, скакал по дивану и срывал дорогущие картины со стен. Джекил и Хайд.

Джим отмечал свой двадцать шестой день рождения восьмого декабря 1969 года в доме Сиддонсов на Манхеттен-Бич вместе с Биллом Сиддонсом и его женой Чери, Фрэнком и Кэти Лишандро и Леоном Барнардом. После ужина перед Джимом поставили бутылку бренди, а для остальных забили по косячку. Теперь от марихуаны Джим только становился нервным. Или параноиком.

Джим и Леон как-то невзначай заговорили о том, чтобы вместе снять комедийную ленту, затем разговор перешел на Мика Джаггера. Джим был неожиданно (возможно, саркастически) великодушен, назвав Джаггера «принцем среди людей». Затем он искренне поблагодарил всех за вечеринку и, допив бутылку, клюнул носом и вырубился.

– О боже, посмотрите! – воскликнул вскоре Леон. – Посмотрите на Джима! – Леон вскочил со своего места. Безвольно развалившись на стуле, Джим умудрился вытащить член из штанов и теперь мочился на ковер.

– О господи! – Билл бегом пересек комнату, схватил большой хрустальный бокал и подставил его под струю.

К удивлению Билла, Джим наполнил бокал. Билл взял со стола еще один, и Джим наполнил и его, затем третий. Леон, Фрэнк, Кэти и Чери сползали под стол со смеху.

Потом Фрэнк и Кэти отвезли Джима в офис «Doors», где бросили его на диван в кабинете. Джим так и не проснулся.

Давление становилось невыносимым. Джима тянули то в одну, то в другую сторону. Фрэнку, Полу и Бейбу нужны были деньги, чтобы закончить фильмы, а «Doors» хотели прекратить съемки, полагая, что они отнимают у Джима энергию, которую он должен посвящать группе. Они также хотели, чтобы Джим сбрил бороду и сбросил пару фунтов перед серией концертов, которая начиналась в Нью-Йорке всего через несколько недель. Пэм непрерывно требовала, чтобы Джим бросил карьеру солиста «Doors» и полностью посвятил себя семейной жизни, и уже рисовала себе в воображении картины, как Джим мирно занимается поэзией. И в то же время в судах рассматривалось не менее двадцати исков о признании отцовства. Джим знал, что в предстоящем турне публика будет ждать от него безумств, в то время как он хотел теперь просто стоять на сцене и петь. Адвокаты Джима запрещали ему говорить о Майами, а он отчаянно желал заявить о том, что невиновен и с отвращением относится ко всему этому лицемерно раздутому скандалу. Винс снова начал закидывать удочку про «нового менеджера». Кроме того, на Джима давило то, что он уже не мог пройти по улице неузнанным (поэтому он и отпустил бороду), и это неудобство Джим ощущал все больше и больше.

На следующий день после своего дня рождения Джим сидел на диване, пил пиво и пытался разобраться с многочисленными вопросами, которые задавали Билл и другие пришедшие в офис. Он рассеянно кивал каждому из них, затем перевел взгляд на газету «Лос-Анджелес таймс», которая лежала перед ним на столе. Он внимательно вчитывался в заголовки: в Юго-Восточной Азии продолжается «вьетнамизация»; индейцы третью неделю удерживают захваченную ими тюрьму на острове Алькатрас; вчера – в день его рождения! – прошла четырехчасовая перестрелка между полицией Лос-Анджелеса и «Черными пантерами»[45]; большое жюри присяжных признало Чарли Мэнсона и четырех его сообщников виновными в убийстве Шэрон Тэйт и ее друзей.

Джим отложил газету. Он немного поерзал и откашлялся.

– Я думаю, – медленно начал он, – что у меня нервный срыв.

Все бросились успокаивать Джима, срочно придумывая какие-то слова, чтобы его приободрить, но в то же время все испугались, что он все-таки собрался уйти из группы. Билл пошел к двери и позвал Винса Тринора из репетиционной комнаты этажом ниже.

Джим злобно зыркнул на Билла:

– Когда вчера вечером ты поставил передо мной ту бутылку «Курвуазье», ты изрек: «Это для человека, который пьет». Мне пришлось все выпить.

Как только в комнату вошел Винс, Джим обратился к нему:

– Я знал, что делаю, Винс. В Майами на мне были трусы-боксеры. Ты разве их не видел? Я знал, что делаю, а ты остановил меня.

Он повернулся к Леону и напомнил ему сцену на крыше дома № 9000, когда Леон предложил ему спрыгнуть с крыши.

– Ты что, не понимаешь? – спросил Джим. – Мне пришлось это сделать. Я не мог остановиться.

Это было странные и пугающие слова. Никогда раньше друзья не видели Джима столь жестоко подавленным.

Неделю спустя для него наняли еще одну няньку: чернокожего футболиста из Университета Южной Калифорнии ростом шесть футов четыре дюйма, который во время недавнего тура «Rolling Stones» был личным телохранителем Мика Джаггера.

Тони Фанчес сразу понравился Джиму.

– Пойдем выпьем, – предложил Джим.

– Конечно, Джим. Как скажешь, – подмигнул Тони. – Может быть, поможешь мне охмурить какую-нибудь танцовщицу топлесс.

Джим был в Мексике – отдыхал там вместе с Фрэнком. Остальные ребята из «Doors» сидели в Нью-Йорке, с тревогой ожидая приезда Джима. Пришлось немало потрудиться и подписать обычный теперь для них пункт о приличном поведении в контракте, но группу пригласили в престижный «Felt Forum».

В гостиничном номере Билла Сиддонса зазвонил телефон.

– Это самое… Я опоздал на самолет.

– Боже, Джим. – Билл сразу же вспомнил звонок Джима об опоздании на самолет по дороге в Майами. – Джим, ты трезвый?

– Ну-у-у-у…

К концертам семнадцатого и восемнадцатого января – по два выступления каждый вечер – весьма серьезно подходили и Сиддонс, и вся группа, и «Elektra». Их должны были записать для живого альбома, начатого прошлым летом. В Нью-Йорке работало большинство редакторов и журналистов, и концерты в «Felt Forum» должны были доказать, что «Doors» могут выступать как группа. Отмена концерта или, еще хуже, выходка вроде флоридской были бы самоубийством.

Сиддонс говорил сердитым родительским тоном:

– Джим, ты перебронировал билет?

Джим ответил утвердительно и назвал Биллу номер рейса.

– Джим, тебя будет ждать лимузин.

– Это самое… Билли! Э-э-э… будет еще пересадка в Майами.

– Джим? Пожалуйста, останься в самолете, ладно?

Повесив трубку, Билл позвал Тони Фанчеса.

– Сейчас же садись на самолет и лети в Майами. Перехвати Джима. Встреть в Майами его самолет и не выпускай из него Джима. Мы забронируем тебе билет в Нью-Йорк вместе с ним.

Концерты прошли успешно. В основном звучали старые песни: «Прогулка под лунным светом», «Человек черного хода», «Прорвись», «Зажги мой огонь», «Конец». Были запоминающиеся моменты, например, когда Джон Себастьян и Даллас Тейлор, барабанщик из «Crosby, Stills, Nash and Young», сыграли несколько песен вместе с «Doors»; потом к Джиму бросился молодой гомосексуалист и обвил его колени руками и ногами, а когда его, наконец, оттащили, Джим небрежно бросил: «Вот тебе и Нью-Йорк. Здесь только парни и бросаются на сцену». Эти слова войдут (без объяснений) в концертный альбом. Фразу, не вошедшую в альбом, Джим произнес, когда кто-то бросил ему косячок толщиной примерно с карандашный грифель. «Вот что мне нравится в нью-йоркских косяках: ими можно ковырять в зубах», – прокомментировал Джим.

Пока «Doors» были в Нью-Йорке, там проходили деловые встречи. Некоторых были организованы, чтобы обсудить рекламу и раскрутку диска «Моррисон отель», и на такие встречи всегда приглашались «Doors». Джим ненавидел переговоры и редко приходил на них. Он предпочитал, чтобы другие принимали решения за него. Тем не менее он присутствовал в офисе «Elektra», когда обсуждался вопрос его имиджа и был составлен релиз для новой PR-кампании. Джим сидел, развалившись на диване, воротник замшевой куртки из овчины задрался до ушей – а рекламщик вещал о «Джиме Моррисоне как о человеке эпохи Возрождения».

В четырехстраничном документе было ясно сказано, что необходимо обратиться к чувствам Джима:

Джим Моррисон – это знаменитость, желающая расширить свои художественные горизонты. Все знаменитости должны иметь свой образ в глазах публики. Лучший имидж – это когда и публика, и художник могут счастливо уживаться вместе. Знаменитость здесь стоит на первом месте, потому что ей приходится наиболее близко вживаться в свой образ. Поскольку быть человеком эпохи Возрождения значит проводить бесконечные разнообразные творческие эксперименты и исследовать свои устремления, я думаю, что Моррисон сможет жить в этом образе довольно легко. Однажды найдя свое место в этой системе координат, он может действовать и жить так, как ему нравится, не опасаясь и даже не задумываясь о своей репутации.

Кроме того, там подчеркивалось: «На сцене нет никаких Леонардо, и в Покипси[46] это всех устраивает».

Джиму не нравилось, что его имиджем манипулирует какая-то корпорация. Кроме того, «Elektra» изменила проводившуюся три года рекламную политику «Doors» и начала раскручивать Джима Моррисона, а не группу. На следующий день его даже пригласили на вечеринку, организованную «Elektra».

Это была часть ритуала обхаживания компанией своих звезд. Большинство звукозаписывающих компаний готовят роскошные вечеринки для своих наиболее успешных групп, когда близится время продления контракта.

Эта вечеринка был исключительной, с королевскими крабами, черной икрой, шампанским «Дом Периньон» и сотней пригашенных, включая дочь Ингрид Бергман Пию Лингстрем и целую галерею звезд Уорхола в женских нарядах – и все это на сорок четвертом этаже небоскреба с впечатляющим видом на Манхэттен. В конце вечера был показан фильм «39 ступеней» Альфреда Хичкока.

Было уже начало третьего. Джим с Памелой собрались уходить, и, проходя мимо хозяина вечера, президента «Elektra» Джека Хольцмана, Памела бросила сногсшибательную фразу напоследок. Джек был уверен, что это Джим подбил ее.

– Ну что ж, на всякий случай, если в следующем году мы окажемся на «Atlantic»[47], – сладким голосом проворковала Памела, – спасибо за шикарный вечер.

Джим просто улыбнулся.

Кампания человека эпохи Возрождения была отменена.

В первую неделю февраля был выпущен новый альбом, а на площадках «Arena» в Лонг-Бич и «Winterland» в Сан-Франциско группа отыграла на редкость удачно. На концертах был полный аншлаг, и критика восприняла их хорошо. Джим побрился, надел черные джинсы и черную рубашку и полностью выложился. И наконец был подписан договор между Джимом, Биллом Биласко и Майклом Макклюром на съемку фильма «Знаток». Компания Джима «HiWay» и компания Биласко «St. Regis Films» совместно выкупили права на экранизацию неопубликованного романа Макклюра сроком на один год, выплатив автору аванс 500 долларов из общей суммы в 5000 долларов.

В марте во всех музыкальных изданиях появились статьи о том, что «Моррисон отель», пятый альбом «Doors» на лейбле «Elektra», получил статус золотого и что группа стала первой в Америке хард-роковой командой, выпустившей пять золотых дисков подряд. Хотя концерт в Буффало отменили, были подтверждены другие концерты группы – в Солт-Лейк-Сити, Денвере, Гонолулу, Бостоне, Филадельфии, Питтсбурге, Колумбусе и Детройте.

Хотя «Моррисон отель» не предварялся отдельным синглом, ставшим хитом, «Doors» снова стали любимчиками критиков, и почти во всех важных изданиях их наградили одобрительными отзывами. В новом альбоме они не только отказались от струнных и духовых, но и «обкатали» несколько песен в турне – такую роскошь они смогли позволить себе впервые со времен записи первого альбома. Это было заметно. «Моррисон отель» обладал энергией, которой так не хватало предыдущим двум альбомам. Голос Джима стал зрелым, более глубоким, мастерство остальных музыкантов также возросло. Это было творческое возвращение: «Doors» смогли записать подборку песен, которые все вместе оказывали необычайно мощное впечатление.

Дэйв Марш, в то время редактор журнала «Крим», писал: «„Doors“ представили нам самый шокирующий рок-н-ролл, который мне доводилось слышать. Когда они хороши, им просто нет равных. Я знаю, что это лучшая запись из слышанных мною… на данный момент».

«Рок мэгэзин» тоже восторгался: «Моррисон больше не сексуален, говорите вы; он стареет и толстеет. Да, но на записи брюшка не видно, зато слышна мужественность; пятый диск „Doors“, вне всякого сомнения, стал их самым мужественным (и лучшим) альбомом на сегодняшний день».

Журнала «Серкус» за май 1970 года вторил эхом этим восторгам: «„Моррисон отель“ – возможно, лучший альбом „Doors“ на сегодняшний день, он обратит в веру Моррисона новых приверженцев и успокоит тех, кто, как и я, думал, что два предыдущих альбома – полное фуфло. Добротный агрессивный хард-рок – и перед вами один из лучших альбомов этого десятилетия. Больше энергии кожаным штанам Моррисона».

Венис, под пирсом. Рекламное фото «Doors», 1970 г. Фото Генри Дилтца, «Elektra Records»

Только «Роллинг стоун» воздержался от похвалы, настаивая на том, что по-настоящему можно принимать в расчет только первые два альбома «Doors», а сейчас «„Моррисон отель“ можно порекомендовать лишь тем, кто глубоко интересуется группой».

Все это время Джим был в раздрызге. Все его мысли были о предстоящем судебном заседании в Финиксе и возможных серьезных наказаниях, которые ему грозили: до трех месяцев заключения и 300 долларов за словесные оскорбления до десяти лет и 10 000 долларов по обвинению федеральной властью в создании помех экипажу самолета во время коммерческого авиарейса. В среду двадцать пятого марта Джим, Фрэнк, Том и Леон улетели в Финикс для короткого совещания членов суда с Биллом Сиддонсом и адвокатом Джима Максом Финком. Поселившись в отеле, заказали выпивку в номер. Как обычно, Джим с Томом начали соревноваться.

Том становился все более агрессивным. Ему захотелось выйти и выпить в городе.

– Достала меня уже эта херня – сидеть и квасить в номере. Пшли, Джим.

Джим ответил «конечно» и, шатаясь, поднялся. Сиддонс уговорил их остаться в номере. Он не хотел, чтобы Джим появлялся на публике, тем более сегодня. Он уже представил, как Джима как минимум арестуют за пьянку и в газетах в день суда поднимется шумиха.

Вдруг Леон вскочил на кофейный столик и закричал на Джима:

– Засранец! Засранец! Засранец!

– Ты почему меня так называешь? – возмутился Джим. – Ты чего это со мной как с ребенком разговариваешь?

– Потому что ты ведешь себя как ребенок!

Тут в их спор встрял Фрэнк и посоветовал Леону не лезть на хер не в свое дело, но их прервал стук в дверь. Кто-то подошел к двери и впустил блондинку с пышными формами.

– Я ищу Джима, – заявила она.

Джим, не долго думая, прижал ее к себе и стал целовать, спускаясь все ниже по вырезу блузки. Все остальные на цыпочках вышли из комнаты.

На следующее утро Джим с Томом надели белые рубашки, галстуки и двубортные блейзеры. Их длинные волосы были зачесаны за уши. Леон и Фрэнк были вызваны в качестве свидетелей, как и стюардессы, Рива Миллс и Шерри Энн Мейсон. Показания Шерри убедили судью. Она заявила, что во время полета один из ответчиков хватал ее, несмотря на неоднократные предупреждения не распускать руки. Она указала на Джима как на своего обидчика.

Джим был сбит с толку. Каждый раз, когда Шерри описывала якобы его действия, на самом деле она описывала поведение Тома. В результате она запутала их обоих. Это было похоже на сцену из «Алисы в Стране чудес». В конце концов обвинение попросило своих свидетелей называть Джима и Тома не по имени, а как «пассажира на месте А» и «пассажира на месте Б». Джим был признан невиновным по федеральному обвинению, но виновным в «словесных оскорблениях, угрозах, запугивании и препятствию исполнению служебных обязанностей» двух стюардесс. Том был оправдан по всем пунктам обвинения. Оглашение приговора должно было состояться через две недели.

Джим, Леон, Том, Фрэнк, Билл Сиддонс, Макс и местный адвокат, который также принимал участие в слушаниях, вернулись в отель и зашли в коктейльный зал. Сюрприз! Там были обе стюардессы и пилот, который арестовал Тома и Джима.

Билл и Леон подошли с дружескими поздравлениями. Джим заказал первую двойную порцию.

Билл всех очаровал, по-дружески проболтав с ними около получаса, затем вернулся к своему столу вместе с двумя девушками. Шерри села рядом с Джимом, который, уже приняв четыре двойных порции, заявил ей, что она просто красотка.

– Знаешь, – сказал он, – при другом раскладе у нас с тобой все могло бы получиться иначе.

Посидев еще немного и пропустив еще несколько двойных порций, Джим решил спеть. Он встал, покачиваясь, и зигзагами направился к пианино.

– Слышь, ниче, если я тут спою чуток, а? – спросил Джим огорошенного пианиста.

Менеджер бара подбежал к Джиму с быстротой футболиста, догоняющего утерянный противником мяч:

– Нет, нет, нет. Извините, мистер Моррисон, но нет.

Джим был взбешен таким проявлением власти:

– Пошел ты на хер, слышь, пошел на хер! Пошел на хер! Пошел на хер!

Макс и молодой адвокат выволокли Джима из бара, и вся остальная компания последовала за ними. В вестибюле Том стал подначивать Джима прыгнуть в фонтан на улице.

Джим пьяными глазами посмотрел на Тома и бросился к фонтану.

Но теперь наступила очередь Билла останавливать Джима, и с чьей-то помощью ему удалось затолкать его в гостиничный лифт. Когда двери лифта закрывались, Джим снова закричал:

– Пошел на хер!

На следующее утро они все вместе вернулись в Лос-Анджелес, где Джим пошел в бар «Palms» вместе с Томом и несколькими девушками, одна из них каким-то загадочным образом приехала с Джимом из Финикса, а вторая была давней фанаткой «Doors». Они много пили и играли в бильярд. Том напился и опрокинул бильярдный стол. Хозяин бара позвонил в контору шерифа, и Джим с Бейбом скрутили Тома и отвели его обратно в близлежащий офис «Doors».

По пути Том вопил:

– Моррисон, ты никчемный придурок! Весь мир ненавидит тебя! Ненавидит тебя! Ты никчемный долбаный придурок!

В офисе Джим, Бейб и еще несколько человек предложили Тому уйти. Наконец Джим объяснил, какие мысли гложут его. Он оплатил все расходы Тома в Финиксе: билеты на самолет, проживание в отеле, еду, выпивку, адвокатов, все счета. Он также взял на себя всю вину Тома, а тот в ответ нагадил ему в душу.

Джим набросился на Тома и попытался вытолкать его за дверь. Том смеялся в ответ.

– Убирайся отсюда подобру-поздорову, – процедил сквозь зубы Джим, – это место для ведения бизнеса.

Тут появился друг Тома и налетел на Джима; затем подбежал Тони Фанчес и схватил этого друга Тони. К Тони присоединился Бейб и начал колотить своего товарища. Джим ускользнул в кабинет Билла Сиддонса, чтобы вызвать шерифа. Машина приехала очень быстро, сразу же после предыдущего вызова из «Palms».

– Ты хочешь сказать, что ты вызвал копов? – спросил Том. Он стоял отдельно от остальных, ошеломленно глядя на Джима.

– Вы хотите сказать, что это вы вызвали нас? – спросили не менее ошеломленные полицейские.

Бейб начал обливать грязью помощников шерифа, но они проигнорировали ругань и ушли. Том сел в машину своего друга и уехал, оставив Джима, Бейба и Тони на тротуаре. Когда Том через десять минут вернулся, чтобы бросить камень в офис «Doors», Джим уже успел уйти в «Barney's Beanery», чтобы пропустить еще стаканчик. В следующий раз Джим увидит Тома Бейкера почти через год.

В течение апреля Джим более плотно занялся своими проблемами с законом. Перед тем как вернуться в Финикс шестого числа, он просмотрел впечатляющий документ на шестьдесят три страницы, который Макс Финк подготовил к судебному заседанию в Майами. Джим был поражен ораторским искусством Макса в зале суда в Финиксе (тот назвал его «типичным Перри Мейсоном») и радовался, что в кратком изложении дела удалось подвергнуть сомнению конституционность законов, согласно которым он был арестован.

Первые десять страниц объясняли «современные социальные взгляды и общественные стандарты» так, как их видел Макс (и Джим): «Молодежь (и значительная часть нашего взрослого населения) восстала против лицемерия, фальши и „белоснежной“ внешней оболочки при загнивающих внутренностях части нашего общества. Лживые, эфемерные викторианские концепции испарились перед лицом знания, достижений науки и образования…»

Макс приводил в качестве прецедентов судебные дела, касающиеся фильмов «Мне любопытно (Желтый)»[48] и «Полуночный ковбой», ссылался на «Тропик Рака» Генри Миллера, а также на картины Гогена, Пикассо и Микеланджело. Много страниц было посвящено доказательству того, что Первая и Четырнадцатая поправки защищают сценические постановки, и также в этом кратком изложении дела упоминался исторический «страх перед политическими возможностями театра». Были процитированы постановления Верховного Суда США, защищающие свободу слова. Наконец, Макс опровергал каждое обвинение по отдельности, утверждая, что все они либо напрямую нарушают Первую, Восьмую или Четырнадцатую поправки, либо «неконституционно размыты», либо не подкреплены фактами. Как утверждалось в документе, из четырех законов, нарушение которых инкриминировалось Джиму, самый свежий вступил в силу в 1918 году.

Шестого апреля Джим вернулся в Финикс вместе с Максом, якобы для того, чтобы выслушать приговор по обвинению в воздушном терроризме. Когда Макс заявил в суде, что стюардесса Шерри допустила ошибку и хочет изменить свои показания, судья отложил вынесение приговора и вызвал Джима в суд на новое слушание позже в том же месяце.

Седьмого числа Джиму доставили первые экземпляры его книги из издательства Саймона и Шустера. Джим держал в руках тонкий томик и восхищался им. На обложке стояло название «Властители и Новые творения», и чуть ниже еще одно слово – «Стихотворения». Правда, Джиму не понравилось, как издатели обозначили имя автора. Он просил написать «Джеймс Дуглас Моррисон», а вместо этого было напечатано «Джим Моррисон». Более того, они поместили фотографию «молодого льва» на передней и задней обложках, а также упомянули на суперобложке о его карьере рок-музыканта, назвав его публику «детьми». Все это Джиму очень не нравилось. На суперобложке поэзия Джима анализировалась крайне поверхностно. Там было написано: «Он видит современную Америку и говорит о ней – о городах, наркотиках, кино, погоне за деньгами, застарелых проблемах и новой свободе в любви…»

И тем не менее Джим отправил телеграмму своему редактору в Нью-Йорк, которая начиналась словами: «Спасибо Вам и „Саймону и Шустеру“, эта книга далеко превзошла мои ожидания». А Майклу Макклюру он сказал: «Меня впервые не нае… али». Майкл клянется, что в глазах у Джима стояли слезы.

На следующий день Бейб Хилл после попойки с Джимом в «Телефонной будке» вывалился на ходу из машины и сломал два шейных позвонка, а еще через день Джим пьяным вышел на сцену в Бостоне.

Концерт затянулся допоздна, и в два часа ночи управляющий залом решил повернуть рубильник и отрубить группе электричество. Загадочным образом микрофон Джима все еще работал.

Джим моргнул. Затем вытащил из стойки тонкий золотистый микрофон и внятно произнес: «Мудачье».

Рэй резво выскочил вперед. Произошло то, чего все они так боялись. Резким движением он одной рукой заткнул Джиму рот, а другой поднял его и вынес со сцены, словно какую-нибудь статую.

Публика топала ногами, требуя продолжения концерта.

Мгновенье спустя Джим вырвался из рук Рэя и вновь появился на сцене. Пошатываясь, он подошел к краю сцены и крикнул:

– Нам всем нужно объединиться и немного повеселиться… потому что они победят, если вы им позволите!

К тому времени, как Джим проснулся на следующий день, концерт в Солт-Лейк-Сити, который должен был состояться в этот вечер, уже был отменен. Директор зала из Солт-Лейк-Сити был в числе зрителей в Бостоне, и увиденное ему не понравилось.

Паранойя из-за Майами продолжилась. Почти на каждом выступлении администраторы залов просили Винса отключить звук, если Джим скажет что-нибудь «сомнительное». Каждый день «Doors» гадали, не отменят ли их следующий концерт буквально в последний момент.

Инцидент в Майами оказал влияние на всю индустрию. Пункты против непристойностей вписывались в концертные контракты либо добавлялись в список обязательных требований для других групп в десятках городов, и музыкантам приходилось вносить наличными залог, который не возвращался, если во время пребывания на сцене допускались любые «незаконные, непристойные, неприличные, распутные или аморальные проявления».

Семнадцатого и восемнадцатого апреля «Doors» играли в огромном комплексе для конференций в Гонолулу. Затем, устроив для остальных музыкантов «Doors» короткие каникулы, Джим с Сиддонсом снова вылетели в Финикс, чтобы встретиться с Максом Финком и стюардессой Шерри, которая полностью изменила свои показания, данные двадцатого числа, благодаря чему последнее обвинение против Джима отпало.

Джим начал звонить и писать редактору и критику из Нью-Йорка Патриции Кеннели в сентябре прошлого года, затем их переписка возобновилась в марте, а в апреле, когда Патриция напечатала рецензию на книгу стихов Джима в своем журнале «Джаз и поп», он поблагодарил ее за это телеграммой.

Патриция была инициированной, практикующей колдуньей, высокой жрицей в своем шабаше – подобные вещи приводили Джима в восторг. На следующий день после того, как пришла телеграмма, она была в Филадельфии, куда приехала на встречу с другими колдуньями. «Doors» в тот же день были в Филадельфии, и Патриция сходила на их концерт в «Spectrum», где за кулисами перекинулась парой слов с Джимом. Он сказал ей, что на следующий день группа будет играть в Питтсбурге, а потом он поедет в Нью-Йорк. Приехав в Нью-Йорк, Джим первую половину недели провел с Памелой в отеле «Наварро», а вторую – у Патриции в ее маленькой квартирке.

Вместе с Памелой и Биллом Биласко, который по-прежнему следовал за Джимом по пятам во многих поездках, Джим прошелся по магазинам Пятой авеню и пообедал в «Luchow's» и «Mamma Leone's», популярных среди представителей шоу-бизнеса ресторанах. С Патрицией он сходил в «Fillmore East» на концерт «Jefferson Airplane», где они сидели в ложе осветителя вместе с Алленом Гинсбергом.

Грейс Слик, вокалистка «Airplane», с ходу придумала новый способ обрывать болтунов из публики. Кто-то крикнул ей:

– Спой «Белого кролика», Грейси!

– Что я вижу? Сегодня у нас в зале Джим Моррисон, – небрежно ответила Грейс.

– Спасибо, Грейс, – проворчал Джим и на этом успокоился. Он вообще не хотел идти на концерт, а потом сказал Патриции, что, на его взгляд, «группы скучнее „Airplane“ ему в жизни слушать не доводилось. Все нараспашку, громкость на всю катушку, никакой интриги. У них нет такого тонкого взаимодействия, как в моей группе».

В конце мая в журнале «Эмьюсмент бизнес», наиболее популярном среди организаторов концертов и управляющих залами, появилась еще одна негативная статья о группе. Журналист, поджав свои пуританские губки, описывал все выходки «Doors» со времени ареста за непристойное поведение в Нью-Хэйвене, и на первой полосе красовалась фраза: «Джим Моррисон и „Doors“ вновь вызвали раздражение управляющих концертными площадками». Журнал цитировал менеджера зала «Cobo Hall» в Детройте, где концерт «Doors» прошел при полном аншлаге: администратор тем не менее заявил, что группа «буквально захватила здание, и в результате ей запрещено в дальнейшем играть на этой площадке». И группа, и фаны считали тот концерт необычайно удачным.

Несмотря на это, Джиму удалось встряхнуться и избежать угрозы «нервного срыва». Он казался спокойным и расслабленным. В последнюю неделю мая Джим с Бейбом поехали на премьеру новой пьесы, и там Джим спел в нескольких группах, аккомпанирующих в топлесс-клубах на Норт-Бич. Затем на несколько дней он уехал в Ванкувер, где бродил по городу с художником Игорем Тодоруком, который редактировал канадский журнал о поп-музыке, и месяцем ранее выступил организатором кинофестиваля Джима Моррисона. Джим без конца рассказывал Тодоруку о Париже, повторяя, что хочет поехать туда, как только уладит все свои дела.

После провального концерта в Ванкувере и относительно успешного выступления в Сиэтле ежедневник Джима был расписан уже не концертами, а датами судебных заседаний. Суд в Майами был назначен на август, и адвокаты Джима делали отчаянные попытки его не допустить. Девятого июня они направили в федеральный суд ходатайство о прекращении дела на основании того, что три закона, по которым Джиму предъявлены обвинения, обладают размытыми формулировками и предусматривают наказания за поведение, лежащее вне юрисдикции полиции. Ходатайство было отклонено, и через три дня адвокаты обратились в другой суд Майами, требуя слушания дела в суде присяжных.

В промежутке между судебными заседаниями в календаре Джима значился еще показ фильма «HWY» для агентов и для друзей. К тому времени «HWY» демонстрировали несколько раз, но лишь однажды был устроен открытый показ, на кинофестивале в Ванкувере. В основном же фильм крутили в «Synanon» и частных кинозалах. Наконец двое молодых продюсеров, Бобби Робертс и Хол Лэндерс, предложили Джиму снять фильм с Мишель Филлипс, бывшей участницей группы «The Mamas and the Papas». Вместо ответа Джим пригласил их на просмотр «HWY», и вскоре Ландерс и Робертс уже обсуждали, как вложить в фильм еще денег, чтобы доснять его до полнометражного. Когда Джим почувствовал, что его, по-видимому, хотят по-хитрому использовать, он прекратил переговоры. Фрэнк спорил с Джимом, но тот твердо стоял на своем. Переговоры с «MGM» казались более многообещающими. Джим регулярно встречался с Беласко и Обри по поводу «Знатока», и они убедили его, что сценарий можно сократить без потерь. Джим язвительно заметил, что они собираются сделать «из секвойи зубочистку».

Беласко и Джим искали нового режиссера и в конце концов выбрали Теда Фликера, который был больше всего известен как режиссер импровизационной театральной труппы под названием «Игроки предположения» и автор недооцененной сатиры «Психоаналитик президента» с Джеймсом Кобурном. Затянувшиеся переговоры закончились достижением согласия. Обри хотел, чтобы Джим снялся не только в «Знатоке», но и в фильме под названием «Корки». Джиму не понравился сценарий (роль, на которую прочил его Обри, достанется Роберту Блейку), но он согласился немного сбросить вес для своего собственного фильма – разве бывают толстые торговцы кокаином? – и сбрить бороду, которую он успел отпустить после суда в Финиксе.

К середине июня студия «MGM» предложила Джиму практически все, чего он хотел: 35 000 долларов за окончательную доработку сценария и, если этот сценарий будет принят, еще 50 000 долларов за работу в качестве сопродюсера (с Беласко), а также главную роль. По голливудским меркам это небольшие суммы, но Джим был доволен. Он дал указания своим адвокатам оформить все это, заплатил штраф в 600 долларов, наложенный Федеральным агентством авиации в связи с полетом в Финикс (и независимо от суда), и стал собирать чемоданы для поездки во Францию и Испанию.