Ахим фон Арним мерил шагами подвал, в котором его заперли. Германец, философ, гегельянец, работающий в американском католическом университете, человек с хрустальными глазами, наполненными правотой и яростью, отсчитывал четкие шаги — от стены до стены. Пять шагов туда, пять обратно. Подвал душный и глухой, без окон. Рук гегельянцу не связали. Немного терпения, говорил себе пленный, ровным холодным шагом отмеряя пространство камеры. Убить меня они не посмели. Вопрос: почему? Ответ: боятся расплаты. О чем это свидетельствует? Они знают: их государство скоро рухнет. Пять шагов вперед и столько же назад. Вдох и выдох; главное — не волноваться. Проходили дни, пошло на вторую неделю. Беречь силы, экономить эмоции. Возмездие для варваров неминуемо. Ахим фон Арним ждал, когда американские кассетные бомбы «проредят» (используя выражение американского генерала Милли) скопление «живой силы русских». Ахим фон Арним просчитал все и понял, что фронт русских рухнет в течение недели, а его выпустят на свободу морские пехотинцы. Скоро он услышит английскую речь за дверью, и крепкий парень в американской униформе распахнет дверь в его камеру. Так было в Ираке, в Сирии, во Вьетнаме, в Корее, в Восточном Тиморе — так было и будет везде. Морпех распахнет дверь его камеры и скажет, как говорят герои в фильмах, после того как перебьют легион врагов и сломают дверь в тюрьму: «How you doing, mate?» Ахим ответит солдату спокойно, как будто ничего особенного не случилось: «It's ok, mate». Странно, что морпехи еще не пришли за ним. По расчетам фон Арнима, наступление украинской армии должно было начаться уже неделю назад. Почему задержка?
Ахим фон Арним не позволял себе впасть в истерику. Война за демократию будет выиграна, потому что иначе быть не может. Цивилизация побеждает варварство всегда. Именно поэтому она — цивилизация.
Ахим фон Арним просыпался и сразу же начинал свою монотонную прогулку от стены до стены. Пока ходишь, можно вспоминать и компоновать мысли.
Существует статуя Августа, представляющая императора как воина — он в панцире, украшенном изображениями. В центре нагрудника вырезаны фигуры парфян, передающих римлянам свои знамена: торжество над Востоком. Фигуры рабынь в средней части панциря изображают покорные кельтские народы: Европа смирилась. Храм Марса Мстителя на форуме Августа уравновешен Храмом Мира, причем «мир» трактован особым образом: изображено военное торжество.
Социалист Оруэлл думал, что это он придумал циничный лозунг «мир — это война», дабы заклеймить лицемерие тиранов. Наивный! Писатель попросту повторил директиву Августа, воплощавшего цивилизацию: перманентная война есть условие мира. Война нужна для создания прочного мира — смиритесь с этим фактом, гуманисты. Да, ради стабильного движения вперед придется убивать. Звучит жестоко. Но разве врач виноват в том, что он причиняет боль?
Самая мысль о том, что помощь не придет, казалась философу ненормальной, и Ахим фон Арним запретил себе думать в этом направлении.
Не начинают наступления, потому что еще не подвезли оружие. Ему ли не знать, как затягивают поставки. В черноте подвала Ахим фон Арним прозревал будущее. Гегельянец ощущал себя греком, скрывшимся до наступления решающего боя в Троянском коне. Подвал представлялся ему чревом гигантского коня истории. Поступь рока неумолима — пусть в подвале это выглядит смешно: пять шагов вперед, пять шагов назад. Монотонно, как маятник, ходил по своему узилищу заключенный. Он слышал лишь шум своих шагов, но в этом звуке отражалось нечто большее — прислушайтесь: грядет великая битва, что очистит землю от скверны. И гегельянец, верящий в мировой порядок, чувствовал тяжелую поступь армии союзных сил НАТО: бойцы идут на русские орды, возмездие близко, расплата неотвратима, и скоро Бахмут падет. Так греки во чреве деревянного коня готовились к яростной резне, сжимая мечи и предчувствуя сладкое исступление убийства — хлынут спасительные и сокрушительные толпы данайцев, истребляя ненавистных дарданцев, и те, что скрывались во чреве коня, вырвутся на стогна града и пройдут по пылающим улицам, разя нечестивцев.
В камерах подчас знают больше, чем на воле: взаперти можно сосредоточиться и анализировать.
Дважды в день заходит охранник, приносит жестяную миску с баландой. Бесправное, забитое существо. В первый раз охранник принес миску с мясным отваром — помои, куда накрошили колбасу. Охранник поставил миску на пол, но заключенный отодвинул миску ногой. Убежденный веган (Ахим фон Арним был человеком принципиальным: не мог есть мясо, отвергал рыбу, с негодованием отказывался от яиц) сегодня желал человеческих жертв на алтаре справедливости, но сам есть мясное не мог. Мясо он не ел, но пушечное мясо сжигалось на жертвеннике свободы. В бытность свою в Камберленд-колледже, Ахим фон Арним высказывался об этом жертвоприношении с шокирующей откровенностью, напугавшей ученых воронов. То был семинар по внешней политике Запада, и Ахим фон Арним запомнил оксфордские прения. Помнится, один из ученых воронов Камберленд-колледжа даже возроптал: уж не напоминает ли это риторику Третьего Рейха? Отбросим ханжество, ответил оппоненту фон Арним. Гегельянец фон Арним не стеснялся объективного разума, сколь бы шокирующей ни казалась его безупречная логика. Сгущались в мутном небе Донбасса кровавые тучи, скоро хлынет смертоносная лава, очистительная — как прижигание, излечивающее недуг.
Ахим фон Арним отлично знал, как личное может вступать в противоречие с общественным долгом. У Ахима фон Арнима жена была вьетнамкой, родом из Вьетнама. Факт мог бы стать поводом для различных спекуляций; но супруга отлично понимала, что ее былой родине несли свободу — а какой именно ценой дается свобода, Гегель не указывает. Ахилл был неумолим к троянцам, но разве Гегель не считал Ахилла символом западной истории?
Ахим фон Арним получил передышку в ожидании развязки. Первый испуг прошел, его сменила холодная уверенность. Он вспоминал, оттачивал формулировки. На грядущем судебном процессе в Гааге его аргументы пригодятся.
Прекрасным информатором стал шофер Варфоламеева, разговорчивый Василий, который выполнял в том числе и роль надзирателя в подвале: приносил миски с едой и следил за узником. Вник в проблему вегатарианства, обязался исправиться. Василий приносил новости сверху.
Сперва про погоду, потом про боевые действия. Василий делился сведениями, нимало не подозревая, что разглашает секреты.
Оказывается, два штурма уже были. Украинцев отбили. Потери с обеих сторон колоссальные. В ангаре, где содержался фон Арним, осталось всего двенадцать бойцов, из них шестеро раненых.
— И как же Варфоламеев намерен сражаться?
— Так кто ж его поймет? — Василий всплеснул руками. — Может, подкрепления ждет.
— Из уголовников? Кого у вас больше: убийц, воров или насильников?
Василий искренне задумался.
— Пожалуй, воров побольше. Коли мужик срок мотает, что ж он теперь, и не человек?
Хохлы (так Василий называл украинцев, иногда, впрочем, именовал их и «фрицами») готовят финальное наступление. То есть, по-ихнему, «контрнаступление». И Василий описал динамику фронта, как она ему виделась. Сначала наступали наши, так рассказывал простодушный Василий, а потом наши забуксовали. Проворовались, так считаю. То ли снаряды сперли, то ли продали кому боеприпасы. Ну, теперь хохлы собираются наступать. Но тоже что-то у них не пошло. Им же Пентагон инструкции пишет. Куда ходить, куда не ходить. Они без указки ничего делать не станут: демократия — сам понимаешь! Видать, план наступления на доработку послали. Там ведь тоже волокита. Сам знаешь, как оно бывает. Это ж ты оружие распределяешь. Или нет?
Василий относился к узнику с сочувствием, понимая, что фон Арним ждет украинскую атаку.
— Нешто я не понимаю, как ты томишься? Небось, ждешь, что придут хохлы, выпустят тебя. А они все никак. Обидно. Ну, ты потерпи чуток. Хохлам должны вот-вот «Абрамсы» прислать. И еще какую-то хрень, забыл, как называется. «Леопарды», что ли. Или эти, как их, газенвагены. Во, точно! Газенвагены не подвезли. А как бандеровцам наступать, болезным? Своего-то оружия у них нет. Их готовят-готовят, натравливают-притравливают, они уж землю роют, в атаку рвутся, а оружия пока не дали. Людей тоже понять надо. А не осуждать. Как им подвезут газенвагены, они мигом!
— Тебе их жалко? — спрашивал ехидный фон Арним; он не мог уловить интонацию Василия — то ли шофер издевался, то ли сочувствовал. — Жалеешь врага? — Спрашивал, а сам прикидывал время: прошло около двух недель, как он заперт в подвале. Да, глупый шофер угадал: собирают большой бронированный кулак. Удар будет в трех направлениях. Бахмут возьмут в клещи; одновременно проломят русскую оборону Запорожья и отсекут Крым от континента, взорвут мост. Василий прав: план, разумеется, составляли люди весьма компетентные, таких в Киеве нет. — Так тебе, значит, украинцев жалко? — спрашивал фон Арним.
— Как же их не жалеть? Сочувствую, конечно. Люди живые.
— Как простые русские люди относятся к войне? — спрашивал фон Арним на своем великолепнейшем русском, которым гегельянец гордился.
— Простые? Это какие такие?
— Имею в виду обычных людей. Без привилегий, как у твоего хозяина.
— Про всех русских — чохом — интересуешься? Как, мол, живем? Как жили, так и живем. То того не хватает, то этого. Справляемся потихоньку.
— К войне как относитесь?
— Так нет никакой войны, — отвечал простодушный Василий. — Стреляем, конечно, друг в дружку. Бомбежка, всякое такое. Так оно всегда так в России. А войны, слава те господи, пока нет.
— Как понять?
— А никто войны не объявлял, вот и нет войны. Объявили «специальную военную операцию». Это же не война. И хохлы нам войну не объявляли. Разве Украина объявила России войну? Не слышал.
Ахим фон Арним признал, что и он о таком не слышал.
— Хозяин считает, — своим «хозяином» шофер Василий именовал Варфоламеева, — что Украина просто боится нам войну объявить. Если война по-взрослому, так наши жахнут ядерной бомбой. И аллес цузамен капут. А так — вроде стреляют, а вроде не война. Зелебоба со своей мадам по загранкам ездит. Отоваривается. И наши тоже жируют. Все как обычно.
— А как твой хозяин относится к вашей специальной операции? — с иронией спрашивал фон Арним.
— Кому ж операция понравится? Таблетки, оно лучше. Хозяин говорит, что лучшая операция — это та, которой не было, — смеялся Василий. — Чего хорошего, когда на каталке везут и ногу режут? Вот у меня была операция, грыжу удаляли. Натерпелся, мама не горюй. Тьфу на эту операцию. Вот просто — тьфу! Я считаю, украинцам таблетки надо было давать. А не операцию.
— Таблетки?
— Медикаментозно. Ну и нашим генералам, конечно, тоже. От жадности таблетки. И от бешенства. А то вот тебе чуть башку молотком не проломили. Приятно было бы, как считаешь? Операция такая.
Воспоминание гегельянца не развеселило. Ахим фон Арним сказал:
— Пора заканчивать вашу специальную операцию.
Он говорил это и знал, что «операцию» скоро закончат союзные силы. В Британии подготовлено две тысячи украинских спецназовцев для захвата Крыма, удар будет внезапный и роковой для русской армии и (к чему здесь эвфемизмы и недомолвки) для населения Крыма. С русским Крымом будет покончено навсегда. Сейчас там туристы отдыхают? Зря обыватели приехали на отдых. Да, будет жестоко и бескомпромиссно.
Все было по-гегелевски логично, по-кантиански морально, по-католически ответственно, и, когда капеллан Камберленд-колледжа Бобслей робко возразил, пришлось дать англиканскому священнику резкую отповедь. На том злополучном семинаре в Камберленд-колледже капеллан рискнул воззвать к милосердию. Капеллан сказал, что если два миллиона русских, проживающих в Крыму, не согласны считать свой дом Украиной, — это не повод в них стрелять. Возможно, это повод с жителями договариваться, с просительной интонацией сказал Бобслей. Но зачем стрелять?
— Вы не хотите понять, — холодно и спокойно отвечал Ахим фон Арним, — что Крым — это украинская территория и, следовательно, по ней можно стрелять.
— Там же люди! Два миллиона людей — что с ними делать?
— Они оккупанты.
— Значит, украинцам нужна просто территория, а не люди, ее населяющие? Причем нужна территория, которую им подарили вместе с русским населением тридцать лет назад.
Капеллан Бобслей был добрым и безвольным человеком.
Диалоги в Оксфорде лишь укрепляли американского ученого в уверенности в том, что закон демократии следует растолковывать каждому, в том числе и образованному субъекту. Внимательно, по пунктам, он объяснял капеллану, что цель НАТО — закон и только закон. Украина возвращает свои территории. Поймите: у суверенного государства есть право. Прислушайтесь к аргументам оскорбленной стороны. Украинский пропагандист Арестович заявил, что главная цель «контрнаступа» — отсечь сухопутный коридор, ведущий к Крыму, взорвать мост. В Крыму нет собственных источников воды. Русское население в два миллиона человек окажется отрезанным от питания и воды. Русское население Крыма станет нашими заложниками, сказал пропагандист Арестович. И вот тогда поговорим с оккупантами. Его поддержал известный своими твердыми взглядами советник украинского президента Подоляк.
— Проведем жесткую люстрацию среди крымского населения. Всякий человек должен отказаться от русской культуры. Вешать начнем потом, — сказал Подоляк.
Министр обороны Украины, Резников, жизнелюбивый коротенький человек, еврей по национальности, но преданный делу украинского национализма, сказал интервьюеру:
— Теперь я понял, что могу убивать русских, мало этого, я хочу убивать русских! — и европеец это оценил.
И фон Арним, наблюдая бесчеловечность русской орды, должен был признать: остается истребить.
Ахим фон Арним перекатывал в памяти обрывки оксфордских бесед. Когда-нибудь, когда военные действия будут уже позади, вспомним с улыбкой прения и пожурим тех, кто не был готов к очистительной миссии. Украинские патриоты последовательны — их право на жесткое решение вопроса несомненно. Русский оккупант будет ликвидирован, стерт в прах, а тех, кто останется в живых, будем заставлять произносить слово «паляниця». «Паляниця» — название украинского хлеба, слово, которое русский не в силах выговорить: гортань оккупанта не приспособлена для мелодичного слова. Будем привязывать к столбам и настаивать: «Ласково просимо: скажи „паляниця“! Трудно? Ну, старайся, москалик, это тебе не Пушкина читать! Памятники имперским поэтикам мы уже сковырнули, очередь за тобой». А если кто не сможет сказать «паляниця», такого человека будут прилюдно сечь плетью на площади.
И в самом деле, думал фон Арним, все настолько просто, что одним словом «паляниця» можно объяснить совершенно все.
— Пора заканчивать вашу операцию, — сказал фон Арним.
— Заканчивать надо, — согласился Василий. — Так я хоть сейчас. Ужас, что такое. Одни русские других русских убивают. Кто стравил?
Ахим фон Арним улыбнулся.
Василий всякий раз, принося еду, задерживался, рассказывал новости. Там, наверху, над его подвалом, оккупанты тешили себя победными реляциями, смешные наивные оккупанты. И Ахим фон Арним в ожидании бури, идущей с Запада, расспрашивал о новостях фронта.
Так Ахим фон Арним услышал и про медсестру-француженку, из тех визитеров, кто приехал в Россию из Оксфорда. Некая Жанна Рамбуйе присоединилась к санитарному поезду и сейчас работает на Донбассе. Приехала в Россию и изменила Западу. Уж не супруга ли Астольфа Рамбуйе? Что ж, и такое случается. Авантюристка.
В другой раз Василий рассказал о страшном человеке Каштанове, новом офицере в донецком ополчении. По словам Василия, этот самый Каштанов откликался на позывной «Заратустра».
— Мужик в летчики метил, — рассказывал словоохотливый Василий. — Оно и понятно: зарплата у летунов большая. Не вышло. Не прошел, однако, по конкурсу. Тогда он к Оврагову метнулся.
В пилоты захотел. Эта деталь рассмешила фон Арнима. В числе прочего он занимался программой подготовки украинских пилотов: два с половиной года их тренировали для полетов на F-16. Русские ворюги в это время пили французские вина и ездили на Лазурный берег. Теперь поздно искать пилотов.
Такие истории наполняли дни гегельянца. Дни тянулись, время шло, Василий появлялся и исчезал, приходил в восемь утра и в четыре часа дня — с неизменной баландой: мяса, по настоянию узника, не добавляли. Наверху русские оккупанты готовились встретить штурм — тот финальный, очистительный смерч, который сметет несправедливость с лица земли, установит закон. Еще немного. Надо терпеть и ждать. Они сами приползут просить его прощения. Василий, тот, скорее всего, не поймет своим убогим умишком, что следует уже сейчас искать снисхождения. Но те, что поумнее, кинутся просить пощады.
Ахим фон Арним не удивился, когда в неурочное время лязгнул замок, и в его камеру вошел, а точнее, хромая, приволокся Роман Кириллович Рихтер, старик с впалыми щеками и седой щетиной на больном лице.
Ничего удивительного в его появлении фон Арним не нашел. Это был тот самый старик, что заступился за него перед кровожадным Варфоламеевым. Старичок казался милосердным, а он выгоду искал, оказывается. Я-то принял старика за искреннего гуманиста, с брезгливостью подумал гегельянец. А он попросту ловкач. Сейчас они все будут искать моего общества. Понимают, что дни империи сочтены: славяне ищут связей на Западе. Такие маневры — признак того, что русское общество разваливается. Сейчас старик будет вспоминать, что «спас» мне жизнь, станет искать через меня протекцию на Западе. Не следует поддаваться на провокацию. Фон Арним встретил гостя холодным снисходительным взглядом: субъект оборванный, жалкий, грязный.
Гардероб Романа Кирилловича Рихтера и в мирные дни был беден. С тех пор как старого профессора оставила жена, он совершенно не обращал внимания на свой внешний вид. Рубашки стирал, но никогда не гладил, брюки ученого были в пятнах — он постоянно проливал на них чай или суп, если обедал в университетских столовых. За месяцы, проведенные в тюрьме, в подвале у Макара и в катакомбах Бахмута, его одежда превратилась в лохмотья. Нищий, убогий старик — вот реальное лицо так называемой русской интеллигенции, подумал фон Арним с некоторой брезгливостью, но и с жалостью тоже. Но что мог он сделать для несчастного опустившегося человека?
— Благодарю, что спасли меня, — снисходительно сказал Ахим фон Арним. — Впрочем, — добавил он, чтобы русский старик не возгордился, — русские бандиты все равно не осмелились бы тронуть европейца. Человек Запада для дикарей — табу. Инстинктивно варвары понимают, где их место.
Про себя же гегельянец подумал: любопытно, этот старик знает свое место — или нет? Что именно он у меня попросит? И как он оформит свою просьбу?
Лести и приспособленчества Ахим фон Арним не терпел. Вежливость и воспитанность — да; покорность и предупредительность — безусловно; но показное раболепие он не выносил. Хорошо бы старик сумел сохранить достоинство.
Старый профессор Роман Кириллович шел прямо к американскому немцу, сосредоточенно глядя в лицо пленнику.
— Вы, конечно, помните строки Тютчева, величайшего поэта девятнадцатого века?
Ахим фон Арним недоуменно воззрился на старика.
— Какие строчки?
— Вы еще не догадались?
Средь бурь гражданских и тревоги
Я поздно встал и на дороге
Застигнут ночью Рима был.
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые,
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир.
Старик произносил слова стихотворения не так, как произносят чтецы-артисты. Он словно говорил свои собственные слова, рассуждал.
— Да, тут описано крушение Российской империи, — снисходительно сказал фон Арним.
— Нет, здесь сказано о крушении Римской империи.
— Так ведь Россия — это Третий Рим, — насмешливо сказал фон Арним. — Сами добивались титула. Вот и рухнул Третий Рим. Согласны?
— Так. Но, прощаясь с римской славой с капитолийской высоты, во всем величье видел ты закат звезды ее кровавой, — сказал задумчиво старик. Помолчал и добавил: — Закат звезды кровавой. Именно звезды! Понимаете? Вы понимаете, что поэт имеет в виду?
«А он сошел с ума, — подумал гегельянец. — Старик попросту спятил. Сумасшедший. Надо быть осторожней. Еще укусит».
Роман Кириллович Рихтер действительно стал безумен. Произошло не вдруг: постепенно накапливалось — и свершилось. То было не буйное карикатурное безумие, но сосредоточенное тихое помешательство, осмысленное самим безумцем как концентрация умственных усилий. Помешательство возникло как результат упорных размышлений, неразрешимых вопросов и длительного унижения. Роман Кириллович, которому приходилось в последние годы принимать вещи, которых он принять не мог, улыбаться тем, кому он не расположен был улыбаться, сгибать шею перед теми, кто не стоил и его взгляда, — Роман Кириллович неожиданно распрямился. Он сделался надменно прям, сосредоточенно язвителен и даже страшен. Седые немытые космы старика разметались и свисали по обе стороны его обескровленного лица. Роман Кириллович две недели не брился, серая щетина перешла в подобие бороды — клочковатой и неряшливой. Глаза, от природы зеленовато-карие, стали пронзительно-зелеными, как у лешего, как у лесного отшельника. Он так пристально вглядывался в черты Ахима фон Арнима, что гегельянцу захотелось спрятаться. Но спрятаться в пустом подвале, в котором пять шагов до стены, невозможно. Гегельянец отвел глаза.
Страшный старик спросил:
— Но эти строки хотя бы знаете? Целую ночь соловей нам насвистывал? Каково? Понимаете: целую ночь! Вам это ничего не напоминает? На размышления не наводит?
— Вы успокойтесь, — как можно рассудительнее сказал фон Арним, гегельянец. Он верил в силу разумного слова.
Старик произнес раздельно и четко:
— А я не волнуюсь. Я вам объясняю.
И во всю ночь безумец бедный
Куда стопы ни направлял,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
Теперь вы поняли? Повсюду. Всю ночь. С тяжелым топотом. А соловей свистит!
— Да, — сказал фон Арним, — понимаю. Симпатичные стихи. Успокойтесь, однажды Россия вернется в семью цивилизованных народов. Обещаю.
Уполномочен ли был Ахим фон Арним обещать прощение от лица цивилизованного человечества или то была его собственная инициатива, но гегельянец сказал, подавая бедному умалишенному надежду:
— Полагаю, придет время, и Россия сумеет заслужить прощение.
Безумный старик расхохотался, в подвале смех его прозвучал гулко.
— Не поняли! Повсюду! Повсюду! Закат звезды кровавый! Вот в чем дело. Проблема не в том, чтобы Запад простил Россию. Проблема в том, чтобы Россия простила Запад.
Старик вплотную приблизился к фон Арниму и вцепился в воротник пиджака гегельянца (то был великолепный пиджак, купленный на Севил-роу, и Ахим фон Арним не однажды сетовал, что испытаний украинской войны эта прекрасная вещь не переживет).
— У меня к вам предложение. Я понял, как спасать Европу.
— Вы знаете, как спасти Европу?
Тут старик понес совершенную околесину:
— Германия и Россия — единое целое. Мы обязаны спасти мир. Вы слушайте меня внимательно. Нам с вами необходимо построить собор. В Берлине. В столице Германии нет кафедрального собора. Это катастрофа. В Вене, Париже, Лондоне, Будапеште, Праге собор есть. А в столице Германии нет. Предлагаю объединить усилия России и Германии и возвести экуменический собор. Для всех конфессий.
Ахим фон Арним аккуратно снял стариковские пальцы со своего пиджака. Отряхнул воротник. Блох, скорее всего, уже не избежать.
Что отвечать безумцу, он не знал. Но отвечать и не потребовалось.
Скорее почувствовал, чем услышал присутствие нового человека: тихие шаги, спускающиеся в подвал, шуршание, движение воздуха.
В тесное помещение вошел ополченец Макар, и стало страшно.
Ахим фон Арним помнил свой страх перед этим негодяем, стыдился своего страха.
Он постарался встретить мародера и насильника сухой усмешкой, бесстрашным взглядом своих до звона хрустальных, честных глаз.
— А вот и началось, — ласково сказал Макар. — А для тебя, фриц, кончилось.
— Варфоламеев запретил меня убивать, — сказал фон Арним.
Гегельянец признает неизбежность закона. Гегельянец считает, что все закон чтят. Нельзя — значит нельзя.
— Так ведь здесь Россия, миленький ты мой, — задушевно сказал Макар. — Хоть запрещай, хоть разрешай, а нет здесь закона.
Вкрадчивой, мягкой походкой, как ходят карманники по рынкам, ополченец приблизился к гегельянцу.
— А ну-ка, открой ротик.
Макар в довоенные времена был сутенером, торговал живым товаром, обучал проституток ремеслу, и сейчас он разговаривал на ласковом, развязном жаргоне сутенера. Своей неприятной короткопалой рукой ополченец взял лицо гегельянца, надавил немцу на щеки и заставил его открыть рот.
Ахим фон Арним оказался не способен противиться вульгарной руке. Его рот беспомощно открылся, как у рыбы на прилавке — у рыбы, которую он, вегетарианец, жалел и не употреблял в пищу.
В рот германскому философу Макар вставил холодное дуло.
— Возьми в ротик, мой хороший, — ласково говорил ополченец.
И если прежде старик Роман Кириллович находился в здравом уме и мог германскому философу помочь, то сейчас старику было не до того — он был занят планами собора. Роман Кириллович думал о другом, и судьба Ахима фон Арнима беспокоила его не более, чем Ахима фон Арнима беспокоила судьба славян.
Уверенность в победе добра над злом покинула фон Арнима.
Затухающим, мерцающим сознанием гегельянец подумал так: а что если закончилась эра Запада, поскольку закончилась эпоха морального превосходства христианской цивилизации над варварством и, соответственно, сделалось противоестественным господство материальное и военное? Эти упыри и вурдалаки не понимают ни Гегеля, ни Канта.
Макар вдвинул дуло револьвера глубоко в горло гегельянца.