Чиновник Варфоламеев раскинул тяжелое тело на заднем сиденье; машина вырвалась из города на автостраду, и злой водитель Василий дал волю разнузданной езде. Номера у автомобиля были такие, что полицейские шарахались, как коты, вздрагивали, как пешеходы.
— Почему ты, Андрей Андреевич, на самолете не полетел? — спросил Василий. — И охота в машине двадцать часов трястись? Не по чину тебе, Андрей Андреевич, такие вояжи на личном автомобиле совершать. И шофера личного пожалей.
— Ну-у-у. Шофера, допустим, нового найдут. Много вас таких на Руси.
— Василия не жалко, так себя пожалей, — злой Василий хотел сказать неприятное и сказал. — Мужчина вы крупный. Вес лишний имеется. Устанете, понервничаете, — Василий прибавил скорость, потом вильнул, обгоняя фуру. Едва справился с рулем. — Видите, как оно бывает. Вот вам и инфаркт. Раз — и сердечко в лоскуты.
— И самолеты падают, — сказал Варфоламеев. — Доедем, потерпишь. И с народом поговорим.
Автомобиль обогнал колонну бурятов: крытые брезентом грузовики старого образца, не похожие на машины, потребные для третьей мировой. Варфоламеев подумал, что дела обстоят не столь лучезарно, если в ход пошли грузовики тридцатилетней давности. Лица новобранцев, которые он и его водитель успевали рассмотреть, были плоские, с косыми глазами.
Если бы Андрей Андреевич Варфоламеев был знаком с изысканной дамой Жанной Рамбуйе, он бы обнаружил этническое сходство в чертах. Жанна Рамбуйе родом была из тех самых — крайне бесперспективных с точки зрения цивилизации — мест, но она поднялась высоко. Прочим же бурятам повезло не так явно: быт их был убог, а сейчас многие получили повестки, они ехали сейчас на фронт в холодных грузовиках, ехали, кутаясь в шинели; брезент плохо греет. Буряты ехали на херсонские земли — и скоро их должны были убить. Буряты ехали умирать за Россию, которая дала им все, что они имели в жизни, то есть дала ничтожно мало, но сейчас потребовала долг вернуть. Никто из них лично ничего в долг не брал, но выяснилось, что долг огромен. А поскольку у них не было ничего, кроме жизни, требовалось отдать эту самую жизнь. Они ехали умирать за Крым, которого никогда в своей бурятской жизни не видели и никогда не увидят. Ехали умирать за президента, который был спортивен и поджар, сметлив и остроумен. Президент избегал алкоголя и не имел того, что называют «вредными привычками»: он не курил, не ел вредной пищи, занимался спортом — и это было разумно: следовало себя беречь для России.
Время от времени президент выезжал на природу, он уважал Алтай, Байкал и тайгу, любил побродить вдоль монгольской границы. Чуйский тракт, непролазные чащи — для спортивного президента прорубали просеки, и он шел, задумчивый следопыт, исследуя потаенные уголки родины. Правда, в отличие от бурятов, которые жили там постоянно, президент проводил в тайге не более трех дней и был окружен охраной, одет в специальное термобелье и питался исключительной пищей. Но места эти, первозданно прекрасные, президент России ценил более, чем старые камни Европы. С некоторых пор, подражая вкусу президента, его близкое окружение, а следом за ним и окружение дальнее, пересмотрело европейские вкусы и всецело отдалось байкальским и таежным красотам: вот где надобно строить виллы, а заодно рыть бомбоубежища. Главное сокровище — Байкал, величайшее пресное озеро мира, вдоль берегов его строили теперь дворцы, забыв про Côte d'Azur и пошловатый Сен-Тропе.
Из таежных мест президент и призвал на подмогу России тамошний народ, аборигенов; не обошел вниманием жителей приглянувшихся красот. Ехали буряты умирать, и, если вдуматься, этот факт должен был убедить украинцев в том, что покоренные народы не всегда протестуют против метрополии. Вот и чеченцы идут в бой. Вот и татарский батальон сформирован.
Потом проехали колонну бронированных автомобилей с экипажами из Иркутска, как явствовало из надписей на броне. Перегон для сибиряков был долгим: лиц солдат не разглядеть через узкие щели на броне, а водители в кабинах были серыми и усталыми.
Затем шли колонны самоходных орудий, по лафетам которых писали «Газпром»; иной западный журналист мог бы решить, что менеджеры газовой компании решили отдать жизнь за Родину: тем более, что вопрос с поставкой газа через трубы «Северного потока» был ключевым для начала войны. Не исключена вероятность, подумал бы журналист, что менеджеры среднего звена едут мстить украинцам (а через них — англосаксам) за то, что контракт сорвали. Однако менеджеры на убой не поехали — отправили письмоводителей и вахтеров. Тридцать тысяч человек должен был поставить в армию «Газпром» и двадцать тысяч человек обязан был рекрутировать из своих сотрудников Сбербанк; ну и почистили ряды охранников, уборщиков, водителей и прочих дармоедов. Зачем держать на парадном подъезде десять мордоворотов, если пятерых достаточно? Бравые бритые парни ехали умирать, чтобы отдать долг «Газпрому». Война решала щекотливый вопрос: что делать с личными армиями олигархов? Россию наводнили десятки тысяч бывших спортсменов, служивших в личной охране богачей, — их следовало утилизировать. «Газпром» так и поступил. Закупили (помимо бритых парней) также бронемашины и гаубицы.
— Повезло тебе, Василий. Пошел бы шоферить в «Газпром», так сейчас бы на броне катался.
— А я что. Куда пошлют. Мне, Андрей Андреич, жизнь ни к чему. Телевизор я уже посмотрел. Водку попил. Можно и помирать.
— Верно.
Ехали дальше — попутно изучали войска.
— За что воюем, Андрей Андреич?
Варфоламеев не отвечал. Привычки разговаривать с шофером не завел. Но путь длинный, через час Василий опять спросил:
— Ежели мне помирать, так я ведь интересуюсь: за что помирать?
— А тебе не все равно?
— Вообще-то, без разницы. А ты сам, начальник, знаешь?
— Приблизительно.
— Хорошо, Андрей Андреич, что ты своему шоферу не врешь. А то сказал бы: «За Родину». А я, дурак, еще поверю.
— Ну-у-у. Как тебе, Василий, объяснишь? Ты ж не поймешь ничего.
— И то верно.
Долго ехали молча.
— Но ты, Андрей Андреич, рискни. Объясни. Вдруг пойму.
— Страна большая. В одном месте приклеишь, в другом отвалится. Если царь дурной, сразу в пяти местах отвалится. А нам что делать? Всякий новый царь за другим прибирается. Понял?
— Потому и война?
— Как всегда.
Василий помолчал, раздумывал.
— Понял. Чего тут не понять? Все знают. Пьющий был старый царь. Принимал на грудь много. Россию пропил.
Варфоламеев глядел в окно на колонну танков; шли гулко и ровно, тяжелое стадо слонов.
Василий продолжал:
— Хватился новый царь, а поздно. Проснулся, кофий выпил, глядь по сторонам: и того нет, и сего нет. Зовет, допустим, свою секретутку любимую. Ох, в народе говорят, он до баб охоч. Ну, приходит такая. А он ей грит: «Где, — грит, — наша Прибалтика?» — «А нетути, вашество, Прибалтики. Пропили». — «А Одесса-то хоть есть?» — «Так ведь и Одессы нет!» — «Ладно, — грит, — а Ташкент — город хлебный?» — «Так и Ташкент пропили. И ладно бы просто пропили! Так ведь русских людей там оставили, крепостными у баев. Везде русских бросили». Верно говорю, Андрей Андреич?
— Своих не бросаем, — с неожиданной злостью процедил Варфоламеев, цитируя кого-то.
— То-то и оно, что бросаем. Везде бросили. Вот, интересуюсь я, Андрей Андреич. А сколько русских мы бросили в чужих странах? Ну, когда этот пьяный дурак бумажки подписывал? Просто любопытно.
— Миллионов тридцать.
— Много.
И опять ехали молча.
— А вот говорят, Сталин народы переселял, — сказал Василий. — Правда или нет?
— Ну-у-у, куда ему до Ельцина, — ответил Варфоламеев. — Масштаб не тот.
— Столько не каждый выпьет, — согласился Василий. — Тридцать миллионов?
— Двадцать восемь.
— Много.
И опять молчали.
— А если пожаловаться? — спросил наивный шофер. — Ну, как оно делается. Поднять вопрос на заседании. Ну, где там заседают. ООН, допустим. Дескать, тридцать миллионов наших бросили.
Варфоламеев промолчал.
— Скоро Тула, — сказал шофер, — через час город Тула. Остановимся, пожуем?
Варфоламеев кивнул.
— Говорят, бандитов из тюрем выпускают, правда или врут? — спросил Василий.
— Говорят, выпускают.
— А не все ли равно, из тюрьмы или нет, — резонно сказал Василий, крутя баранку, чтобы объехать фуры с бронемашинами, — в чем разница? Как будто другие не бандиты. Что думаете?
Варфоламеев молчал. Василий надоел чиновнику.
— Правда, какие из урок солдаты, — рассуждал Василий. — Чтобы супругу утюгом тюкнуть, сил много не надо. Алкаши все, руки дрожат. Но кнопку нажать сумеют.
Варфоламеев не ответил.
— А вообще, — продолжал Василий, — алкаши — тоже солдаты. Смертники. Каждый день к ларьку идти за водкой — это как с гранатой на танк. Пить — мужская работа.
Ехали молча.
— Раздавим хохлов, — сказал Василий. — Подлость какая: чужим оружием с Россией воевать. Набрали себе французских пушек.
Еще через десять километров Василий сказал:
— А тех, кто сегодня из России убегает, их, я считаю, надо в розыск объявить и расстрелять.
— Пусть бегут, — сказал Варфоламеев. — Хотят — пожалуйста. А что уголовников отпускают — считаю, правильно. Так много ворья уехало, надо поправить городскую среду. Без воров нельзя.
— Не опасно, считаете?
— Ну-у-у. Не опаснее, чем при образованных ворах.
Стоило объявить спецоперацию и едва двинули войска на украинскую территорию, как подсуетилась русская интеллигенция, счастливцы успели в последний самолет, как врангелевцы — на уходящий из Севастополя пароход «Алмаз», карабкались по трапам последней надежды. Везучим удалось-таки улететь в Париж и Берлин, а те ротозеи, что замешкались, должны были лететь в Европу через Стамбул. Вот она, классическая русская эмиграция — и какая же русская эмиграция обойдется без Константинополя? Врангелевцы тоже через Константинополь бежали.
Кто-то добирался через Финляндию. Потом стало хуже: Европа отказалась выдавать русским гражданам визы, а те визы, что имелись, отменяла. Слабая надежда тлела в отношении балтийских стран — туда и кинулись, просачивались через Латвию в готическую Европу. Стратегия себя не оправдала: выяснилось, что прибалты ненавидят русских с особенным упорством — отказались пропускать русских через границу.
— И говорят: не смейте называть нас прибалтами! Вот ведь! — Василий, рассказывая, удивился.
Еще через десять километров шофер сказал:
— А как же их еще называть? Приебалты и есть! Прислужники у эсэсовцев.
Латыши уже много лет проводили показные парады ветеранов СС, служивших в латышском легионе. Борьбу СС с Россией считали подвигом, сейчас наступил момент истины — у всякого русского на границе спрашивали: готов он раскаяться за преступления своего позорного народа? Интеллигенты готовы были к раскаянию; но их все равно не пропускали. И это было крайне несправедливо! Неожиданным ударом обернулась политика Путина для Михаила Шпильмана, столь удачно реализовавшего недвижимость старухи Стацинской в городе Риге. Миллионы, полученные от старухиных домов, вложил Шпильман в рижские банки, но в одночасье потерял и визу в Латвию, и право пользоваться счетом. Михаил Шпильман даже встал на колени перед латышским пограничником и трижды поцеловал портрет Ульманиса, но бездушный солдат не принял документы, презрительно скривил губы под пшеничными усами: мол, раньше надо было портрет Ульманиса целовать. Также и архитектор Расторгуев переживал крах надежд на пике удачи — старуху Прыщову он фактически уговорил на продажу квартиры, ее соседа Романа Кирилловича арестовали — жилплощаль освобождалась волею Провидения. Оставалось реализовать квадратные метры и вывезти валюту; желательно в Италию. Задаток рассовал по карманам, списался с банком, оставалось пересечь границу. Расторгуев выложил на стол пограничников вырезки своих оппозиционных заметок, опубликованных в «Независимой газете», но итальянский карабинер смахнул вырезки на пол. Безумными глазами глядел Расторгуев, как очередь к паспортному контролю топчет газетные листы — выстраданные убеждения были в этих строчках, полных гражданской скорби. «Да как вы смеете?!» — возвысил свой голос Расторгуев, но осекся: роптать следовало тихо, чтобы не сердить новых хозяев. Демократически настроенные русские интеллигенты недоумевали: где логика? Бежим от кровавой диктатуры, мы же против злодея Путина, а вы нас не пускаете в Европу, обрекая на лишения. Граждане Европы отвечали с холодным презрением: а что ж вы не бунтовали? Значит, тоже виноваты. Несете ответственность за преступления Путина. Знаете, что такое «коллективная ответственность»? Ах, не знаете? Ну ничего, сейчас узнаете. И обрушился новый железный занавес.
— Так вы ведь тоже не бунтовали… — сказал унылый Михаил Шпильман латышскому пограничнику. Но черствый служака не способен был ни бунтовать, ни слышать возражений.
— Так и вы против Муссолини не бунтовали… — скорбно сказал архитектор Расторгуев на итальянской границе, — вас мафия освобождала вместе с американцами.
Пока Расторгуев говорил, он сам догадался, что с Россией происходит примерно то же самое, что с Италией — мафия вместе с американцами освобождает. И по всем границам обреченной державы слышались одинаковые диалоги:
— Как, нельзя российским интеллектуалам уехать в Европу?
— Никак нет; выяснилось, что вы — имперцы и азиаты.
— Как это? Как это? И потом: ведь везде были империи — и в Англии, и в Австрии, и в Испании…
— Вот англичане как раз первыми покаялись. А вы еще не каялись. На колени, азиаты!
Тогда интеллигенты кинулись в Азию: в Тбилиси и в Ереван, в Ташкент, в Алма-Ату и Астану. Тюбетейку на уши и прочь из России, где из каждого репродуктора несется призыв к войне. Корили себя, что не уехали прежде: но кто знал? Те, у кого была хоть тень возможности найти еврейскую родню, получали израильский паспорт. В эти месяцы набережная Тель-Авива походила на Патриаршие пруды в Москве: вот идет оппозиционный критик Джабраилов, вот светская львица Терминзабухова, вот непримиримый издатель Плескунов, вот блогер Гуглин.
Москва бросилась врассыпную. И то сказать, душно стало в Москве: дышать нечем. «Эхо Москвы» закрыли, аж до того дошло, что «Новую газету» закрыли, и кто же теперь нам будет всю правду рассказывать?
Но отыскались те, кто готов был рассказывать русскому народу правду. Патриотические журналисты, которых вольнодумцы и за людей не считали, захватили все посты. Кто мог предположить в интеллигентном Прокрустове (депутат Государственной думы, окончил Оксфорд, тоже из Камберленд-колледжа) такую звериную жестокость? С каким жестоким сладострастием глумился Прокрустов над уехавшим поэтом Зыкиным!
— Что, брат Зыкин? Помогли тебе проклятые ляхи?
И едко смеялся Прокрустов над беглым интеллигентом: Родина отвергла, а Запад не принял!
Вот оно, горе интеллектуала! Украинские политологи, вхожие в западные редакции, не давали спуску российским беглецам:
— Проверим: искренне ли раскаялся? На коленях стоял? Шо-то я не бачив, як вин на коленях стоит перед ненькой Украйной.
В былые годы российские интеллектуалы мечтали попасть в российские телевизионные шоу — популярность возрастала. В первые месяцы выстроилась очередь в гости на киевскую телепрограмму, вел ее советник украинского президента по фамилии Арестович. Русские либералы слушали, как он уничтожает миф о российской культуре, и просились в собеседники.
— На Западе давно не обсуждают, кто победит в этой войне: понятно, что победит Украина, — так говорил Арестович, представительный брюнет средних лет с красивыми карими глазами навыкате, с полными губами и подстриженными баками. Арестович говорил с оттенком юмористическим, делал театральные паузы. Начинал он, как и президент Украины, со сценической карьеры, затем избрал политическую стезю: в сущности, политик — тоже актер. Несколько лет состоял в партии российского евразийства, ездил на националистические конгрессы. Как признавал сам Арестович, от русского витийства он взял главное: идею центрального евразийского пространства как места режиссуры мировых событий: заваришь кашу в Евразии — а растечется сама собой. В концепцию внес коррективы: заменил Россию на Украину. Время такое, что надо быстро решать, к какой партии примкнуть. На разделочную доску брошен большой кусок, желающих участвовать в разделке туши собралось много: Арестович решил, что Россия обречена. Колосс шатался: слишком много украл — если так туго набить защечные мешки и карманы, теряешь равновесие, никакие глиняные ноги не выдержат. На смену России идет другая держава. Нужна серединная земля? Раскройте же глаза — воздвигается новый славянский колосс, степной великан в вышиванке. И разве неожиданно? Неужто Речь Посполитая забыта? Правил уже польский Владислав смутной Москвой, гулял по степям Малороссии Симон Петлюра, кроил карту Бандера. Планы имелись всегда, сегодня пришла пора. Ежедневные выступления актера слушал мир. Томные карие глаза, созданные для крупных планов кинематографа, будоражили воображение.
— История поставила на нас!
Клара Куркулис, добившаяся интервью у интеллектуального кумира Европы, пустила в ход проверенный поворот: раскаялась в том, что говорит по-русски. Зрителям, как всегда, понравилось, но хозяин телепрограммы затмевал искреннюю гостью.
Президента и его первого советника сближало то, что профессиональные люди сцены вибрировали интонациями — и нагнетали напряжение зала; среди путинских пропагандистов артиста такого масштаба не было. Арестович говорил о великой миссии украинской нации — уничтожить Российскую империю; говорил об этом по-русски. Досадный парадокс славянской бойни — чтобы убедить мир в превосходстве украинской нации над русской нацией, приходится говорить по-русски: украинский еще не стал общепринятым языком славянского пространства, но дайте же срок!
Сочинения Достоевского и Толстого жгли, памятники Пушкину валили с постаментов, музей Булгакова закрыли — русская культура отжила свое; что не довершил Бандера и недорезал Петлюра, надлежало сделать сейчас.
— Украина — это карающий меч цивилизации, — влажные полные губы выбрасывали разящие слова, — Украина защищает ценности Европы. Это не война Украины с Россией, это битва цивилизации с варварством.
Президенты западных стран приняли решение, что добьются полной победы Украины; а поскольку победа означала уничтожение России, следовало покончить с Россией. Ни военной промышленности, ни денег, ни оружия на Украине не было, но снабдили всем: ракеты, миллиарды, инструкции, разведка. Слали системы залпового огня «Хаймарс» и танки «Абрамс» (не путать с издательством книг по искусству «Абрамс»), гаубицы «Цезарь» (не путать с салатом цезарь) и ракеты «Джавеллин» (не путать с виски «Легвеллин»), присылали отряды наемников и сотни тысяч снарядов. Сами украинцы сравнивали поставки оружия с американским «лендлизом» времен Второй мировой и язвительно говорили: «Поняли, кацапы, каково это, когда лендлиз идет не вашей стране, а вашему врагу?» А тут и германцы пробудились от восьмидесятилетнего сна; с сорок пятого года спали, точно Рип ван Винкль, даже уже и забыли, как посылали танки «Тигр» и «Пантера» на Донбасс; но воспрянули — и пополнили семью кошачьих. Теперь в донецкие степи послали-таки «Леопардов»! Придет время — добавят и «Ягуаров», и «Рысей»!
Арестович с Кларой Куркулис обсудили казус «лендлиза» в прямом эфире, а водитель Василий красочно описал хозяину эту телепрограмму:
— Вот, значит, он и грит, Арестович этот. Америка, грит, помогала России, пока Гитлер нападал? Та ему грит: помогала! А куда деваться? Помогала, натурально! А этот ей грит: а теперь Америка Украине помогает. И, получается, кто сегодня Гитлер? Хитро повернул! Вот скажи, Андрей Андреич, объясни. Я чувствую, что здесь вранье. А где вранье, понять затрудняюсь.
Варфоламеев засмеялся. Редко смеялся, но, когда хохотал, то от всего сердца: тряслись щеки, борода, плечи и живот.
— Все верно он сказал! — и Варфоламеев хохотал. — Дело знает! Тебя что смущает?
— Вроде правильно грит. Тогда, конечно, нам помогала Америка. Против Гитлера. А теперь им помогает — значит, мы и есть Гитлер.
Варфоламеев, отхохотавшись, вытер покрасневшее лицо носовым платком, громко высморкался и сказал:
— А что, это аргумент. Верно, Вася?
— Так ведь не поспоришь.
— Ну-у-у. Понимаешь, Василий, если бы Америка была Богом, тогда конечно. Аргумент. Бог за нас или против. Но Америка — не Бог.
— Не Бог?
— Да вот, представь себе.
— А то некоторые думают, что Бог.
— Нет, не Бог.
Василий задумался.
— С сорок пятого по две тысячи двадцать второй знаешь сколько дров Бог наломал? Вьетнам, Корея, Панама, Куба, Ирак, Ливия… Не пересчитать. Так что, Василий, Америка просто такая страна. Помогает тем, кому выгодно. Вот и все.
— Америка — страна. И Россия — страна. И каждая делает, что ей выгодно. Так что ли, Андрей Андреич?
Варфоламеев уже думал про другое.
— А людям-то что делать?
Лендлиз был, но вся Советская Россия стояла у станков, и люди работали в три смены. Люди из России не бежали. Из Украины уехало около двадцати миллионов. Вся Украина у станков не стояла — ее роль была в ином: поставлять пушечное мясо.
Россия для Америки пушечным мясом не была. Или была? Вот о чем думал Варфоламеев.
— А еще люди говорят, — заметил Василий, крутя баранку, — оружие уже было готово. Зеля, — так фамильярно называли президента свободной Украины, бывшего артиста Зеленского, — только попросил, а ему сразу и дали. Рот только открыл — и нате, пожалуйста, все готово.
Рассказывали Василию, что в первые минуты вторжения украинский президент воскликнул (ему предложили машину, чтобы скрыться): «Мне не нужно такси! Мне нужны ракеты!»
Сцена была подготовлена в мелочах. Сценарист среднего класса, писал обычно диалоги в сериалах про приключения морпехов, но эта сцена на уровне. Фразу репетировали заранее. Десяток раз актер произносил фразу, искал нужную интонацию: как именно произнести? Гордо? Горестно? Растерянно? Пылко? Пустить слезу — или пусть только угол глаза слегка намокнет? Но в конце концов вышло недурно. Сцена произвела впечатление на весь просвещенный мир.
И шофер Василий тоже оценил:
— А он такой, бледный, но гордый. Не, нормальный мужик, старается. В глазах, значит, слеза, но сам держится. Мне, грит, такси не нужно! Мне бомбы давай!
На всех зрителей подействовало. Крымская война 1855 года не явила такого единодушия — весь западный мир сплотился. На заседании ООН джентльмен (это был лорд Вульфсбери) положил ногу на ногу, поддернул штанину, дабы не помять складку на брюках, скроенных на Севил-роу, и коллеги воззрились на призывную надпись на его голубых носках — «Топчи русню!». Все развеселились. Как это по-английски! Understatement of underwear.
— Такие носки приобрел, — сказал коллегам британский лорд. — Цвет понравился. Голубое с желтым.
Никакого расизма: «русня» — это не нация, пояснил джентльмен, «русня» — это варварское состояние этноса, своего рода плесень. Бывает вирус, бывает инфекция, бывает русня. Русню следует уничтожить, а что будет с континентом Россией, это потом решим.
— Русские бегут, — говорил Арестович влажными губами, — обсуждать победу неинтересно. Интересно обсудить иное: что же делать с Россией?
Украинская сила (то есть немецкие танки, французские гаубицы, американские ракеты, английские самолеты, чешские бронемашины, польские пушки) ломила вперед, напирала на те территории, что когда-то подарили Украине Владимир Ленин, Григорий Маленков, Никита Хрущев, Иосиф Сталин, Борис Ельцин. Советскую власть ненавидели, но ее подарки ценили. Кто-то скажет, что это нелогично. Но история не связана с логикой. На те территории, которые теперь для украинцев были своими, кровными, близкими сердцу, шли германские танки, чтобы вырвать их из алчных русских рук. И прогрессивный мир ликовал: жадный медведь сунул было лапу — забрать свое, а просчитался: это уже совсем не его земля, угодил в ловушку хищник.
— Тормози, — сказал Варфоламеев, — вон указатель: Тула уже. Давай пельменную искать.
Нашли кафе, которое раньше называлось «Корчма Тараса Бульбы», а сейчас переименовали в «Третий Рим».
За соседним столиком — седая учительница, участвовала в московских демонстрациях «За честные выборы» десять лет назад. Тихая, сосредоточенная.
— Вот, мы приехали толстовские места смотреть, — сказал ей Варфоламеев.
И впрямь, Тула — город Толстого.
— Граф Толстой с ума бы сошел.
— А «Севастопольские рассказы» куда деть?
— Вы из Москвы? Чиновник правительственный?
— Ну-у-у, — сказал Варфоламеев. — Инспектор из счетной палаты. Аудитор. Воруют много. Вот и посылают нас. С проверкой.
— Дорогая машина, — с сомнением сказала учительница.
— Казенная машина, — сказал Варфоламеев. — Чтобы страху на генералов нагнать. Воруют.
— Нужно их остановить, — подтвердила учительница. — Остановить войну. А то ведь позор какой. У меня подругу арестовали. За то, что она против войны.
— А кто же за?
— Россию опозорили, — грустно сказала учительница и заплакала. Она плакала искренне, тяжело, навзрыд.
— Ты не плачь, мама, — сказал веселый Василий. — Мы придем с победою назад.
— Над кем победа? В братьев же стреляем. Мне перед учениками стыдно. Не могу больше врать.
— А братья в нас стреляют, — уточнил Варфоламеев. — Вы не врите ученикам.
— Так мы первые начали! Мы! Мы! — и учительница тяжело плакала.
— Война, — сказал Варфоламеев. — Тут все равно, кто первый.
— Как это — все равно? А право международное? — и она плакала.
Обстрелы Донбасса стали ежедневными, и притча Соломона о спорном ребенке приобрела зловещее подтверждение. В новой притче обе женщины согласились с предложением разрубить младенца. Донецк украинцы считали «своим» городом, однако били из германских гаубиц по тому городу, который желали вернуть, и убивали тех людей, коих желали видеть украинцами. Жителям Донецка запретили под страхом пятилетнего тюремного заключения просить русские паспорта: считали население «своим», приписанным к земле. Стреляли по донецким рынкам, по школам, по общежитиям, по больницам — и разорванные тела дончан именовали «пазл из орков». Но украинцы стреляли «по праву»: это ведь украинская территория, как зафиксировано в документах. А русские стреляли, «не имея на то законных прав», так выходило. Уничтожили город Мариуполь, который считали своим ошибочно, вот если бы Мариуполь приписан был к России, тогда совсем другое дело. Значит, если город «свой», его можно уничтожать, а если «чужой», то оснований стрелять еще больше. Царь Соломон бы удивился: ребенок оказался абсолютно никому не нужен.
Собственно говоря, чьи это земли, не знал вообще никто, кроме международного права. Специалисты по международному праву считали, что право нарушено. Но какое же «международное право» во время войны?
— Международное право нарушили, — скорбно сказала учительница. — И врут все время.
— Вы учительница, знать должны, — сказал Варфоламеев. — Никакое международное право не вечно. Это как носки. Поносил и выбросил. Право и закон всякий раз пишут заново, после заключения мира. Версальский мир отличался от Брестского, а Брестский мир — от Тильзитского, а Тильзитский мир — от Вестфальского. Какому именно праву надо сейчас следовать? Если Конституцию России четыре раза переписали, так почему международное право — нельзя?
— Разве четыре раза Конституцию меняли?
— Четыре. И еще вот что. Я — аудитор, мне знать положено. Когда в одном месте цифру замажешь, подлог в другой документ переползет. Вот половую принадлежность отменили в Европе. Нет больше ни мужчин, ни женщин. Пол номер один, пол номер два и пол номер три — средний. Я не против. Но это вроде как нарушение конвенций. Нарушили базовые права семьи. Это серьезней, чем права суверенной Украины. Что такое Украина? Так, один раз высморкаться. А весь мир делится на мужчин и женщин. Если тут границы нарушены, значит — везде можно.
— Мне подумать надо, — сказала учительница.
— С классом обсудите.
И опять Варфоламеев ехал по шоссе, по которому тянулись батальоны, шедшие умирать на юг. Давно позади осталась Тула, далеко впереди был южный город Воронеж. Центр прекрасен, а окраины — как везде. Тянулись низкие блочные застройки, бетонные заборы, чахлые поля. И военные грузовики не кончались. Длинная, глухая, златоглавая, тяжелая Россия пришла в движение и шла, шла, шла в направлении украинских степей, а навстречу России двигалась западная сила — оружие и деньги, отданные в руки степной вольнице. Наследники Петлюры, провозгласившие себя острием западной цивилизации, мчались по донецким степям на германских танках; но разве не в этом и состоял план Барбароссы? Ясно было, что под таким напором путинская орда не устоит.
Говорили, бои скоро переместятся к Ростову и Белгороду, а там и Воронеж недалеко. Что, страшно, москали? Страшно тебе, Путин? Низкорослого президента России, человека с монгольским лицом, боялись решительно все, но в приличном обществе полагалось говорить, что боится именно он, президент России.
Пропагандист Арестович уверял своих слушателей, что с Путиным перманентная истерика, правозащитница Терминзабухова именовала Путина «бункерный дед», подразумевая, что трус отсиживается в бункере, тогда как лидеры свободного мира, как правило, идут в атаку в полный рост. Активист украинского сопротивления, акварелист Клапан, обычно употреблял грубое выражение «дед зассал».
Министры и финансисты, торговцы оружием и председатели фармацевтических концернов, наркобароны и портфельные инвесторы, защитники окружающей среды и девелоперы, эту среду уничтожающие, — все деловые люди прогрессивного человечества, все демократы, все деловые партнеры цивилизации — договорились считать именно этого маленького человека причиной всех бед мира. С жестоким русским узурпатором сводили счеты за перегретые цены на недвижимость и за проигранную войну в Афганистане, за запрещенные аборты и волатильные цены на золото. Это все он, он! Те деятели, которые давали Украине миллиарды долларов, которые слали снаряды и мины, все они живо интересовались, что делать потом с этой страной, вытянувшейся до Тихого океана. Очистим от нечисти, дезинфицируем, а потом? Что с русскими делать? Кто их теперь защитит?
— Знаешь, Андрей Андреич, а учительница права, — сказал шофер Василий. — Измучил ты враньем русских людей. Врешь всем без конца. Довел уже до дурдома. Вот у меня соседка есть, Елизавета. Одинокая женщина. Добрая. Когда молочка мне занесет, когда пирог спечет. Тяжко ей живется.
— Без мужа? Тогда плохо. Только я тут ни при чем.
— Говорю же, одна совсем. Вы бы лучше русским беднякам помогали, раз уж вы своих в беде не бросали. Извини, если правда неприятна. Но мне лично Елизавету жалко.
— Ты, Василий, лучше подумай, что с твоей Елизаветой сделают, когда Россию разорвут.
— А собираются?
— Когда разделят Россию на части, — спросил Варфоламеев, — Тулу кому отдадут? Графу Толстому?
И они ехали дальше.
То, о чем мечтал Бжезинский, то, что в запальчивости пожелала просвещенному миру Тэтчер, постепенно обретало реальность. И Варфоламеев знал, что остановить это уже никто не сможет. Это понимали все.
— Погоним варваров до Кремля и в Кремле устроим совет: что с кацапьем делать. Биомасса. Выродки. Они все виноваты, что Путина выбрали! — говорил литератор Юдковский.
— Следующее правительство России будет избираться в Киеве, — говорил еврейский эмигрант Клапан на митинге в Киеве; он прилетел в родной город из Европы и шел на митинг с плакатом: «Где германские гаубицы? Где британские ракеты? Где французские легионеры? Мне стыдно за свободный мир!»
А Клара Куркулис, выступая на том же митинге, заявила, что ей стыдно говорить по-русски. Речь приняли отлично, лишь два обстоятельства омрачали торжество. То, что речь против русского языка произнесена по-русски, заботило не особенно: в конце концов, сам Арестович говорит по-русски. Но было нечто более неприятное: из зала дружелюбно подмигнул акварелист Феликс Клапан, и настроение оратора испортилось. Стеклянные внимательные глаза Клапана разглядывали Клару Куркулис, как захваченную территорию, как освобожденный украинцами Херсон, где говорящих по-русски привязывали к столбам и спускали с виновных штаны. И женщина вспомнила, как с нее спускали штаны в гостинице, вспомнила подробности, которые наверняка сейчас вспоминал и Феликс Клапан.
— Русский язык — это оружие варваров, — сказала Клара Куркулис в завершение, — и скоро я от русского языка избавлюсь.
Зал аплодировал, Феликс поощрительно улыбался Кларе.
Так было в Штутгарте, так же было в Оксфорде, так было и в Париже, и в Тель-Авиве.
— Русские виноваты чуть больше, чем все, — остроумно выразился политолог Джабраилов, выступая в Тель-Авиве. И зал аплодировал.
Василий мчал быстро, к ужину хотели доехать до Воронежа, а ночевать в Богучаре.
Варфоламеев спросил у своего шофера:
— Василий, ты чувствуешь себя виноватым?
— Это в чем?
— Ну-у-у, ты за Путина голосовал?
— Нет, Андрей Андреич. Не голосовал.
— За кого голосовал?
— Ни за кого. Выборы — выходной день. Спал.
— А Крым чей?
— Зарплаты вы мне мало даете. Как я в Крым поеду? Значит, не мой.
Варфоламеев ехал вдоль колонн смолян и вятичей, вдоль длинной вереницы чеченских машин, и смуглые бородачи в папахах салютовали чиновнику оружием. Номер у машины был таков, что военные понимали: надо приветствовать.
— На Украине увидимся! — кричали из грузовиков. — На нашей земле!
С какой стати чеченцы считали земли Украины своими, непонятно. Впрочем, когда гражданская война, кто разберется. Сто лет назад в тех же землях Украины было тоже нехорошо. Страшен был год 1922-й от Рождества Христова, скверный это был год в России. За год до того гулял по Малороссии гетман Петлюра, резали жидов, состоялся бесславный поход Тухачевского на Польшу, поднялся Антоновский мятеж на Тамбовщине. И все и везде закончилось разгромом. Гнили в польских лагерях Тухоль и Стшалково красноармейцы, потравили газами своих же мужичков в тамбовских лесах, в Ленина стреляли и тяжело ранили, внутрипартийные чистки уже начались. Плохой был 1922 год.
Сто лет прошло, и забылся 1922 год. Год 2022-й был его страшней.
Славяне снова убивали друг друга десятками тысяч, как и сто лет назад, во время Гражданской войны, но тогда у людей были идеи: равенство, братство, социализм. За идеи и убивали. В 2022 году никаких идей не было. Солдатам выдумывали лозунги, доводили до исступления берсерков — и убивали. Убийство стало рабочим состоянием общества. А что будет, когда перестанут убивать, никто уже не знал. Когда Варфоламеев думал, что он будет говорить русским или украинцам после того, как подпишут мир, он понимал, что сказать нечего.
Впереди не было смысла ни в чем, кроме расчленения России. Это был единственный обдуманный план, старый план расчленения Руси: ибо как иначе поступить — остается разорвать в клочья преступную страну, отделив нефтяные, угольные и рудные запасы от мест жительства биомассы. Людишек что жалеть? Их уже единожды не включили в приватизацию — что теперь о них думать: места на земле смердам не предусмотрено.
План колонизации России отличался от плана колонизации Африки тем, что в начале требовалось приватизировать народное достояние (землю и ее ресурсы), а уже потом взять это, приватизированное, и отобрать у провинившихся российских сатрапов их собственность. Российскую конституцию переписали в 1993 году — отменив основные положения и статьи конституции ленинской, сталинской и брежневской. Отныне правило собственности на ресурсы звучало так: «Земля и ее недра могут быть частной и корпоративной собственностью». Так узаконили деление некогда общей территории, создали класс олигархата. Вот с ним, с искусственно созданным классом олигархата, вступил в бой цивилизованный демократический Запад.
Получалось так, что нефть, алюминий и газ, алмазы и углероды, руду и аммиак отбирали не у населения (что можно было бы счесть геноцидом), но у олигархата, у преступной воровской верхушки российского общества — а у этой мафии ведь можно забрать? Милое дело — покарать аппарат КГБ! Это ведь питомцы КГБ, не так ли? Надо наказать! Иное дело, что с этими самыми русскими олигархами всего пару лет назад западные воротилы дружили. Ну, мало ли. Дружили и дружили, допустим, в гольф играли, так и что с того? Это был изящный миттельшпиль: сформировать из бесклассового советского общества российский олигархат, дать былым фарцовщикам и детям партработников отмашку на грабеж — вручить им ярлык на княжение от западного хана, выдать разрешение от имени мировой цивилизации на разграбление имущества собственного народа. Валяйте, кромсайте конституцию: в будущее возьмут не всех! О, как возрадовались в те годы сердца аппаратчиков. И радостные, обласканные новой властью салютовали шампанским: думали, вот их-то как раз взяли в демократическое завтра! Наивным нуворишам милостиво улыбались: проходите, гости дорогие, здесь вот порожек, не оступитесь; это вот живопись такая абстрактная, модно собирать. А это у нас гостиная. Присаживайтесь на диван, у вас штаны, надеюсь, чистые? Ну, пришлось потерпеть: цивилизованные господа принимали нуворишей во дворцах и даже строили для них яхты, такие же, как себе. И русские олигархи пыжились, надували щеки: они свой народ потоптали конями в угоду ханам, а то, что сами будут следующими под копытами — ну кто же знал? Коммунистическая партия давала номенклатуре дачу лишь на время службы, вот и западная цивилизация выдала недра России олигархам лишь во временное пользование. То была середина игры, миттельшпиль. А наивным ворюгам уж мерещилось — попали в эндшпиль! Нет, это было так, разминка — антракт в буфете. Зато потом — размен фигур, блестящий натиск, эндшпиль! Одним ударом доверчивых ворюг лишили всего: яхт, дворцов и гольф-клубов. Но шут с ними, с яхтами, и черт с ними, с виллами, главное ведь не в дорогих бирюльках, главное — в сущности собственности: олигархат разом лишили ресурсов проклятой России. Вот из-за чего шла игра: из-за недр бесхозной страны-континента. Вот что стояло на кону, а наивные нувориши полагали, что главное — это коллекция авангарда и завтрак у Тиффани. Игра растянулась на тридцать лет, подманивали, покупали, поощряли, дразнили; впрочем, и Веллингтон не сразу сумел затравить корсиканца. Задача у игрока была деликатная: следовало нефть и газ изъять у подлых олигархов Абрамовича и Дерипаски (что, само по себе, справедливо), но при изъятии собственности скрыть факт, что краденое принадлежит народу суверенного государства, — этот факт следовало обойти. Не упоминать вовсе. Ворованное прежде являлось собственностью русского народа — и просто так отнять у народа ресурсы его земли в прежние времена было невозможно. А теперь факт былой принадлежности был уже неважен: отбираем-то у негодяев-злодеев. В этом таится красота комбинации: эндшпиль выстраивался блестяще. Разумеется, отобрав у воров награбленное, никто не собирался вернуть собственность потерпевшему. В намерения прогрессивного человечества не входило огорошить радостной новостью бабку из Воронежа: мол, возрадуйся, бабка Елизавета! Обокрали тебя, доверчивую, но белые сагибы вернут тебе украденное! К тебе вернулись права на дивиденды от торговли аммиаком!
Нет, безразлична новому порядку судьба некрасивой Елизаветы. Будем реалистами: бабка в Воронеже была обречена сразу. Войной на Украине завершился развал Советского Союза и, соответственно, произошел долгожданный дележ ресурсов континента. Со времен колонизации Африки то была самая большая авантюра Западного мира.
— Скоро Воронеж, Андрей Андреич.
В темноте всех красот не рассмотреть. Но герб с двуглавым орлом был освещен, а пригороды Воронежа не изменились за тридцать лет. Герб Империи пожаловали за строительство кораблей, река выходит к Азовскому морю, только где уже те корабли и где та империя. Уверенно можно сказать, что в светлый новый мир Воронеж не зовут. Собственно, этого никто и не скрывал.
— Мы не возьмем вас в новый мир, — ликовал куратор Грищенко, обращаясь к воображаемым русским партнерам, и его желтые панталоны сияли в лучах лампионов киевского ресторана. — Вы — имперцы, а вот в нашей новой империи вам места не будет.
— А каково ваше мнение, имеет русский народ право на существование? — взыскующе спрашивал на своем телешоу украинский пропагандист Арестович у беглого российского поэта Зыкова. И Зыков старался ответить наиболее приятным образом.
— У вас, конечно, есть право русских убивать, — говорил Зыков, сияя.
— Полагаете? — И полные губы улыбались поэту в ответ.
— Время России истекло, она мне более не интересна, — и поэт отряхивал прах России с полных рук своих. — В новый мир она не войдет. России не будет. Ее вытрут с карты, как грязное пятно.
Въехали в город. Варфоламеев предложил Василию пообедать.
— Спасибо, хозяин, — сказал Василий. — Уважил шофера! Я думал, скажешь: хватит с тебя, Василий, и тульских пряников. Чего закажешь? Я лично пельменей возьму. Милое дело.
Они съели по две тарелки пельменей, Варфоламеев запил пивом.
— Вот, подойди к нам, милый человек, — словоохотливый шофер подозвал посетителя пельменной, — расскажи нам, москвичам, что в воронежских землях творится.
— Не стану я с вами говорить, — сказал хмурый посетитель, — вы на заграничной тачке приехали. Номера, небось, правительственные. И стоит, небось, мильон. Ты — холуй, а хозяин твой — барин, держиморда.
— Точно! Иномарка! — подтвердил веселый Василий. — Владелец — зверюга. А мы — шоферы-сменщики. Перегоняем хозяйскую тачку. Шеф решил этот поганый мерседес вернуть фрицам. Пусть подавятся. Верно говорю, Андрюха?
— Ну-у-у, — подтвердил Варфоламеев. — Мы этот вагон тротилом набьем и к фрицам с горки спустим.
— Дело, — сказал посетитель, — а то обидно выходит русскому человеку.
Поговорили о фрицах и о московском ворье. Потом опять погнали.
Нагнали танковую колонну, автомобиль пошел вровень с головным танком, танкист сидел на откинутом люке башни; курил. Потом обогнали колонну, нагнали джип, шедший впереди. Варфоламеев махнул водителю рукой.
— Даешь Берлин! — крикнул водитель весело.
— Даешь цивилизацию! — крикнул в ответ Варфоламеев.
Водитель ругнулся и показал средний палец.
— Вот, все говорят: цивилизация, — рассуждал между тем водитель Василий. — Раньше я про эту «лизацию» мало слышал. Правда, мы бедно жили, лизать было нечего.