— Люблю Оксфорд и особенно люблю Камберленд-колледж. Если кто-то однажды видел, он уже не забудет эту спокойную, достойную красоту готических стен. Люблю ученых воронов в мантиях, идущих в Бодлианскую библиотеку. Мне дороги наши феллоус. Наверняка они считают меня предателем. А мне не хватает их тепла, их голосов. Fellows! Теперь понял значение слова. Они все живут во мне, и я с ними разговариваю. Ведь говорить можно и молча. Так всегда говорил со мной Стивен Блекфилд, голубоглазый шотландец. Знаешь, он шотландец, но долго жил в Англии. Много говорят о вражде шотландцев с англичанами, я этого не наблюдал. В шотландце Стивене собралось лучшее, что я ценю в Англии. Сдержанный и благородный, он своим молчанием мне объяснил, что такое честь. Теперь я знаю: честь рождается из самообладания. А ведь пример чести у меня был всегда рядом, совсем близко. Моя жена Мария — воплощенная честь. Когда Мария молчит, ее молчание громче любых слов.
Вот и ты молчишь, мой брат. Но я слышу, как ты говоришь со мной. И я должен говорить с тобой. Слишком много времени я упустил, теперь должен все рассказать. Начал рассказ с Камберленд-колледжа, который больше не увижу. Не увижу Теодора Диркса, не услышу, как он смеется над забавным поворотом мысли еврейского пророка. Камберленд-колледж — это мой второй дом, а fellows — моя вторая семья. Или третья? Иногда я над ними смеялся, над fellows, учеными воронами. Бывает, что смеешься над самым дорогим. А теперь, когда уже скоро конец, мне стыдно за свой смех. Предал вторую семью. И ведь первую семью я тоже предал.
— Предал, — как эхо отозвался его старший брат.
— И первую родину, и первую семью, и вторую семью, и третью. Вся жизнь — цепь предательств.
— Да, — сказал старший брат.
— И тебя предал тоже. Дурное нельзя изменить. Это была гордыня и подлость. Мне надо было найти слова, а я их даже не искал. Если бы я не уехал, семья бы не пропала, и страна была бы жива. Вместе мы бы всего этого не допустили.
И когда Марк Рихтер говорил эти слова, он верил, что именно так и было бы.
— Вдвоем мы справились бы. Мы несли завет отца. А когда я уехал, когда я предал всех, то слово нашего отца перестало быть силой.
— Значит, ты это понимаешь?
— Теперь понял.
— Но ты это сделал. Ты уехал.
— Ты прав. Тут не скажешь «прости». И жизнь прошла.
Роман Кириллович Рихтер смотрел на брата, пытаясь разглядеть в чертах брата фамильные, родовые черты. Марк уехал из России, предал его, предал память их отца. Теперь брат вернулся, но уже слишком поздно.
Братья сидели по разные стороны детского столика в разоренном детском саду. Игрушек в помещении давно не было. Но стены были покрашены в розовые и сиреневые тона, а на окна наклеены вырезки из детских журналов: бумажные феи и волшебники.
— Как странно: детский сад без игрушек.
— Игрушки ушли от злых людей. Помнишь, в детстве мы читали про это сказки.
— Игрушки ушли, а мы остались.
— Скоро и нас здесь не будет.
Безумный Роман Кириллович огляделся и спросил у брата:
— Как думаешь, кто первый сюда доберется — украинцы или русские?
— Какая разница?
— А как думаешь, нас убьют и те, и другие?
— Безразлично, кто придет, — сказал Марк Рихтер. — Мы мешаем. Они сделают из детского сада опорный пункт. А нас убьют.
— Без причины?
— Без причины. Разве они воюют по какой-то причине? Просто так воюют. Просто так убьют.
Окраины разрушенного города пришли в движение. Украинская армия обрушила танки на часть, которой командовал полковник Оврагов; затем, вслед за танками, пошла в атаку бригада морской пехоты, бригада прорыва. И части Оврагова, уголовники и ополченцы, встретили удар. Помещение детского сада гудело, стекла с феями дребезжали.
Марк Рихтер сказал:
— Вот и закончилась наша семья. Раньше я думал — просто разлука. Но теперь вижу: это был конец семье, которую наш дед и наш отец строили, долго возводили в России. Дед приехал из Аргентины, привез отца. Отец рос, читал, мечтал, думал. Дед и отец могли много раз погибнуть, но не сдавались, они строили. Они ведь строили коммунизм, правда? Это же не самая плохая мечта. Отец прошел войну, прошел арест, он все выдержал, не потерял веру в народ и страну, он женился, вырастил двух сыновей. А потом мы потеряли веру. В Россию. Друг в друга. И вот я бросил Россию, но не прижился нигде. Оставил детей. Твоя дочь в Израиле. А мы с тобой умрем на окраине города, чужого нам обоим. Все разорвано. Целого больше нет. Во имя чего? Зачем погубили семью?
И Марк Рихтер стал рассказывать брату. Он говорил не торопясь, обстоятельно. Так говорил, словно за окнами не шло никакого сражения. Люди умирали за принадлежность Крыма России или Украине, умирали за нелепый подарок Хрущева, который даже и подарком-то не был, потому что генеральный секретарь Компартии СССР не имел права дарить земли одной республики другой без согласия Президиума Верховного Совета, а Президиум Верховного Совета не собрал нужного кворума голосов. Вот за эту фальшивую глупую историю умирали сотни тысяч людей, которые никогда не были в Крыму. Но сегодня им сказали, что они умирают за свободу и демократию, оружейные заводы выпускали миллионы снарядов, и людей разрывало на части.
— Ты не знаешь, зачем эта война? — спросил Роман Кириллович.
Роман Кириллович слушал брата, плохо понимал, что тот говорит, о чем тот говорит.
А Марк Рихтер рассказывал брату про Оксфорд, про свою семью. Про свое предательство Марии, про любовницу с толстыми грудями, про акварелиста Клапана, про детей, которых он оставил.
— Но как ты мог это сделать? — спрашивал Роман Кириллович.
— У меня нет ответа. Это так же глупо и дурно, как все, что я делал. В этой жизни я делал только дурное. Но теперь жизнь кончается.
И Марк Рихтер рассказал про поезд, про Астольфа Рамбуйе и его жену Жанну, про немца-анархиста Кристофа, про галериста Балтимора, про аспиранта Каштанова.
Роман Кириллович слушал, и в его смятенном и разрушенном сознании это не связывалось в цельную картину.
— Но зачем ты уехал, если уже понял, как был виноват? Ты должен был остаться и защищать своих детей.
— Да, — ответил Марк Рихтер. — Но я решил, что для детей и для Марии будет важнее то, что я нашел тебя и мы умрем вместе. Мне надо было связать все заново. Неужели это непонятно? Я хотел заново пережить феномен единой сущности. Это важно всем.
Роман Кириллович ответил невпопад.
— Единая сущность — это демиург, то есть тот, кем был для нас отец. Мы говорим: Бог, Бог — это Благо. Помимо единой сущности существует принцип двоичности, который, будем откровенны, более приближен к нашему опыту. И неопределенная двоичность — это и есть феномен братства. Принцип неопределенной двоичности. Про это много пишет Аристотель. По Аристотелю, двоичность может порождать зло. Феномен происхождения зла — это не отсутствие добра, но принцип двоичности.
— А значит, феномен братства таит в себе в том числе и проект зла, — сказал Марк Рихтер. Он понял брата. — Посмотри на Россию и Украину. Вспомни братьев Карамазовых.
— Твоя Мария — это и есть единая сущность.
— Да, — сказал Рихтер.
— Ты опять ошибся.
— Да.
— И они, дураки, которые убивают друг друга, они тоже ошиблись. Они даже не могут разобрать, кто из них кто.
Там, за стенами детского сада, шел бой. Люди в наколках и с татуировками на лицах, бедные и озлобленные, убивали друг друга. Они сражались за свободу.
Бойцы Оврагова узнавали своих по наколкам, по надписи «спи, отец», наколотой вокруг изображения могилы — это классическая татуировка, которую любят на зоне. Узнавали своих по звездам на плечах и по синим куполам церквей на груди. Сколько раз тебя сажали в тюрьму, столько куполов на синих церквях на груди. Бойцы украинского батальона «Азов» тоже были в татуировках, они кололи себе на груди свастику и волчий крюк, иногда портрет Степана Бандеры. Иногда синие кресты набивали на щеках. Бойцы набивали себе свастики не потому, что были нацистами, а чтобы отличаться от русских братьев, которые перестали быть им братьями.
Марк Рихтер сказал:
— Бедные посланы на войну, чтобы умирать за излишества богатых, так было всегда. Показательная борьба против братства бедных во имя капитализма — это чудовищно. Скажут, что «братство» было фальшивое. Но братство фальшивым не бывает. И те, кто настаивает на фальши братства, отвергают не просто конкретную фальшь (если эта фальшь и была), но попутно опровергают идею братства народов в принципе. И это непростительно.
— Но русская интеллигенция… она тоже отказалась от братства. Ты это можешь объяснить?
— Бедные люди, бедные тщеславные люди. Русская интеллигенция ищет новую семью и достойное окружение. Я не злорадствую, оттого что им сегодня плохо. Я всем желаю добра, я их люблю. Сейчас я всех людей люблю. Уже не осталось времени ненавидеть. Общее существует, как существует семья, общее — не хорошее и не плохое, оно просто общее. Знаешь, когда я впервые услышал от интеллигентов, что виновата русская культура и русские люди, что это не политики организовали войну, а просто русские убивают украинцев, мне показалось, что я слышу умалишенных.
— Умалишенных? — спросил брата безумный Роман Кириллович. — Нет, они в здравом уме. Они сознательно отказались от семьи. От семьи отказаться легко. Вдруг найдешь другую семью? Другую любовь. Как это сделал ты. Ты одумался. Сколько в тебе сейчас прекраснодушия, — сказал безумный Роман Кириллович. — Хоть бы малую толику этого прекраснодушия ты отдал старшему брату. Когда тебя носили волны успеха. Поздно.
И Марк Рихтер не знал, что на это ответить.
Он говорил еще долго, вспоминая свою Марию, он описал брату ее сухие строгие руки и сжатые губы.
— Я стараюсь представить себе, что сказала бы тебе Мария, и не могу. Она бы промолчала.
— И ты молчи.
Но Марк Рихтер говорил:
— Поразительно, что многие из тех интеллигентов, что отказались от России, кто настаивает на этнической и культурной вине русских, цитируют стихотворение Ахматовой «Мужество». Ты помнишь это стихотворение. «Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет». Российский интеллигент еще не сумел отказаться от Ахматовой, хотя все уже отказались от Бродского и Пушкина, от Достоевского и Толстого. Ахматова успела стать их гламурной иконой. И невдомек им, смешным энтузиастам, что Ахматова была с народом, несмотря на то, что ее сын сидел в лагерях, что ее мужа расстреляли, что ее друзей арестовали и погубили. Кто их всех погубил? Вероятно, народ. Но она была с народом. И Бродский, эмигрант. И Пушкин, который боялся «бессмысленного и беспощадного» народного бунта. В огне и в любви брода нет. Быть с народом — значит быть с людьми, с общиной — быть вместе и в минуты безусловной славы и правоты этого сообщества, и в минуты его несчастья и его ошибок. Только так ты можешь передать народу свой разум. Так точно и в семье: когда твой сын, отец, брат совершил ошибку, ты не вправе отвернуться от него, он — что бы ни случилось! — все равно твой брат, отец и сын. Вы плоть от плоти и кровь от крови. Более того: не одно племя, не одна нация, но все человечество — наша семья: и мы не вправе ненавидеть и возвеличивать ни один из народов планеты, но все народы и всякий человек — часть нашей общей семьи. Мы не имеем морального права осудить ни один народ, тем более тот народ, среди которого выросли. Мы не имеем права отвергнуть братство, данное нам Богом. Это завет Отца Небесного, выше этого нет ничего.
Роман Кириллович словно впервые увидел брата. Он кивнул ему — так, как ободряюще кивал своему младшему брату много десятилетий назад.
— Продолжай, — сказал старший брат.
— Знаешь, брат, откуда возникла моя насмешка над братством fellows Камберленд-колледжа? Не извиняет моей насмешки, я сожалею о ней. Мне стыдно, что предал братство колледжа. Но описать причину возникновения своего настроения могу. Случилось так, что один из наших ученых воронов был арестован полицией за хранение детской порнографии — непристойных фотографий с участием детей. Это был преподаватель философии Пол Кинг, толстенький, маленький человек лет шестидесяти или старше. Его приговорили к году тюрьмы и лишили работы, разумеется. Это соответствует закону, все справедливо, а детская порнография — омерзительная штука. Все верно. Но мне стало неприятно, что на общем собрании ученых воронов, fellowship, этого несчастного больного старика единогласно прокляли и осудили. Никто не старался вспомнить ничего хорошего о нем, а Пол Кинг был членом нашей семьи. Он пил с нами лафит за high table и пил с нами чай с маффином в common room. Мы все вместе смеялись проделкам БоДжо — Бориса Джонсона, — мы вместе рассуждали о диалоге Платона «Пир», помню, как в большой компании мы рассуждали о скульптурах Фидия. Это пустяк, да. Но мы ведь были собеседниками, членами одной семьи. А еще этот горе-профессор был болен, у него была операция, и он много недель лежал, одинокий больной человек. Никто даже не сделал попытки понять, что эта мерзкая детская порнография была его единственным вечерним развлечением. Вот он приходит один в пустой дом… Да, он мог бы читать всю ночь Платона, знаю! Плохо! Отвратительно! Грязно! Но он был членом нашей семьи. Что же теперь делать? И тогда я встал, сам не знаю, почему это сделал, и сказал, что должен перед всеми покаяться: я тоже часто заглядываю на сайты с детской порнографией, смотрю эротические фильмы и занимаюсь мастурбацией. Это было неправдой, все поняли, что я так говорю нарочно, и все засмеялись. Но я лишь хотел привести им пример, напомнить фразу Иисуса, сказанную в отношении блудницы: кто без греха, пусть бросит камень.
И Роман Кириллович кивнул и сказал:
— Я не смогу в тебя кинуть камень. Хотя твоя вина перед Марией больше, чем просмотр эротических фильмов. И ты знаешь, что солгал.
Марк Рихтер сказал брату:
— Опять солгал. Так и не сумел справиться с ложью. Разве есть хоть один безгрешный народ, безгрешная нация, безгрешная страна? Разве существует народ ангелов? Как можно — и, тем более, как допустимо человеку, называющему себя интеллектуалом, произнести нечто, осуждающее один народ, превозносящее другой? Не только русские не лучше украинцев, но и украинцы ничем не лучше русских. Впустить в сознание отрицание нации и ее культуры — это унизительно для разума.
Как нам суметь отрицать войну — но не отрицать людей, втянутых в войну? Неужели для этого требуются особые интеллектуальные усилия? Как нам научиться отрицать болезнь, но не отрицать больного? Как научиться отрицать грех, но не считать при этом самого себя стоящим высоко над грехом? Как научится каяться скромно — не картинно, не кокетливо, не унижая своим покаянием других? Я не сумел. Разве покаяние, которое унижает других, плохо и недостаточно кающихся, разве такое покаяние не отвратительнее даже, чем грех?
— Но ты покаялся перед Марией?
— Мария не примет моего покаяния. Для нее жизнь — это ровная и бесконечная работа.
Роман Кириллович спросил:
— Интересно, кто нас убьет: русские или украинцы?
— Не все ли равно?
— Все равно.
— Важно, что теперь мы вместе.
— Спасибо, брат.
— А остальное неважно. Помнишь? Бок о бок мы умрем с тобой и к небу полетим душа с душой.
— Помню, ты мне вслух читал «Генриха Шестого».
— Ты один не можешь умереть. Ты не можешь умереть один.
— Никто не умирает один. Это именно Толстой имел в виду, когда говорил, что смерти нет. Все живут и умирают вместе. Никто никогда не умирает поодиночке. Человечество может исчезнуть все, целиком. Но пока жив хоть один человек, в нем живут все остальные.
Дверь слетела с петель. Вошли солдаты.
В тот момент, когда Марк Рихтер еще только вставал со стула, чтобы закрыть собой брата, Роман Кириллович уже шагнул вперед.
Седые патлы растрепались, исступленные глаза сосредоточились на вошедшем вооруженном человеке. Солдат поднял ружье, Роман Кириллович встал на его пути и сказал:
— Пошел прочь. Не смей трогать моего брата.