Оврагов с бригадой уголовников въехал в расположение 155-й Тихоокеанской бригады морских пехотинцев, прорвавшей линию фронта у Павловки, но теперь попавшей в тяжелое окружение. Окружение морпехов было пока неполным — война напоминает игру в Го: пока ты окружаешь противника, противник в свою очередь окружает тебя. Город Бахмут так долго брали в кольцо, что вместо одного «котла» получили пять или шесть — и часто было непонятно, кто кого окружил.

Сто пятьдесят пятая бригада морпехов стояла напротив 125-й части Львовской теробороны, но подпирали тероборону заградотряды шейха Мансура (собранные из тех чеченцев, которые участвовали в первой и второй чеченских войнах и в Лондоне имели свое представительство), а с флангов тероборону поддерживали батальоны «Азов», «Кракен» и «Харон». Одноглазый полковник получил приказ удержать фронт любой ценой. Обещаны были подкрепления, но окружение могло сомкнуться раньше, чем придет обещанное.

Его люди — урки с татуировками по всему телу, с гнилыми ртами и пустыми глазами насильников, одетые в пятнистые бронежилеты, — въехали на броне в разрушенный квартал города. Солдаты регулярной армии — особенно срочники — смотрели на уголовников неприязненно. Впрочем, украинский батальон «Кракен» тоже набирали из уголовников; так или иначе — с бандитами предстояло встретиться: лучше, если урка на твоей стороне.

Бои в Бахмуте шли несколько месяцев подряд, руины ровно дымились, потому что внутри, в завалах, тлел огонь. Трупы из-под завалов не доставали.

— Надо пройти шесть кварталов на запад, — сказал Оврагов майору, который его встретил. Никаких бумаг Оврагов майору не вручил, считал излишним: имя само должно говорить. Майор ничего не сказал в ответ, и Оврагов уточнил: — Тогда шанс есть. Два часа на подготовку. Распорядись по арте. Начинаем их утюжить через полчаса.

Первое, что полковник услышал в ответ — «снарядов нет».

— Почему? — спросил Оврагов, хотя понял почему.

— Потому что вы не регулярные части, вам снабжение не положено; а нас уже не прикрывают. Снабжение временно закрыто.

— В Москве сказали, что здесь имеется полный комплект снарядов.

Майор молчал. Он был представитель регулярной армии и ставил себя выше наемника. Части уголовников и добровольцев, которых набирал бизнесмен Пригожин, успели прославиться; они брали Бахмут уже три месяца, снабжались плохо, хотя воевали хорошо. То, что подъехало подразделение Оврагова, ничего не меняло: Оврагов, судя по всему, был точно таким же наемником. Уголовников и наемников просто ставили на самый трудный участок, затыкали ими дыры. Вся эта популистская (как выражались в армии) кампания по созданию образа этакого князя Пожарского и его народного ополчения раздражала майора. Майор Махонин находился в подчинении своего прямого командования регулярной армии РФ, его часть прислали сюда уже после того, как наемное формирование Пригожина взяло город. В последний момент регулярная армия всегда забирает победу у наемников, и нет в этом ничего удивительного, считал майор; именно так — справедливо. Иное дело, что фланги майор Махонин удержать не смог, снаряды растратил бездарно и часть свою положил. Но «вагнеровцев» Пригожина уже приказано было удалить. Знаменитый частный военный концерн ВЧК «Вагнер» был основан бизнесменом Пригожиным несколько лет назад и формально не относился к Российской армии — это было мобильное формирование профессиональных бойцов, что удобно для политиков, оскорбительно для генералов, эффективно в боях, но губительно для наемников Пригожина: их никто не обязан был ни снабжать, ни прикрывать. Майор Махонин с первого взгляда оценил Оврагова и понял, что вновь прибывшие относились к тому же типу бойцов, что и «вагнеровцы».

Майор был еще сравнительно молодым человеком, боевую карьеру начал недавно, однако штабистом быть не желал: защита Отечества и подвиги войны будоражили его воображение; впрочем, сохранил свойственную штабистам нравоучительную тягу к военной литературе. И к правилам общего характера.

— Существует приказ, полковник, общий приказ, которому и мы, бойцы регулярной армии, и ваша часть обязаны беспрекословно повиноваться.

— Вот и повинуемся, — сказал в ответ Оврагов, — с тех пор как «вагнеровцев» сдвинули, вы, майор, полностью провалили фланг. Теперь хохлы перережут дорогу на Часов Яр, и не они у нас в котле будут, а мы — в ихнем. Это — по приказу. К сожалению. Но всякий приказ можно исполнять по-разному.

Майор Махонин, человек гордый своей погонной звездочкой, помещенной между двумя продольными полосками, гордый потому, что он выслужил звезду рвением, а не рвачеством, — заговорил тем окончательным приказным тоном, каким разговаривал с младшим офицерским составом.

— Полковник? — слово было поставлено в вопросительную интонацию. — Личные обиды — ваши обиды, разочарования господина Пригожина или вопросы вашего, так сказать, вольнонаемного контингента — мной приниматься во внимание не будут. Полководцы покрупнее вас обязаны были подчиняться приказам и подчинялись беспрекословно. Напомню, что небезызвестный вам, надеюсь, Александр Васильевич Суворов не был даже оставлен на банкет после взятия им Измаила, а немедленно командирован в Финляндию. И поехал, потому что служил, а не славы искал. Мы здесь делаем свою работу, а вы лавры приехали пожинать. Этого я здесь никому не позволю.

Оврагов глядел на Махонина без выражения. Делать это было тем легче, что глаз у Оврагова был один, и его он время от времени прикрывал.

— Выступайте, — сказал майор, — с тем, что есть. Имеется некоторое количество снарядов. Поделимся. Уточняем объем. Поддержку вам обеспечу в порядке реальных и допустимых возможностей, но обещать много не могу: потери несем большие. Предупреждаю заранее о главном. Противник впереди пускает мирняк, — словом «мирняк» называли гражданское мирное население, — вот вчера цыганский табор пригнали. Ими прикроются. А мы вас вперед пустим. Так положено.

— Соедините с Варфоламеевым.

Оврагов открыл глаз, и единственный глаз полковника жег майора.

— Вы не с телефонистом изволите беседовать, полковник… — с начальственной иронией сказал майор. И опять-таки подчеркнул, что вот он-то настоящий майор, и это ого-го какой чин для здешней глухомани, а его собеседник зарвался.

Оврагов сбросил плащ, показав три армейские звезды полковника.

— Ты у меня здесь в подчинении, Махонин. Расстреляю по законам военного времени без трибунала.

Майор Махонин сделался желт, затем до синевы побледнел — под цвет украинской символики.

— Бардак у тебя, Махонин. Подводная лодка в степях Украины, — с презрением проговорил Оврагов. — Фронт не удержал. Людей угробил. Город подставил. Арсенал профукал. Ты шпион или вредитель, Махонин? Или просто баба? Распоряжение слышал? Выполнять.

— Слушаюсь.

Майор ринулся из кабинета, вернулся с телефонистом.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник. Что Варфоламеев сделать может? Это политика уровня министра. Или Верховного.

— Не твоего ума дело, Махонин, что он сделает. Что может, то сделает. На то он и генерал-майор. Бардак у нас. Воюем, как при монголо-татарском иге. Не знаем, какой князь за что отвечает. И в майоры производим таких недоносков, как ты.

— Делаем что возможно, товарищ полковник, — сказал майор Махонин ослабевшим голосом. — Так и воюем.

— Используют нас, как шлюх одноразовых. Соединить с Варфоламеевым немедленно. Ты, Махонин, отправишься на гауптвахту сам или послать за конвоем? В бою мне тряпки не нужны. Если бой проиграем, я тебя лично шлепну. И быстро пришли сюда толкового капитана.

Телефонист кричал в трубку, Варфоламеева искали, доложили, что объезжает блокпосты.

Варфоламеев формально был прикомандирован к 6-й казачьей бригаде, и его часть находилась в десяти километрах от группы Оврагова, но подчинение у воинских частей было разное, и приказы не корректировались. Это вообще была главная проблема украинской войны — нет единого командования и нет единого плана кампании.

— Впрочем, отставить, не звони. — Оврагов сказал телефонисту. — Пошлю вестового. Капитан, — он кивнул прибывшему капитану Савельеву, хмурому, собранному человеку, — на улице меня ждет ординарец. Пригласи его.

Капитан вернулся с ординарцем Оврагова.

— Где тот мальчик, который вился рядом? Пешков фамилия. Он где? Пусть немедленно выезжает, ищет Варфоламеева; тот назовет удобный пункт встречи через сорок минут. На все у мальчика Пешкова четверть часа и машина.

— Сдриснул Пешков еще в Наро-Фоминске, — сказал ординарец. — Пятисотый. Что с него взять.

Пятисотыми называли тех, кто записывался в ополчение, а потом, поняв, что прогулка веселой не будет, уходил с войны, как уходят с неинтересного спектакля. Двухсотых (номер 200 означал убитого) и трехсотых (номер 300 — раненый) было много. Но пятисотых было тоже много.

— Ты видел, как он ушел?

— Убежал. Видел.

— Почему не застрелил? Дезертиров теперь расстреливаем.

— Бежал шибко быстро. Не успел.

— Плохо стреляешь, после боя три дня ареста. Поедешь к Варфоламееву сам.

Ординарец вышел, а капитан Савельев сказал Оврагову:

— Так ведь надо погнать фрицев, товарищ полковник.

Теперь говорили не «хохлы», а «фрицы», потому что на линию огня вышли германские танки «Леопард» и война — так казалось солдатам — стала продолжением войны с гитлеровской коалицией.

— Безусловно, — сказал Оврагов. — Если бегать с фронта перестанем.

Паша Пешков и впрямь убежал.

Человек рассудительный, привыкший взвешивать все «за» и «против» в любой ситуации, Паша Пешков пришел к выводу, что, выбирая между службой путинскому режиму и службой иностранному капиталу, следует предпочесть тихий третий путь. К чему крайности? Служба в рядах уголовников и битва с украинской армией сулила ему смерть, вероятно мучительную. Сотрудничество с иностранными эмиссарами грозило арестом и тюремным сроком в российских застенках. А путинские соколы известно какие — беспощадные и черствые. Его, правда, чуть было не пригласили на роль стукача в карательные органы России. Но шпионаж в пользу правоохранительных органов тоже был чреват неприятностями. Столичная интеллигенция умеет, когда хочет, свести счеты: вычисляет предателей и доносит украинским партизанам. Доносы писали практически все. То и дело всплывали рассказы о путинских наймитах, которых террористы взрывали в машинах и в туалетах. Зайдет внештатный сотрудник ФСБ в туалет помочиться, а в сливном бачке унитаза — динамит. Агент нажмет кнопку слива — и бабах!

Нет, ничто из перечисленного не блазнило Пашу Пешкова, но менее всего — битва за Бахмут.

Обдумав свое положение в тесном кругу товарищей по оружию, Паша пришел к выводу, что из этого тесного круга следует незамедлительно выбраться. Оружие и амуницию он выбросил в снег, бежал резво, но расчетливо: никак нельзя было попасть в расположение Кантемировской дивизии, что под Наро-Фоминском. Поэтому Паша заложил петлю в лишних восемь километров, бежал через снежные поля, но зато, когда появился в черте Москвы — то в этом оборванном тощем человеке никто бы не признал дезертира. Паша напоминал таджикского разнорабочего, ищущего, кому бы предложить свои услуги. Самым рациональным выходом, решил Паша, будет возвращение в квартиру к Наталии Мамоновой.

Что и говорить, расстались не лучшим образом, но во многом он виноват сам. В конце концов, что стоило ему промолчать? Подумаешь, гордость проявил! Не нравится ему, видите ли, что у его сожительницы имеются любовники. Ах, скажите, какой переборчивый! Ну да, Наталия — женщина любвеобильная, такой пышной даме требуется признание, нужны поклонники. Да, можно и приревновать. Однако, если уж быть до конца последовательным, связи Наталии обеспечивали весьма завидный комфорт. Уровень жизни в квартире Наталии был не просто лучше среднеарифметического уровня жизни москвича, нет! То был достойный уровень жизни по европейским меркам. Отведав баланды из котелка и промерзнув в вагонах, начинаешь ценить провансальское розе и мягкий диван.

Следует потерпеть. И мало того: пока Паша брел, утопая в снегу, от Наро-Фоминска до Москвы, он пришел к выводу, что мог бы принимать более активное участие в жизни Наталии. Не только пользоваться плодами ее успехов и побед, но даже и находить для Наталии партнеров. Должен же и он вносить свою лепту в семейный уклад.

Если глядеть на вещи здраво, то во всякой организации — и, возможно, в семье прежде всего — необходимо договорное распределение ролей: есть управляющий и направляющий, есть исполнитель. Доходы делят пополам.

С этими мыслями Паша открыл дверь в заветную квартиру, благо запасной комплект ключей он предусмотрительно изготовил.

В это самое время Микола Мельниченко принимал бой в снежной степи.

Табор цыган, ведомый украинскими военными, был обнаружен российским патрулем, и по ним открыли огонь.

Следовало вывести цыган из-под огня, о капитуляции речь не шла.

— Примем бой, — сказал Жмур. — По открытой степи в атаку не пойдут. Цыгане пусть уходят. Транспорт должен быть скоро.

— Вы уйдете, — сказал Мельниченко, передавая детей Жмуру, — идите быстро. Транспорт скоро подойдет. Успеете. Одни цыгане не дойдут. Идите быстро, — повторил он настойчиво. — Идите как можно быстрее. Я задержу.

Каменное лицо не выражало ничего. Он всегда знал, что придется умереть.

Командир «Харона», как обычно резкий и решительный, сразу принял план отхода. Табор сбился в плотную толпу, пригнувшись, люди уходили в ту сторону, где их мог подобрать украинский транспорт, а Микола Мельниченко остался на линии огня.

— Там встретимся, — сказала Лилиана, взглядом указала на небо.

Она трижды мелко перекрестила Мельниченко.

— Обязательно, — ответил Мельниченко.

— Задай им перцу! — сказал лимонный комиссар Грищенко, всем корпусом уже извернувшись к бегу, — отплати им! За ридну неньку Украину.

— Уноси свои желтые кальсоны, — сказал Мельниченко.

Сейчас он лежал в снегу, отстреливаясь, жалея, что никакого серьезного оружия при нем не было. Пули противника пока миловали, но то, что живым уйти не удастся, Мельниченко понимал. Видимо, в патрульной машине солдат было немного, иначе его бы давно убили перекрестным огнем. Тоже человека четыре, думал Мельниченко. Он перекатывался по снегу, меняя угол стрельбы. То оружие (а ему оставили все оружие, что было при отряде), то количество боеприпасов, которые оставил ему командир, позволяло вести огонь недолго. Надо было создать впечатление, что отстреливается несколько человек. Хорошо бы не пошли в атаку, больше надеяться не на что.

Если бы у Миколы Мельниченко была возможность видеть себя со стороны, если бы у него был иной склад характера, он бы оценил книжную романтику происходившего с ним. Но Мельниченко романтическим героем не был. Он пошел сражаться, чтобы умереть, поскольку жизнь в текущем историческом процессе была невозможна.

Хорошо бы успел транспорт, думал Мельниченко. Сколько времени у них есть? Пока он жив, время есть. Значит, надо прожить подольше. Долго не получится.