За несколько часов до смерти Варфоламеев коротко поговорил с бойцами. Он еще не знал, что умрет сегодня, и специальной речи не подготовил. Несвойственная этому человеку усталость овладела Варфоламеевым и затрудняла речь, и без того всегда неторопливую.
Он взвешивал слова, но в результате размышлений сказал странную фразу.
— Ну-у-у. Как получится, — сказал он.
— Ты, Андреич, похвали бойцов, — посоветовал Василий. — Мужики заслужили.
Варфоламеев хвалить не стал.
За несколько дней отряд, отданный ему в распоряжение, сократился втрое. Несколько ополченцев были тяжело ранены, их сумели увезти. Убитых забрали только вчера. Сегодня шли в бой преступники из последнего набора по колониям — щербатые, небритые. Собирали зеков в центральной части России, в трудовых колониях общего режима, куда их сослали из разных концов страны: из Сибири, из Татарстана, из Москвы. Ничего общего в этих людях не было, кроме типичных судеб неудачливых бедняков. Но судьбы только сперва кажутся типичными, нет двух одинаковых судеб. Только смерть общая. А что людей объединяло славянство, так это условность: навстречу им выставили таких же славян. Прежде даже именовали братьями-славянами.
— Похвалил бы ты бойцов, Андреич.
— Ну-у-у, рано хвалить. Сначала дойти надо.
— Куда идти-то? — рассудительный Василий поинтересовался. — Уже дошли. Дальше некуда.
— И дальше пойдем. Вот туда. — И Варфоламеев показал куда.
— В те раменки пойдем? — спросил Василий, разглядывая подлесок на горизонте, на который указывал его начальник. — Мы в раменках пропадем, здесь надежней. И пока туда дойдешь по полю, убьют.
Раменками в России называют не опушку леса, а первый перелесок, жидкую поросль. Окраины Бахмута в редких перелесках; выгорело не все. Перелесков много, а густых лесов нет.
В раменках на горизонте что-то происходило. Горизонт шевельнулся, подлесок качнулся. Еще ничего не видно, но уже тревожно.
— Танк, небось. Сейчас на нас глядит. И прямой наводкой из кустов. Аккурат сметет все.
Они стояли перед ангаром, который несколько дней назад отстояли. Правда, первые атаки были недолгими: ангар нападавшие не разрушили, даже рябина у дверей уцелела. Это только пристреливались. Сейчас будет серьезней.
Варфоламеев сорвал пригоршню рябиновых ягод: забрал в горсть кисть рябины и рванул кисть с дерева. Брал в рот по несколько ягод, жевал подмерзшую рябину; с детства любил.
— Туда батальон «Харон» пришел, — сообщил Варфоламеев. — Строятся к атаке. Танка у них нет, скорее машины «Бредли». Поддержка пехоты. Гаубица, возможно.
— Вот из пушки сейчас прилетит, — сказал Василий. — Закопают нас тут.
— Пока не должны, — сказал Варфоламеев.
— Почему думаешь?
— Обмен пленными сперва. Мы им немца. Они нам Прокрустова. Помнишь депутата?
— С которым ты севрюгу кушаешь после оперы? Помню такого, — сказал Василий. — Так он к украм, родимый, попал? Небось, севрюги ему там не дадут.
— Ну. Попал.
— А может, и дадут севрюгу, — философски заметил Василий. — Ежели он им государственные секреты раскроет. Ты откуда все это знаешь, Андрей Андреич?
Совместная жизнь в бетонном ангаре на краю гибели давала Василию право на некоторую фамильярность с начальством. Он прежде так не говорил с Варфоламеевым. И усталый Варфоламеев принял этот новый тон своего шофера. Объяснил, откуда знает.
— На заре позвонили. Депутат пропал. Потом нашли. Противник дал знать, что они готовы к обмену. У них Прокрустов. У нас немец. — Варфоламеев все это выговорил через силу, заставляя себя расставлять слова. Усталость с самого раннего утра — такого с ним прежде не было.
— Шило на мыло сменяем, — сказал Василий. — Ты серый какой-то, Андреич. Сердечко барахлит?
— Ну-у, — сказал Варфоламеев свое обычное «ну-у-у», которым предварял всякое слово, но теперь и это «ну-у» далось ему через силу. — Ну-у-у. Устал. Пройдет. Ты, Василий, сходи за немцем. И Макару скажи, что к нему сестра приехала. — Он поднял руку, указав направление, где сестра ждет. Руку с трудом поднимал, налилась тяжестью рука. — Вон его сестра.
И действительно, метрах в ста от ангара, на бетонных плитах поваленного забора, сидела Рита Мойра.
— С родней попрощаться — дело святое, — согласился Василий.
Он спустился в подвал вовремя, не дав совершиться расправе над пленным. Успел, устыдил. Вывел всех на воздух — и Ахима фон Арнима, и безумного Романа Кирилловича, и Макара. Последний был раздосадован тем, что расправа над немцем снова не состоялась.
— Эх, Вася, — сказал Макар, — пришел бы ты на пять минут позже.
— Воздухом дышать надо. Нечего по подвалам ховаться.
— А сестры у меня нет никакой. И жены нет. И дочки нет. Сестры отродясь не было.
— А мать у тебя была? Отец был? Если родители были, значит, и братья с сестрами есть. Человек не может быть один. Эх ты, Макар, — укорил душегуба Василий.
Рита Мойра ждала смиренно, в руках перебирала платок, издалека казалось, что вяжет.
Ахим фон Арним хватал воздух ртом, не мог надышаться. После того, как в горле у него побывало дуло бандитского обреза, глоток свежего воздуха был втройне сладок.
Утренний воздух был и впрямь упоительный. Гарь, поднимавшаяся от завалов, растеклась в атмосфере, и запах руин походил на запах осеннего костра в те дни ранней осени, когда жгут прелые облетевшие листья и когда легкий дымок стелется низко, как туман.
Роман Кириллович вдохнул холодный, сладкий от гари воздух всей грудью, даже глаза прикрыл от блаженства. Вспомнил московские осенние костры — по субботам в мирных городах шла уборка улицы: набирали прелые листья в кучи, поджигали. Он и младшего брата приучил к субботникам. Давно это было, до соблазнов перестройки, в мирное время. Тогда брат его еще не предавал.
Варфоламеев приблизился к профессору:
— Женщина пришла с той стороны города. Это сестра Макара. Говорит, что ваш брат из Оксфорда сюда приехал.
Роман Кириллович повел своей всклокоченной головой из стороны в сторону и посмотрел безумно. Ничего из сказанного он не понял. Про брата профессор думал постоянно и неприязненно. Имя Марка Рихтера вызвало беспокойство больного. Варфоламеев, превозмогая усталость, ровным тихим голосом повторил. Убедился, что безумный профессор уразумел сообщение. Варфоламеев протянул карту.
— Возьмите, здесь план улиц. Километров пять идти. Найдете детский сад.
— Детский сад? Зачем мне детский сад?
Варфоламеев объяснил и это.
— Там давно нет детей, — сказал Варфоламеев. — Игрушек нет. Только мины.
Детские сады используют как укрепления, из которых стреляют, сообщил Варфоламеев. Эти помещения служат совсем не для детишек, а для их убийства. Так здесь, на Донбассе, повелось. Это обстоятельство все отрицают. Русские обвиняют украинцев в том, что те прячутся за детьми. Украинцы обвиняют в том же русских. Дети — вообще удобная тема для спекуляций. Когда их родителей убивают, детей увозят в приюты. А те, кто убил их родителей, говорят, что детей украли. Такой парадокс. И с детскими садами все непросто. Видимо, в данном учреждении оборудовали точку для пулеметного расчета, а когда украинские войска из города вышли, детский сад опустел.
— Так кто стрелял из детского сада? Русские или украинцы?
— Солдаты стреляли. Те и другие.
— Пулеметы? В детском саду? — Роман Кириллович не верил.
— Возможно, минометы. Там найдете своего брата. Советую идти прямо сейчас.
— Одному?
— Ну-у-у. Придется идти одному. Мы заняты. Проводить вас не сможем.
— Освободиться у вас не получится? — Роман Кириллович привык, что его всегда кто-то сопровождает.
Варфоламеев подумал.
— Дел много.
— Так я вас подожду, — сказал профессор.
— Не стоит.
— Ты ступай, мил человек, пока отпускают, — сказал Василий. — Поздно будет. Здесь скоро убивать начнут.
Роман Кириллович недоверчиво осмотрел присутствующих. В конце пути наступают тишина и спокойствие, и даже уголовники, фаталисты по роду своих занятий, молчали.
— Так вы мне дорогу покажете?
Но вопрос Романа Кирилловича остался без ответа.
— Может, не всех убьют, — сказал Василий. — Третьего дня отбились, и сейчас отобьемся. Или Оврагов сюда прорвется. У него людей много.
— У полковника Оврагова дел хватает, — сказал Варфоламеев.
С той стороны города, где стояла часть Оврагова, пришел ровный глухой рев.
— Танки, — сказал Варфоламеев.
— Танки, — согласился Василий. — Интересно, «Леопарды» или «Абрамсы»?
— Терпим издевательство над собой, — сказал Макар. — Им фрицы, поляки, бритиши и пиндосы танки посылают. А мы это терпим. Пора по Европе бомбой жахнуть. Сделаем из Парижа Бахмут.
— Как можно по Парижу бить бомбой? — воскликнул Роман Кириллович. — И если вы меня отсылаете отсюда, то укажите верную дорогу!
Люди стояли молча, слушали.
— Дорога, между прочим, совершенно разрушена. Нет названий улиц. Ваша карта никуда не годится.
Роман Кириллович переводил взгляд с одного на другого, но никто больше с ним не заговаривал. Роман Кириллович тронул рукав Василия в надежде, что шофер откликнется; но даже словоохотливый Василий не отозвался. Тогда Роман Кириллович, насупившись, сосредоточившись на том, что предстояло, повернулся спиной к собранию и двинулся от ангара в ту сторону, откуда шел рев танков. Он прошел мимо женщины с вязанием, сидящей на поваленных бетонных блоках, прошел мимо покореженной машины, с которой сняли колеса, пошел в ту сторону, какую указал ему Варфоламеев. Город был уничтожен, и те дома, что уцелели, не выстраивались в улицы. Роман Кириллович брел от дома к дому, вдыхая холодный воздух, сладкий от гари.
Макар тем временем связал фон Арниму руки за спиной.
— Чтобы не бежал, когда через поле пойдем.
Варфоламеев сказал:
— Развяжи. Некуда бежать. Мы с немцем вдвоем туда пойдем. Ждать меня не стоит. А Прокрустов сам дорогу найдет.
— Ты что, Андреич? — Василий насторожился.
— Уходите в восточную часть города. Туда придут регулярные части.
— А ты, Андреич?
— Ну-у. Мне Прокрустова надо выручать. Депутат все-таки. В оперу вместе ходили. Севрюгу ели.
— Один пойдешь? Нет, Андреич, я с тобой. Как я тебя оставлю?
— Можешь погибнуть.
— Вместе катались по Москве, и здесь вместе пойдем.
— Глупости.
Тем временем Роман Кириллович, пройдя изрядную часть пути по руинам, вдруг круто развернулся и двинулся обратно. Он шел обратно к ангару той же безумно-сосредоточенной, упорной, беспощадной к своему старому телу походкой. Роман Кириллович, влача свое больное тело по рытвинам, снова миновал покореженную машину, прошел мимо сидевшей на бетонных балках женщины и приблизился к Варфоламееву.
— Вы не сказали мне, — объявил старик профессор, обращаясь к чиновнику с претензией, — вы мне не сказали, о чем мне надо говорить с братом! Послали к брату, но не сказали, о чем с ним беседовать! Вы желаете со мной что-то ему передать? О чем говорить прикажете?
— Ну-у-у. Откуда я могу знать, о чем вы станете говорить с братом?
— Мне не о чем говорить с этим братом! Он мне больше не брат! Мы чужие друг другу люди!
— Да что ж такое сегодня, — с досадой сказал Варфоламеев. — Все от родства отказываются. К Макару сестра приехала, а он говорит, что нет у него сестер. Мне надо идти с братьями-украинцами разговаривать. А они меня за брата не считают. Вы, Роман Кириллович, тоже от брата отказываетесь.
— Он мне не брат!
— Ну-у. Все люди братья. А родные братья — тем более. Так что, будьте любезны, ступайте. Это ваш долг. А ты, Макар, сделай милость, иди к сестре. А я уж схожу к братьям-славянам.
— Долг?
— Именно. Долг братства. У всех нас имеются долги. Надо отдавать.
И, с тоской посмотрев на редкие деревца на горизонте, Варфоламеев двинулся навстречу украинскому батальону «Харон», построенному для атаки.
Роман Кириллович, сосредоточенно обдумывая услышанное касательно долга, хмурясь, не соглашаясь, опять повернулся и упорным безумным шагом пошел по развалинам Бахмута.
Макар, пожав плечами, отправился к женщине, ждавшей его. Рита Мойра ждала его, комкая в руках платок. «Все же, бабы — все дуры, — думал Макар, — с вязаньем она расстаться не может. Кругом все горит, а тетка носки вяжет. А может, и правда сестра. Всякое бывает».
Варфоламеев и гегельянец фон Арним шли к перелеску, за ними увязался Василий. Фон Арним шел первый, радуясь развязанным рукам, легко отмахивая левой рукой ритм ходьбы. Все сложилось так, как и должно было сложиться: он возвращается к цивилизации. Дорога шла немного вверх, не слишком круто, однако с видимым наклоном, так что быстро идти не получалось.
Оно и к лучшему, думал Варфоламеев, спешить мне некуда. Василий догнал своего хозяина, и они пошли рядом.
— Когда подойдем, — сказал Василий, — ты им сразу фрица давай, депутата бери — и бегом.
— Как получится.
— Что, Андреич, не сладко помирать? Согласись? Как других на смерть агитировать, так оно ничего. А самому, я чай, несладко.
— Несладко, — согласился Варфоламеев.
— Вот скажи, стоило оно того? Ну вот, все эти тридцать лет. Хапали же в три горла. Что сам сожрать не можешь — дружкам, подельникам. Всю страну разворовали. Ведь семья народов же была.
— Значит, не было.
— Была, — убежденно сказал Василий. — В том-то и дело, что была. А что ссорились, так это же такое дело, братское. Поссорились, потом помирились. Жадность все сгубила, Андреич.
И шли некоторое время молча. Вот они, раменки, уже близко.
Василий сказал:
— Знаешь, Андреич, что я понял? Скажу напоследок. А то ведь пристрелят, так и не поговорим.
— Скажи.
— А понял я, что все вранье. Врут нам все и везде. И ты врешь, и остальные. И наука ваша вранье, и политика вранье, и попы тоже врут. Все врут.
— Ишь ты. Мудро.
— А правда знаешь где? Скажу. Только в простом доме в деревне. Как я мальчонкой жил. Бати у меня отродясь не было. Мать да бабка. Деда на войне убили. И так нам тихо жилось втроем. Уютно. Бедные мы были. Но всего хватало. Картошка была. А больше человеку и не надо ничего.
— Ну-у-у. Иногда надо больше.
— Это некоторым. От них все зло. А хорошим добрым людям ничего больше и не надо. И помню я, Андреич, как мама моя идет по косогору впереди меня. Несет бидон с молоком. А я за ней поднимаюсь. Только ее ноги вижу и руку с бидоном. И трава кругом. Иду маленький, смотрю на эти ноги, и такое мне счастье. Перестройки не надо. И войны не надо.
— А свободы? — спросил Варфоламеев, криво улыбнувшись. Они уже почти подошли к украинским солдатам.
— Вот уж чего мне отродясь не надо было, — сказал Василий. — Пришли мы с тобой, Андрей Андреич. До пункта нашего упокоения.
— Ты себя не хорони, Василий. Уйдешь домой. Обещаю.
— А кто меня дома ждет? Никто и не ждет. Плакать некому. Обидно просто, Андреич! Обидно мне! За людей обидно! Вот что этим политикам под хвост попало? Ну чего не хватало? Генерала, допустим, взять. Все у человека есть! Бабу хочет? Пожалуйста! Бабу — любую! Денег куры не клюют. Дворцы понастроили. Жрут специальный хавчик. Человек приставлен — пробует, чтоб отравы не было. Врачи у них с Тибета. И вдруг вожжа под хвост попала! Чего не хватало? Крови напиться?
Варфоламеев даже остановился, чтобы ответить. Никогда прежде он не разговаривал с шофером, а так долго вообще никогда ни с кем не говорил.
— Ну-у-у. Оно конечно. Вожжа под хвост попала. Допускаю. Такое со всеми бывает. Только если ты генерал или президент и за людей отвечаешь, то обязан себе под хвост заглядывать: попала туда вожжа или нет? А так все верно. Вожжа. Но вот ты представь: заглянул он себе под хвост, вожжу он там увидел — а вытащить ее не может. Ну-у-у, что все к Путину привязались? Он что — пророк Моисей? Иисус Навин? Это другой такой еврей был, очень умный. А что Путин? Не он — так другой, не другой — так третий, не третий — так пятый, шестой, седьмой. Обычный он. Таких бабы еще нарожают. Ты значение королей не преувеличивай. Пойми, Вася, что Иван Грозный, Петр, Сталин и Путин — они такие же, как ты да я. Почему вылезли вперед? Просто через них сказалась общая потребность организма. Коллективной воле все равно, через кого себя проявить. Ей надо наружу вылезти. Чирий у тебя на заднице вылезает — значит, что-то в организме его заставляет. Ты и сам не знаешь, что у тебя в животе творится. А на заднице чирий вылез. Именно в этом месте, не в другом. Почему чирий вылез? Почему Путину вожжа под хвост попала? Ты воевать не хотел, я воевать не хотел, даже они воевать не хотели. Просто скакали на площади. — Варфоламеев показал на людей, которые ждали их на небольшом пригорке. — Просто пора такая пришла. Земля движется, Вася, происходит землетрясение, извергается вулкан, и это не от тебя зависит. И не от Путина. Он толчок землетрясения почувствовал, но не он ядро земли устроил. Пятьдесят лет мир воровал, украли очень много, скопились газы в ядре общества. Взрыв.
— Скажи, Андреич, организм — он общий? Ну, для планеты, так сказать? В целом?
— Ну да.
— Объясни, почему в общем организме идут процессы, а отвечать за них должен русский Василий?
— Ну-у. Это ты много знать хочешь, Вася. Очень даже. А потом, не ты ведь один отвечаешь. Вот и Микола украинский ответит. И я, грешный, отвечу. Всем ответить придется.
— А за что мне отвечать? Я долгов не имею.
— Это только кажется, что ты долгов не имеешь. Дышишь — значит, уже в долг берешь.
Они подошли к украинским военным.
— Но ведь можно было лучше все устроить? — Василий спросил.
— Наверняка, — сказал Варфоламеев.
Бойцы батальона «Харон» — их было легко опознать по примечательным нашивкам: лодка с гребцом, наподобие венецианского гондольера, только у гребца голова в виде черепа — выстроились на низком пригорке. Впереди — командир батальона Луций Жмур, строгий мужчина, стянутый вдоль и поперек ремнями портупей; подле него двое пленных, приготовленных к обмену.
Склонив голову, пристыженный тем, что за него другим приходится рисковать жизнью, стоял депутат Прокрустов. Он выехал, как и обещал, на Донбасс, его автомобиль сбился с пути, попал в засаду. Все произошло стремительно и предельно глупо. Прокрустова почти не били, а узнав, что он — депутат парламента, отнеслись к Прокрустову с презрением и вопросов ему вообще не задавали. Депутаты российской Думы, как заметил идеолог брюссельской дипломатии Астольф Рамбуйе, — это просто говорящие куклы, марионетки. Они ничего не знают и никаких секретов выдать не могут. Они годятся только на то, чтобы их обменять. Можно и пристрелить дурака, конечно, но зачем?
Прокрустов молчал, сжимал зубы в бессильном гневе, его скулы каменели. Разительный контраст с другим пленным, который суетился и едва ли не пританцовывал.
Другим пленным был литературовед Олег Кекоев, который оказался здесь по вопиющей случайности. Анабасис Олега Кекоева нелеп, как многие эмигрантские судьбы. От убежища к убежищу, от бивака к биваку и — как итог — в подвал контрразведки. Из тоталитарной России, объявившей войну суверенному украинскому государству и осужденной демократией всего мира, Кекоев выехал в Ташкент. Больше податься было некуда, так как европейских виз не имелось, пришлось ехать в Среднюю Азию. То был путь многих беженцев во время Второй мировой: из осадной Москвы интеллигенты ехали в Ташкент, «город хлебный». Но то были времена советской власти и «братских» республик, а сегодняшний Ташкент русских не особенно любил и комментариями к поэзии Мандельштама не интересовался. Из Ташкента литературоведа Кекоева понесло в Тбилиси, там он предложил серию лекций о Зинаиде Гиппиус; люди в Тифлисском университете терпеливо выслушали объяснения Кекоева: кто такая Зинаида Гиппиус и почему грузинским студентам про нее надо знать. Кекоеву отказали, причем на разумных основаниях: если Кекоев так ненавидит Россию, как декларирует, для чего читать лекции о проклятой русской культуре? «Так ведь Зинаида Гиппиус тоже прокляла Россию! — восклицал Кекоев. — Прокляла еще сто лет назад! А я сейчас добавлю проклятий!» Однако этот аргумент не убедил грузинскую профессуру. Кекоев впал в отчаяние. Впрочем, в изобильных шашлычных Тифлиса, на пирах, куда щедрые профессора звали Кекоева, он встретил русских эмигрантов, которые рассказали, что самое вольготное житье — в сегодняшнем Киеве. Туда и надо ехать.
— Так ведь война! Как же?
Впечатлительному Кекоеву объяснили: в Киеве особый драйв — вокруг смерть, а ты пируешь, это «пир во время чумы», выражаясь словами одного империалиста. Рестораны полны, лихорадочное веселье! В десять вечера комендантский час, поэтому выпивать начинают с четырех, чтобы к десяти вечера успеть напиться. Туда, туда! Там опасно и прекрасно! Падкий до подвигов, Кекоев ринулся в Киев, и Киев не обманул ожиданий. Однако в один из дымных коктейльных вечеров, когда сигары дымятся, проклятья в адрес агрессора множатся и кровь бурлит, Кекоев был опознан как агент Москвы и разоблачен бдительным Григорием Грищенко. К сожалению, к показаниям Грищенко добавилось и свидетельство Клары Куркулис: «Нездоровый интерес к русской литературе объясняется генетическим имперством Кекоева». То было недоразумение, абсурд! Однако Кекоеву заломили руки, передали его в управление безопасности, в дальнейшем он был допрошен, бит. За очевидной никчемностью Кекоева вместе с депутатом Проскуриным определили в обменный фонд. Теперь он стоял подле депутата, путинского сторожевого пса, душа Кекоева возмущалась несправедливостью, а колени дрожали. Он полагал, что его расстреляют — по ошибке, но от того не менее смертельно.
— Что, чечен, страшно? — спрашивал Луций Жмур. Он видел в Кекоеве (человеке очевидно восточной, азиатской наружности) представителя Чечни. Много чеченцев воевало на стороне России, чеченцев ненавидели.
Кекоев, которого передавали из ведомства в ведомство, из подвала в подвал, был лишен собственной верхней одежды, облачен в нечто наподобие халата, что еще более подчеркивало азиатскую внешность. Короткая майка (халат не застегивался) оставляла открытым живот, дряблый белый живот, покрытый черными кудельками волос. Луциан Жмур с презрением смотрел на этот живот, изобличавший слабость и жалкость его владельца.
— Что, чечен, женщин насиловать и детей убивать умеешь? А против мужчины — слаб?
— Произошла ошибка, — в который раз сказал Кекоев, — я против русских! Я вам победы желаю!
— Тварь черножопая! — эта грубость стала уже привычной в отношении чеченцев.
— Я не чеченец, я татарин! Кекоев моя фамилия! Я объяснял вашему руководству…
— Нет у меня руководства! Все ты врешь. Если бы ты был татарин, тебя и звали бы по-татарски. Хабибулин или Губайдулин. Кекоев — чеченское имя.
Луциан Жмур брезгливо разглядывал пухлый живот пленного.
— Вот в живот тебе сейчас шмальну, чеченская гнида. За наших детей украинских.
— Произошла чудовищная ошибка! Я ехал к вам сражаться в рядах украинской освободительной армии! Стремился бороться!
— И как же ты бороться собираешься, жирная скотина?
— Словом! Словом и делом! Буду сокрушать русскую рабскую культуру! — Кекоев подумал, что настал переломный момент разговора, он сейчас расскажет все и человек с пистолетом его услышит. — Мы создали сопротивление горизонтального фронта! Мы — это мыслящая интеллигенция России, которая осознала свою вину! Мы солидарны с Карлом Ясперсом! Каждый немец должен заплатить контрибуцию!
— При чем тут немцы? Немцы нам помогают!
— Я хотел сказать: русские! Про немцев это Ясперс пишет… А мы отвергаем культуру России и ненавидим русский рабский народ! Мы хотим быть с вами, потому что вы глобальная элита.
Луциан Жмур брезгливо слушал.
Кекоев говорил и от возбуждения и страха постоянно приседал. Получалось это непроизвольно, ноги сами вдруг сгибались, потом распрямлялись. Живот вздрагивал и качался в такт. Луциан Жмур с презрением смотрел на приседающего в пыли человечка.
— Все сказал?
— Я могу еще много всего сказать! Я даже книгу собираюсь написать. Против таких сатрапов вот как этот, — Кекоев указал на Прокрустова. — В книге я расскажу всю правду об этих народных депутатах! Это они, они все затеяли! Это он лично виноват! Как я их всех ненавижу! От них к вам прибежал.
— Колени тебе прострелю, чтобы далеко не бегал.
— Не стреляйте, господин Луциан!
— Какой я тебе господин Луциан? Рабы москальские. Привыкли жить под господами. Луций! Запомни, москаль! Я — Луций! Республиканец!
— Простите меня, пан Луций, республиканец!
— Какой я тебе пан!
— Простите меня, товарищ Луций!
— Товарищ? Как ты сказал, чеченец?
— Товарищ Луций! Республиканский герой! — мысли Кекоева булькали, и сам он вздрагивал.
— Так ты коммунист, чеченское отродье? Товарищей здесь ищешь?
— Вы не господин! Вы не пан! Вы республиканец и друг народа. Вы брат мне по духу!
— Брат? Ты еще про братство народов расскажешь? Гаденыш.
— Я, гражданин Луций, ненавижу коммунистов! Я приветствую национально-освободительную борьбу за капитализм! Гражданин Луций, помилуйте! Верьте мне! Всей душой против братства народов! За самоопределение нации! За демократию и капитализм!
— Что-то ты совсем заврался, черножопый.
— Произошла чудовищная ошибка! Я пришел к вам как друг! Я душой украинец! Ненавижу Россию! Пушкина ненавижу. Этот Пушкин — имперец и колонизатор!
— Брешешь. По глазам твоим, псина, вижу: брешешь.
— Слава Украине! Героям слава! — застонал Кекоев. Он постарался выговорить слово «герои» так, как его говорят уроженцы юга России и украинцы — с фрикативным «ге», похожим на звук «хе».
— Слава хероям! — передразнил его Луций Жмур. — Каким еще «хероям»? Нашел хероев! По-твоему, мы так вот и говорим?
— Слава гер-р-роям! — зарычал ослепленный ужасом Кекоев, спрятав «хе» и упирая на раскатистое «р».
— По-твоему, мы тут все дети, нас дурить можно!
— Благородный дух Украины! Я ненавижу русскую культуру! Бродского презираю. Имперец! Колонизатор! О, как я вас понимаю, Луций! Вы подлинный герой, мститель за человечество!
Кекоев мог сказать многое, но Луций Жмур не дослушал, отвернулся от Кекоева, чтобы встретить тех, кто конвоировал Ахима фон Арнима.
— Заждались вас, — сказал командир Харона.
— Ну-у-у. Мы пришли. Получите товар.
И наконец случилось то, чего долго ждал фон Арним — вот он, нужный финал его томительных приключений. Подобно тому, как в голливудских фильмах освободитель-морпех говорит пленнику небрежное «Are you ok?», подобно тому, как Стенли, отыскав Ливингстона в Африке, церемонно говорит, приподнимая шляпу: «Мистер Ливингстон, если не ошибаюсь?», — так и в данном случае элегантный Астольф Рамбуйе, выйдя вперед, произнес:
— Господин фон Арним?
— Мосье Рамбуйе?
Брюссельский дипломат до сего момента был скрыт шеренгой украинских бойцов, но теперь он вышел на авансцену и встретил Ахима фон Арнима — европеец встретил европейца в диких степях. Они раскланялись. На фоне разбомбленного Бахмута то было изысканным и величественным представлением.
— Прошу на светлую сторону планеты, — просто сказал Астольф Плонплон.
Что касается командира батальона «Харон», то он толкнул в спину Прокрустова и Кекоева.
— Ступайте, выродки, все равно через час вас всех прикончим.
— Нет! Нет! — Кекоев не знал, кого надо больше бояться: Варфоламеева или Жмура. — Мститель за человечество! Не отдавайте меня русским!
— Ну-у. Не бойтесь. Вас в России не обидят.
— Иди уже отсюда, чеченское отродье. Уноси ноги.
— Пойдемте, господин депутат, — подал реплику Василий, — а то на концерт в оперу опоздаем.
— Удивляюсь, — заметил Астольф Рамбуйе, — как вы можете отпустить отсюда Варфоламеева? Невредимым уйдет? Такой преступник? Фигура одиозная. Я, со своей стороны, считал бы целесообразным…
— Ну-у-у, — сказал Варфоламеев; тяжелая усталость с трудом позволяла ему раздвигать губы. Говорил он медленнее, чем всегда. — Ну-у-у. Как получится. Василию и этому персонажу дайте уйти. Обмен честный.
— Кто их держит? — презрительно сказал Луций Жмур. — Обмен произведен. Все честно. А в отношении тебя я никому слова не давал.
— Ну-у. Какие тут слова?
Варфоламеев пропустил мимо себя Прокрустова, пленник прошел к Василию. Проходя мимо Варфоламеева, безмолвный, пристыженный Прокрустов сделал попытку привлечь внимание, заговорить, но Варфоламеев смотрел мимо него.
— Идите, — сказал Варфоламеев своему шоферу, — идите быстро.
— А ты, Андреич?
Варфоламеев ничего не сказал.
— Вам придется ответить за преступления против человечности, — сказал Астольф Плонплон. — Вы организатор. Свидетельств более чем достаточно. Преступления разного характера. Между прочим, здесь представлен цыганский табор — у этих цыган отобрали ребенка, отняли двухлетнюю девочку, и сделал это русский. Практически на моих глазах. Лишь одно из многих злодеяний.
— Цыгане здесь, могут предьявить обвинения.
И действительно, из-за спины Жмура вышла цыганка в пестром платке и горестно сказала:
— Вы его убили. Миколу нашего убили. Святой человек был, моих сыночков на руках нес. А вы его убили.
— Я не убивал, — сказал Варфоламеев.
— Убили! Убили! Святого человека убили!
— Микола Мельниченко закрыл собой цыганских детей, когда начался ваш обстрел, — холодно сообщил Жмур. — Пожертвовал своей жизнью. Вы и стреляли, Варфоламеев.
— Какой человек был! Убили! Убили! — кричала цыганка.
— Ну-у. Конечно, — сказал Варфоламеев. — Я и виноват. — И повторил Василию: — Уходите.
Два человека, Прокрустов и Василий, пошли вниз, прочь с косогора, по направлению к ангару, по которому скоро начнут стрелять.
Они шли быстро, опасаясь, что их догонят. Они торопились, перешли на бег, и вдруг Василий остановился, схватил себя за горло, точно его душило что-то, и завыл:
— Андрей Андреич!