Поезд «Париж — Москва» прибыл по месту назначения, на Белорусский вокзал — в то самое время, когда мыслящие люди столицы ринулись прочь из города.
Первыми уехали самые сметливые, обладавшие связями за границей. Следом спешили те, кто жаждал походить на сметливых, и в этом желании явил расторопность. А за ними ломанулись простофили: аэропорты вспухли от граждан, покидающих отечество. Вокзалы, напротив того, опустели: поезда в Европу отменили. Впрочем, и полеты на Запад отменили быстро. Оставались считаные дни летной погоды — граждане покупали билеты на рейсы в Израиль, Берлин, Ригу или Нью-Йорк, не вдумываясь, где будет лучше: главное, чтобы приняли.
Европейская делегация растерялась, и это еще мягко сказано. Как же это? Приехали в гости — а дом пуст? Куда они все? Ведь стремились приехать именно в общество избранных интеллектуалов!
Бывает же такое: отправишься в гости, а хозяева как раз ушли прочь. Зачем же ехали, спрашивается, если хозяев дома нет? Москва пустела на глазах: еще вчера столичные обитатели куролесили, предавались привычному московскому словесному блуду, язвили правительство и заказывали изысканную пищу в ресторане «Третий Рим» — и вот рассыпался праздник, опустел пейзаж. Так вода океана внезапно уходит во время отлива за горизонт, остаются только рифы и водоросли. Рифы и водоросли — то есть гастарбайтеры-таджики, какие-то вовсе неуважаемые интеллектуальным обществом квасные патриоты да никчемные пенсионеры — эти остались на местах, а цвет нации, избранные персоны, что своим дерзновенным дискурсом создавали московскую атмосферу — они превратились в едва различимые точки улетающих самолетов. «Прощай, немытая Россия!» — воскликнул поэт в ту пору, когда страна и впрямь была грязновата. А сейчас страну отмыли, почистили — однако мыслящие люди и с мытой Россией распрощались.
Оксфордские гости ступили на московский перрон, повели глазами. Вокзал как вокзал, весьма ухоженный, чище, чем парижский, зал аккуратно выметен — мытая стала Россия, Лермонтову придраться не к чему. Но ожидаемой радости приезжие не испытали. Война не успела исказить черты города, однако пространство гудело, как сирена. Европейцы, увидевшие город впервые, молчали, панорама не впечатлила. Обмена мнениями, обязательного для гостей, не случилось.
Конечно, идет война; это понятно. Но, согласитесь, Москва — город не военный, патрулей не видно, а если идут бои в Киеве, так это далеко. Экое диво — война! Мало ли на свете войн: всегда где-то стреляют. Любую газету открой, хоть английскую, хоть бельгийскую — так на пятой странице всегда про какие-нибудь стычки. Цивилизованным людям не привыкать. Однако возникло скверное чувство: слишком долго ехали с востока на запад — планета за это время испортилась вся, целиком.
Общее мнение выразил социалист Кристоф Гроб. С социалистами такое случается частенько, они говорят вслух то, что другие произнести стесняются. Кристоф оскалил кривые зубы:
— Как на Луну прилетели. А луноход где?
Лунохода к перрону не подали, но зато шофер, посланный Грегори Фишманом, подхватил чемоданы супругов Рамбуйе, проводил чету к автомобилю «Майбах».
— Мы — в Хайят! — объявила Жанна Рамбуйе. — Неужели нормальная ванная? Но вечером все встретимся? Почти два месяца вместе! Как же я без вас? Рихтер, я без тебя уже не могу! Всех вас приглашаю к своей лучшей подруге, к Инессе! Слышите! Всех!
И впрямь, пассажиры злополучного поезда сроднились. Отметить день приезда общим застольем — что может быть естественнее? Как это порой бывает в жизни людей светских, Сибирская королева, пригласив всю компанию на бал к подруге, сама прийти не смогла. Не явился на общий праздник и Марк Рихтер.
Но, потеряв на время из виду двух героев, следует рассказать о том, как встретила Москва западных гостей и что увидели цивилизованные люди в одном из лучших домов города. Дом этот по праву считался украшением столицы: здесь писатели праздновали издание своих романов, а композиторы слушали свои произведения в исполнении лучших музыкантов, здесь банкиры заключали контракты, а дамы находили (пусть ненадолго) свое счастье.
Хозяйка встречала гостей в дверях.
И первой — как может быть иначе? — заключила в объятия Амалию Хорькову, столичную модницу.
— Входите, входите, дорогая! А где же Ник? Понимаю, понимаю, все расписания сбились в эти страшные дни! Вы слышали новости? Они бомбили Купянск. Боже, я не знаю куда деться от стыда. Серж, предложи, наконец, Амалии шампанское… Ах, я сама не своя…
Сергей Кучеящеров, успешный торговец капканами и колючей проволокой, не только не потерял свой бизнес в страшные военные дни, но, по понятным причинам, приумножил. Кучеящеров привык держаться в тени своей блистательной супруги, Инессы Терминзабуховой. Он понимал, что ему выпала несказанная удача — сумел жениться на особе, умеющей собирать у себя всю Москву — все то в Москве, что имело смысл собрать.
Сергей Кучеящеров разносил розовое шампанское, а Инесса продолжала говорить — обращаясь к гостям, что стекались в просторную залу.
— Мы все до одного виноваты в том, что произошло. Мы заслужили самое беспощадное наказание, не правда ли? Сейчас, как никогда прежде, я чувствую жгучую вину за то, что русская… За то, что родилась и жила в этой бесчеловечной стране… Серж, прошу тебя, будь повнимательнее, вот рядом с тобой Алистер Балтимор… У него нет бокала… Простите меня, Алистер, но сегодня мы говорим только об одном… Других тем у нас нет… Не ищите здесь развлечений, мой друг…
— Это клеймо, которое выжжено на каждом из нас! — сказала безымянная женщина с большим бюстом и тонкими ногами. Ее часто видели на общих балах, но имени так и не узнали.
— Ты тоже чувствуешь это клеймо, Амалия? — в ответ на реплику хозяйки вечера Амалия Хорькова, жена ресторатора Хорькова, передернула обнаженными плечами. Клеймо на теле было незаметно или же находилось ниже ватерлинии платья, но определенно дама испытывала дискомфорт.
— Скажем себе правду, Амалия. Мы сами — убийцы. Да! Мы сами совершили эти преступления. Резня в Буче — это моя вина. Прошу вас, дорогой Бруно, возьмите сами… Эти с утиным паштетом, а вот здесь с икрой… Сегодня стало известно, что русские солдаты насиловали беременных женщин… Представьте, русских заставляют перед атакой принимать возбуждающие капли… Солдаты пьют виагру, чтобы насиловать детей!
— А ведь мы живем среди этих нелюдей.
— Амалия, будем честны: мы одни из них. Мы ходим по кругу истории, инфернальность — и спуск в Коцит!
Инесса Терминзабухова в юности была женой режиссера Терминзабухова, и ее словарный запас вызывал зависть. Коцит, ледяное озеро в самой потаенной глубине ада, было известно не всем собравшимся.
— Как точно, — сказала Амалия Хорькова. — Это слово я хотела произнести буквально секунду назад.
— Мы опозорены навсегда, не правда ли?
— Это невыносимое чувство презрения к себе самой! Ах, боже мой, мы все тебя ждем, Ник. Где ты пропадал?
Крупный экземпляр человеческой породы Ник Хорьков, столичный ресторатор, вплыл в зал, точно большая рыба, продвигаясь среди золотых рыбок помельче. Плавниками он мягко раздвигал толпу, продвигаясь к жене.
— Тяжелый день, дорогая, люди подавлены. Рестораны полны, не скрою, но веселья нет. Я травмирован. — Ник рассеянно принял из рук хозяина бокал. — Откровенно говоря, испытываю отвращение, глядя в зеркало.
— Когда я вижу свое отражение, мне хочется кричать, — сообщила его супруга.
— Я никогда не стану чистой, — сказала хозяйка вечера.
— И мне так кажется, дорогая. Мы стали грязными навсегда.
— А вы знаете, что ракета влетела в жилой дом в Мариуполе и убила семью?
— Я раскаиваюсь!
— Ах, если бы нашим покаянием вернуть их к жизни!
— Бессильная ненависть — вот то, что я испытываю, Инесса! Ненависть к себе и к народу, который я считала своим.
— Погибли старики родители, муж с женой и младенцы.
— Младенцы! Они-то в чем виноваты? Серж, ну разве я должна все время напоминать…
— Дорогая, просто закончилась бутылка. Открываю новую.
— Я раскаиваюсь в том, что говорю по-русски!
— И я раскаиваюсь!
— Но что же делать с русской культурой? Ах, мы больше не имеем права употреблять это слово.
— Привел с собой Олега Кекоева, — сообщил ресторатор. — Известнейший комментатор Мандельштама. Да идите же сюда, Олег, не стесняйтесь. Беда сближает всех. Поверьте, Олег, тут все знают и любят Осипа Эмильевича.
Кекоев растерялся среди дорогих пиджаков и шипящих бокалов. Небогатый человек не знал, как вести себя среди богатых людей.
— Беда с русской культурой, — сказал Кекоев на всякий случай. — Беда.
Сказать, что с русской культурой «беда» — это всегда уместно.
— Не беда! Катастрофа!
— Да, это наша вина… О, я задыхаюсь, мне душно!
— Скорее, скорее дайте Амалии воды! Серж, что ты делаешь?! Сейчас не надо шампанского, неси эвиан! Вам с газом или без газа?
— Спасибо… Без газа… Я принадлежу к народу-убийце!
Сюда, в эту анфиладу комнат, украшенных произведениями современного искусства, стекались гости — из тех, кто еще не уехал из милитаристского государства. То были самые известные, самые яркие. Как поредели их ряды! Но от того лишь ярче сияли те, кто остался в оккупированном городе — ибо что как не оккупация бесчеловечной властью происходило нынче с Москвой. Вот адвокат Басистов, расспросите его, адвокат вам расскажет, что происходящее несовместимо ни с каким законом! Вот Ник Хорьков, владелец лучших ресторанов, он объяснит, что свободное общение людей ушло в прошлое; вот Арсений Казило, куратор современного искусства, он знает о проблемах ущемленного творчества: еще вчера дерзким жестом акциониста стало публичное действо на Красной площади — авангардист Павловский прибил свою мошонку к брусчатке, прямо под носом у кремлевских сатрапов. А кого сегодня удивишь наскоро прибитой к мостовой мошонкой? Плевать сатрапам на твою мошонку! Сегодня пленных солдат кастрировали, отрезали им конечности и вырывали языки. Какой уж тут любительский акционизм, когда за дело берутся профессионалы. Деяние Павловского осталось в прошлом, отступив перед армейской практикой, и куратор Казило негодовал на упавший рынок. Пройдите немного дальше: вот движется по зале Юлия Пиганова, она возглавляла фракцию партии «За правое дело», но партию объявили распущенной; а вот Вилен Фокин, многие знают, что его романы не печатают; неужели вы до сих пор незнакомы с Виленом? Ресторатор подвел комментатора Мандельштама к новеллисту, и Кекоев выложил свои козырные карты: «усатый горец», звонок Пастернаку, Воронеж, Владивосток, братская могила… И беседа завязалась.
Здесь многие страдают! Глядите, здесь и Михаил Шульман, главный редактор газеты «Будем!». Добавим: увы, не существующей уже газеты… Буквально вымели русскую культуру прочь из страны. Прикажете продолжать список гостей и их славных дел? Вот Джабраил Тохтамышев — уж Тохтамышева-то и представлять не надо… Помните его речь на Болотной площади? Вот именно, вот именно… А там, в соседней зале, и Ревякин (его программа «Сумерки Империи» ныне запрещена в России, но переехала в Ригу, вещает оттуда), и подле него стоит Виктор Лямкин, публицист, которого объявили иноагентом; какой цинизм, не правда ли? О времена! Кстати, здесь одна из руководителей «Эмнести Интернешнл», та седая дама с бриллиантом на пальце, а рядом с ней Соня Куркулис — девушка едва с поезда, она приехала только что из Европы, и она тоже активист «Эмнести Интернешнл». Вента карбонариев в Италии, пребывавшей под гнетом австрийцев, не выглядела столь живописно.
Москва! Ты умираешь, ты гниешь, ты смердишь, но сколь сладок запах полураспада!
Оксфордские гости смешались с толпой, закружившей их по анфиладе комнат.
— Я не понимаю, как можно не осознавать, что возмездие неотвратимо, — сказал Виктор Лямкин, публицист. — Как можно спокойно спать, есть, водить детей в школу, бухать на корпоративах? Что с людьми произошло?
Гостей (общество собралось изысканное) покоробило простонародное «бухать», но, в конце концов, публицист описывал психологию плебеев — именно тех служащих, менеджеров среднего звена, которые как раз «бухают» на «корпоративах» (словом «корпоратив» назывались офисные праздники). Теперь фирмы закрывались одна за другой, а их владельцы уезжали кто куда. Оставшийся офисный планктон продолжал «бухать» (как режет ухо это слово), но напитки у менеджеров становились все более скверными, а эстрадных певцов на застолья звать перестали.
— И культуру уже не спонсируют? — вполголоса спросил Олег Кекоев у своего собеседника Фокина. И надежда всплеснула плавниками в темных озерах его горестных глаз.
— Да, что с ними всеми произошло? — громко спросил Вилен Фокин, новеллист, показывая за окно.
Там, за окнами особняка на Пречистинке, сияли бессердечные золотые купола храма Христа Спасителя и высилась твердыня Кремля, этого ужасного творения одураченного итальянца Фиорованти. А ведь было время, когда мы слепо доверяли этой крепостной православной вере! Верите ли, некоторые из нас даже ходили в церковь… Молились! Крестились! «Я даже на исповедь ходила!» — воскликнула с горечью Инесса Терминзабухова, и Амалия Хорькова обняла за плечи страдающую подругу. Чему поклонялись? Произволу православному? Хотя были сомнения, были! Некоторые давно понимали! А теперь — что остается нам делать теперь, когда воинственные попы, заодно с диктатором, гонят покорный народ в мясорубку войны?
— Вы слышали, нет, вы слышали, как патриарх сулил убитым солдатам рай?! Какой цинизм! — Амалия Хорькова погрозила отсутствующему патриарху кулаком. — У-у-у, прихвостень! Он обязан был сказать, что рая нет, старый лгун!
И те, кто стоял подле Амалии Хорьковой, оценили справедливость упрека. Достаточно взглянуть в окно: кровавый кирпич стен, вульгарные золотые купола — что это? Нет, не свечи, поставленные Богу, но шлемы жестоких опричников! Россия, зачем ты явилась на свет? Чтобы обмануть цивилизованный мир?
— Еще немного шампанского? Последний бокал. Нас ждет кролик, к нему, я уверена, Серж предложит что-то особенное.
— Шамбертен, — сказал застенчивый Серж Кучеящеров и потупился: уж не ошибся ли он? Но Алистер Балтимор, ценитель прекрасного, одобрительно похлопал торговца капканами по плечу.
— Отличный выбор, мистер Kucheyashcherof!
— Умоляю, зовите меня просто Серж!
— А я для вас Алистер, мой друг. Торгуете предметами охраны жилища?
— Людям хочется ощущать себя в безопасности. Капканы, колючая проволока. До торговли стингерами не дорос…
Глаза Алистера Балтимора на мгновение заледенели.
— …А торговать прекрасным, как вы, так и не научился, — закончил свою мысль Кучеящеров.
Инесса Терминзабухова и Серж Кучеящеров сияли, радостно лучились в окружении гостей, хотя радость, казалось бы, была неуместна: то была радость саморазоблачения, радость самобичевания.
Вилен Фокин, новеллист, привлек общее внимание.
— Россия смердит, запах гниения проник даже в эти стены, — сказал Фокин, и гости, принюхавшись, согласились.
Пахло тушеным кроликом, с кухни в столовую прислуга как раз внесла поднос, но гостям казалось, что это дух каземата, пусть и не вовсе отвратительный.
— Ужас в том, что невозможно открыть окно, чтобы избавиться от запаха тлена, — развил метафору Фокин. — За окном еще более смрадно.
— Да уж, здесь не Париж, — сказал Джабраил Тохтамышев, правозащитник, и с завистью поглядел на Фокина.
— Не Париж, определенно, — холодно подтвердила Юлия Пиганова, которой недавно отказали в визе.
— Не Париж, — эхом отозвался оскорбленный Шпильман, не допущенный даже и в Ригу.
Все завидовали Фокину, у него в кармане лежал французский паспорт, и где-то в тихих рукавах 16-го аррондисмана счастливца ждала небольшая, но отменно обставленная квартира; двухкомнатная гарсоньерка для пресыщенного интеллектуала — о чем может мечтать гонимый судьбой москвич. Фокин настолько был влюблен в свою парижскую квартиру, что постоянно носил с собой альбом, составленный из фотографий интерьера. Переплетенный в красный сафьян, альбом извлекался из кармана в минуты задушевных бесед.
Те счастливцы, коим Вилен Фокин демонстрировал фотографии своей квартиры (фотосессия выполнена тем же великим фотографом, что запечатлел президента Зеленского с супругой на фоне руин Мариуполя), втолковывали прочим, что изящество обстановки фокинской обители ошеломляет. Это ведь надо уметь от рождения, такому вкусу не обучишь, примитивный мужик и не поймет, где следует ставить пуфик, а где небрежно уронить раскрытую книгу. Здесь будет скомканный ковер, тут выцветшая фотография чужого дедушки, там рассыпанный набор раковин, собранных не тобой; за окном — шумящий бульвар. Тонко, изысканно, и налоги заплачены.
О Париж! Сын советского посла в Париже, Вилен (назвали в честь Владимира Ленина, так называли детей партийцы), то есть нынешний правозащитник Вилен Фокин — вынес из номенклатурного прошлого преданность 16-му аррондисману, пристрастие к трюфелям, ненависть к России и французское гражданство. Вилен Фокин раз в год наезжал в Москву, дарил былых сограждан протуберанцами свободного духа.
Он один из нас, но — гражданин мира! Вилену Фокину завидовали и не скрывали зависти: чуть возникнет потребность у совести нации, и она улетит отсюда прочь, туда, где за окнами ничего бессмысленно не золотится и воинственно не высится. Совесть нации будет парить в горних пространствах, а мы здесь, в утлой долине, останемся вдыхать миазмы тоталитаризма.
— Вы в Париже живете? — спросил Олег Кекоев у новеллиста.
— Да, в шестнадцатом аррондисмане, на севере района, прямо около леса. — «Буа де Булонь» решил не добавлять, чтобы не расстраивать беднягу.
— А, это хорошо, гулять можно. Я тоже живу около Тимирязевского парка. Приходите в гости, буду рад.
Вилен Фокин поглядел на безумца, рот открыл для отповеди, но ничего не сказал.
— Там у нас утки в пруду, — пояснил Олег Кекоев, — даже на зиму не улетают, представляете? Придете?
Вилен Фокин решил не реагировать на бестактность, но вместо этого сказал так:
— Как государственного объединения России уже нет. Это просто подморозка трупа. Ну да, идет спор между реанимацией и моргом!
Над столом с закусками прошелестел аплодисмент.
— Я сам чувствую себя разлагающимся трупом.
— Браво, Вилен! — восторженно воскликнула Инесса Терминзабухова, подавшись всем своим телом, точно балетная танцовщица, точно раненая птица — к оратору. — Как беспощадно и как точно!
— Дорогая, это супер! — подтвердила Амалия Хорькова.
— Неужели уже труп? — растерянно произнес Олег Кекоев.
— Вы нашли точные слова, — сказал Казило, на которого пока еще не обратили внимание, и он еще не придумал нужной реплики. Раскаиваться следовало громко и надо было произнести нечто запоминающееся, хлесткое, как удар плети. Куратор современного искусства Казило пил бокал за бокалом в ожидании вдохновения, фраза должна прийти на ум, всякий из собравшихся обязан отметиться в самобичевании.
— Чувствую свой позор, — сказал Казило неуверенно. Но, поскольку рот у него был набит утиным паштетом, да к тому же эту фразу сегодня уже дважды говорили, эффекта куратор современного искусства не добился.
— Стыд меня жжет каждую секунду, — сказал Казило более отчетливо, прожевав бутерброд. Помолчал и добавил: — Буквально каждую.
Но раскаяния опять никто не заметил. Взоры всех гостей устремились на адвоката и правозащитницу из Америки, члена правления «Эмнести Интернешнл» — госпожу Диану Фишман. Адвокат Басистов и американская дама соединили свои бокалы и выпили за скорейшее освобождение всех политических узников. Ресурсы убеждения и переговоров с тираном исчерпаны, констатировала дама. Пусть тюрьма народов падет во прах, пусть ракеты демократических стран испепелят этот город.
— Да будет так, — просто сказал адвокат Басистов.
И к чему пафос, если этот человек — вот этот самый адвокат Басистов! — он ежедневно спасает гонимых? И, если надо приговорить страну к уничтожению, и если страна заслужила уничтожение — то пусть свершится справедливость! И наконец Казило осенило, и он громко произнес:
— Карфаген должен быть разрушен!
На этот раз он снискал одобрение аудитории.
Госпожа Диана Фишман, одобрив упоминание о Карфагене едва заметным наклоном головы, сказала:
— До основания.
И Катон, обличая Карфаген, не мог бы сказать лучше. Соня Куркулис, сотрудница «Эмнести Интернешнл», приникла к плечу госпожи Фишман, как бы греясь подле ее убеждений, напитываясь ее величественной правотой.
— Мы оскорблены как женщины и как гражданки, — подтвердила Соня Куркулис, и ее тонкое лицо затрепетало.
— И вы оскорблены как мать, — скорбно добавила Инесса Терминзабухова, обращаясь к Диане Фишман; но сразу же осознала промах. Поскольку ни одна из присутствующих здесь дам не была матерью, реплика Инессы, как и давешние реплики Казило, не была оценена. В самом деле, когда стоишь на баррикаде, все же необходимо знать, в кого именно стреляешь. Инесса, осознав ошибку, сделала шаг назад, отступила от бруствера.
— Мое оскорбление глубже, — пояснила свою позицию дама из «Эмнести Интернешнл», — потому что я представляю права человека. Не своего сына, — у госпожи Фишман не было детей, но она сочла нужным уточнить, — но любого сына. Я оскорблена как мать всех украинцев, что гибнут в эту минуту в Мариуполе.
И госпожа Фишман, оскорбленная как мать, гражданин и женщина, поискала глазами в толпе гостей своего супруга, мецената Грегори Фишмана. Где-то здесь он бродит со своей новой подругой. Что ж, такое случается с пожилыми мужчинами.
Скорбное молчание сковало присутствующих. Они жевали и пили без энтузиазма. Сейчас, именно в эту самую минуту, ракеты российской империи рушили жилые кварталы.
И в тишине раздался звенящий голос хозяйки праздника:
— Я убила украинцев! — Голос вибрировал на высокой ноте и звук гудел под потолком. — Я виновна!
Олег Кекоев ахнул и даже сжал руку соседа, Вилена Фокина, в порыве братского единения в раскаянии.
Выступление Инессы несомненно было лучшим за вечер. Арсений Казило скривился — его выступление по поводу Карфагена было сразу забыто, Вилен Фокин сделал вид, что немного шокирован резким криком, а Джабраил Тохтамышев, сетовавший, что Вилен Фокин умеет привлечь к себе внимание, захлопал в ладоши.
— Браво! Браво, Инесса! Я тоже могу сказать, что это именно я их всех убил!
И стон пронесся по гостиной, каждый гость выразил свое причастие к зверствам в Мариуполе.
Удары плетью следует наносить мастерски, чтобы рубец видели все, но гостей было много, и они хлестали себя беспорядочно. То в одном конце зала, то в другом слышалось стенание, но всякое ли стенание было достаточно осмысленно, всякий ли вздох был подлинно искренним? Флагелланты со сладострастием наносили себе удары, в окровавленной одежде шли к обеденному столу. Что бы там Фокин ни говорил о смраде гниения, но пах тушеный кролик божественно. А тут еще и хлопки пробок, выдергиваемых из узких горлышек бургундского. Еще пара ударов плетью — и к столу.
Гости рассаживались, обменивались репликами, страдали. В последний год в Москве модным сделалось слово «эмпатия»; эмпатию в острой форме переживал каждый из присутствующих, в комбинации с коллективным стыдом эти чувства составляли достойную пару: как кролик и шамбертен, как стилтон и портвейн.
И еще было одно, общее удивленное переживание: ведь все уже было — и вдруг ничего не стало. Ведь казалось, что цивилизация — вот она, в кармане. И — отняли.
— По крайней мере, мы имеем право сказать, что мы пытались! Украинцы должны понять, что мы сделали все, что могли.
— Мы старались! — яростно крикнул Шпильман. Но разве латвийские пограничники — те, что должны были пропустить его в свободный мир — услышали этот крик?
— Но я лично не могу упрекнуть себя в том, что всю жизнь боролась за демократию! — горестно сообщила друзьям Амалия Хорькова.
Гости не ждали справедливости от народа России: слишком хорошо изучили его. Если народ дурен, то для кого же собирались учреждать демократию? И возможна ли демократия без народа — вот вопрос вопросов!
В сущности, если рассматривать демократию как идею, как концепцию, то зачем ей собственно народ?
Джабраил Тохтамышев высказал соображение, которое следовало донести до ООН. Надлежало ввести в интернациональный обиход особые паспорта, на манер «нансеновских» паспортов начала прошлого века. Надобно учредить паспорта, в которых в графе «национальность» можно будет писать «хороший русский» — в том случае, если речь идет о противнике режима. Это станет пропуском, предъявитель такого паспорта достоин быть допущен в цивилизованный мир. Те из гостей, у кого не было твердых виз (Шпильман или Пиганова), встретили предложение с восторгом; Вилен же Фокин брезгливо поморщился.
— А как доказывать убеждения собираетесь? Придете и скажете комиссии: агрессию, дескать, не одобряю! Этак все захотят иметь такие паспорта, — сказал Фокин презрительно.
— Они не захотят! Им такое не нужно! — уверила Фокина опальная журналистка. И гости поддержали: даже и в голову этакое мужикам не придет. Им бы, ханыгам, до амбразуры добраться и лечь на нее своим пивным животом.
— Ведь они же давно сами избрали свою участь, — развел руками Шпильман.
И верно, любому здравомыслящему наблюдателю должно быть ясно, что русские мужики сами переписали свою конституцию, сами распродали недра своей земли ворам, сами выбрали себе президента из охранного ведомства и сейчас сами начали подлую войну, чтобы их страна окончательно развалилась.
Адвокат Басистов обдумал план, кивнул:
— Здравая, своевременная мысль!
Диана Фишман пообещала представить данную мысль нужным людям в Вашингтоне; а сама все обшаривала глазами зал: ну, где же он, куда он подевался, ее муж Грегори? Неужели уединился с этой ужасной женщиной — как ее зовут, запамятовала. Где Грегори? Соня Куркулис тоже озаботилась этим вопросом, расспрашивала гостей; но коллекционер как в воду канул.
Некая никому неизвестная дама — ах да, кажется, ее звали Наталия, — появилась вместе с ним час назад, затем они пропали.
— Я-то думала, что Грегори где-то с Жанной, — растерянно сказала хозяйка праздника.
— Кстати, и Жанны ведь нет! Может быть, вы Жанну видели? — Соня Куркулис интересовалась у своих былых попутчиков. Но и про Жанну никто ничего не знал.
— Бруно, вы ведь вместе с Жанной приехали?
Бруно Пировалли, уютно расположившийся между Амалией Хорьковой и Инессой Терминзабуховой, был, как обычно, приветлив, словоохотлив и, хотя в общем покаянии не участвовал, одобрял русское раскаяние.
Нет, он не заметил; но, собственно, тут присутствует супруг Жанны, отчего бы его не спросить? Астольф Рамбуйе отдавал должное закускам и не тревожился, куда исчезла его жена; отсутствие Жанны отметили все, помимо ее законного супруга: Астольф Рамбуйе сосредоточил свое внимание на ожидании олигарха Полканова.
Поинтересовался у адвоката Басистова, когда ждать значительную персону и ждать ли олигарха вообще. Вечер недурен, но и дела надобно делать. По слухам, Полканов должен был вылететь вчера на свою яхту, стоящую в порту Сан-Франциско, однако выяснилось, что яхту арестовали. Впрочем, оставались две другие яхты — мог улететь и в том направлении. Время такое, что планы меняются ежесекундно.
Комментатор Мандельштама, покинутый новеллистом, к общему столу не прошел, но бродил по анфиладе комнат, переходил от группы к группе, стараясь пристроиться к беседе, если выдастся такая возможность. Поразительно было то, что споров не было — все говорили только правильные вещи, принятые в этом кругу, говорили ровно то, что от них ждали услышать. То было нечто большее, нежели единодушие на демонстрации — гости инстинктивно ждали друг от друга одинаковых реакций, спасение было в отрицании той реальности, что их окружала. Страшно было всем.
— Прошу внимания! Поэзия! — Инесса Терминзабухова мелодично постучала десертным ножичком по тарелке.
Инесса пригласила специального гостя вечера выступить перед собранием: пауза между аперитивом и горячим блюдом логична.
В центр зала, непосредственно под венецианскую люстру (обошедшуюся в три капкана и двести метров колючей проволоки), вышел взволнованный Ефим Юдковский. Он прибыл в Москву с обличительными поэмами и, находясь в логове врага, испытывал волнение.
Гости слушали стихи, хмурились, сетовали — и хлопали в ладоши. То была едкая пародия на некогда знаменитую в России песню времен Великой Отечественной войны. И сколь хлесткой была издевка украинского барда!
Считалось неуместным вспоминать о том, что не только в России, но и на Украине мобилизовали всех подряд, включая женщин — исключения сделаны были лишь для сыновей чиновников и олигархов, коим разрешено покинуть страну, таких избранных называли «батальон Монако». Шли на войну с агрессором обученные в Англии и Польше солдаты, но шли и вовсе необученные, так называемая «тероборона».
Доходили слухи о том, что иные мобилизованные предпочитали пойти в тюрьму, а кто-то даже покончил с собой, были и такие случаи. Но выражать сочувствие им, жертвам алчной пасти России, было сегодня непристойно.
— Неужели все русские такие… — Бруно Пировалли аплодировал, но был растерян.
— Русские люди — чудовища. Есть среди них… — И Инесса рассказала о бесчеловечном донбасском ополченце, Павле Пешкове, о котором успела сделать специальную передачу «Немецкая волна», а газета «Фигаро» посвятила штурмовику целую полосу. Судя по всему, солдат Пешков был законченным садистом. Слухами о его зверствах была полна западная пресса.
— Садист?! — ахнули гости; в устах тех, кто предавался самобичеванию, худшего определения не было. — Неужели Пешков — садист?
— Да, — подтвердил Ефим Юдковский, — как всякий русский, и Пешков тоже садист.
— Мы все — садисты! — крикнула Инесса. И оглянулась в поисках подруги Жанны: все же исключительно странно, что подруга отсутствует.
Инесса наконец громогласно спросила, не знает ли почтенная публика, что с ее подругой.
Кто-то неудачно пошутил, что Жанна Рамбуйе решила первой отправиться в ад, но острота была столь нелепа, что гости и реагировать на такое не стали.
Жанна Рамбуйе и Грегори Фишман отсутствовали в общей зале, но отнюдь не потому, что вместе удалились с праздника флагеллантов. Грегори Фишман, как уже догадалась хозяйка праздника, был увлечен в один из удаленных будуаров своей новой пассией — Инесса видела, как пара торопливо проследовала по коридору в гостевую комнату. Да-да, ведь меценат появился одним из первых, а с ним эта простоватая молодящаяся особа, она сумела с порога отличиться — обнаружила вопиющую вульгарность. Впрочем, кто же не знает Грегори: человек искусства, он легко увлекается. Правда, в этот раз его выбор сомнителен. Но не надо ханжества, не будем моралистами — особенно в тот миг, когда вся страна утратила представление о морали.
— Ах, дорогая Диана, — сказала деликатная Инесса Терминзабухова, — в эти роковые дни люди теряют контроль над собой и даже ориентацию в пространстве теряют. Грегори в высшей степени эмоциональный человек… Он мог задуматься, присесть, чтобы сосредоточиться… На скамейке в парке…
Диана Фишман слишком хорошо знала супруга, чтобы поверить, будто он присел поразмышлять.
— В этой стране… — начала госпожа Фишман, собираясь сказать, что в России все женщины — шлюхи, но Инесса перебила ее:
— В этой стране мы все убийцы!
И собрание вновь зашлось радостным стенанием.
Пока избранные москвичи предавались радостям мазохизма, Жанна Рамбуйе беседовала с полковником Овраговым — они стояли в огромной прихожей квартиры Варфоламеевых.
Едва машина доставила подругу Инессы к вальяжному особняку, туда же подъехал и служебный автомобиль Оврагова. Столкнулись на мраморной лестнице. Одноглазый человек в военной форме прибыл, чтобы перехватить Андрея Андреевича Варфоламеева перед самым отъездом. Жанна, гибкая красавица, увидев чудовище, вновь испытала тот же сладострастный испуг и томительное влечение к пороку и насилию. Война — это ужасно, но это зажигательно и великолепно. Она подошла к военному вплотную.
— Вы все-таки нашли меня, полковник.
— Не ожидал снова увидеть, — сказал Оврагов. Шагнул к дверям квартиры кремлевского чиновника.
— Не обманывайте себя, — заверила военного гибкая Жанна, — вы приехали ко мне. И я вас ждала.
— Жаль вас разочаровывать.
— Ну-у, барышня, свидание придется отложить. У полковника имеется долг перед Родиной, — сказал тяжелый человек, выходя из квартиры. — Ты уже в курсе, вижу. Догонишь меня?
— Я на аэродром. Ты на машине. Встретимся.
— Хорошо. Можешь пройти в квартиру. Если потребуется спальня, не стесняйся. Полчаса у тебя есть. До встречи.
— Спальня не нужна.
Варфоламеев спустился по лестнице. Полковник с Жанной прошли в огромную темную прихожую варфоламеевской квартиры.
— Вы ничего не должны Родине, полковник!
— Так, по мелочи, — сказал Оврагов, улыбаясь.
— Но мне вы должны так много.
Оврагов поглядел на нее единственным глазом.
— Где же вас так? — спросила Жанна.
— В Чечне. Двадцать лет назад.
Полифем пугал, но красивее мужчины Жанна в своей жизни не видела.
— Разрешите постоять здесь.
— Полагаю, вам пора к гостям.
— Разрешите постоять рядом с вами.
— Развлечь вас нечем. Любовью не интересуюсь.
— Только войной?
— Всегда найдется где воевать.
— Вы мне расскажете?
Полковник мог сказать многое. Он всегда думал о войне.
Нет таких племен в мире, между которыми не зрел бы конфликт. Не существует в природе таких народов, что любили бы друг друга. Тутси и хуту, шотландцы и англичане, ирландцы и англичане, португальцы и испанцы, грузины и абхазы, курды и турки, евреи и палестинцы, англичане и французы, армяне и азербайджанцы, немцы и французы, русские и украинцы. Весь так называемый «Европейский союз» собран из народов, затаивших обиду друг на друга. Война даже не спит, война дремлет.
Ну и здесь. У нас, в России. Чечены и русские. Украинцы и русские. Два брата всегда рады стрелять друг в друга.
Злое начало существует в любом. Вопрос в том, кому потребовалось воспользоваться гнилым зерном. Убийство всегда рождает убийство, через час после начала войны «человек» перестает существовать, остается лишь «свободное» животное. Только солдат не свободен.
Он много думал про это, с тех пор так выкопал яму на лице.
— Мне вам нечего сказать. Ступайте к гостям. Пора.
Жанна Рамбуйе всю свою жизнь покоряла новые рубежи. Трудность заключалась в том, чтобы шагнуть от обеспеченного партнера к еще более обеспеченному. Так менеджер компании переходит в более крупную компанию, а затем в еще более крупную, если его приглашают. Мужчины отличались мимикой и физическими данными, но способы заработка были схожи. Персонажа, подобного одноглазому военному, она не встречала.
Она не знала, как с такими людьми говорят.
— На что же вы надеетесь?
Зачем она это спросила? Спросить следовало другое: женат ли он, есть ли дети, не против ли полковник провести уик-энд в Сен-Тропе. Полковник, конечно, на работе; но и у военных бывает отпуск. Или как у них называется: увольнительная? Впрочем, зачем ей это? Удовольствия с монстром не получишь. Разумнее перейти лестничную площадку и отправиться к гостям: там все просто, там родные люди.
— Я хотела спросить вот о чем: зачем вы этим занимаетесь?
— Чем?
— Войной.
— Мадам, — сказал полковник Оврагов, — вы когда-нибудь вызывали водопроводчика? Если засор в трубе. Или потоп на кухне.
— Эти невыносимые plombier. Приходят, когда хотят. Знаете, во Франции говорят, что у нас республикой правят водопроводчики.
— Неужели правят?
— Только потому, что могут починить трубу.
— Но ведь не водопроводчики трубу сломали. Они чинят.
— Но как чинят! Вы бы видели их работу!
— Как умеют.
— Вы правы, уж лучше пусть чинят.
— Вот и русский офицер так же.