В пабе «Смердяков & Co» на Коули-роуд обстановка не изменилась против прежних времен, когда заведение именовалось «Индюк и морковка» — все та же темная стойка, то же жидкое пиво, те же камберлендские сосиски, издалека напоминающие мясные изделия. Паб был перекуплен русским богачом Полкановым, но последний, как истый англофил, не подумал даже притронуться к приметам сугубо британского быта.

Камберлендская сосиска стала еще более камберлендской, если такое возможно, конечно. Миллиардер Полканов изрядно вложился в британский бизнес, и паб на Коули-роуд не был (мягко скажем) единственным его приобретением. Так, бизнесмен и меценат Полканофф построил в Оксфорде внушительное здание — школу менеджмента и бизнеса. Здание поражало радикально авангардными формами. Многим ведомы его инвестиции в отельный бизнес, а что до вкладов в избирательную кампанию тори, то вторить слухам мы не станем — но без тори не протыриться на торжище прогресса. В череде приобретений Полканова уютный паб, названный в честь одиозного персонажа Достоевского, был незаметной, однако элегантной инвестицией — как еще ближе подобраться к английскому сердцу, если не через камберлендскую сосиску? По слухам, присоветовали миллионщику совершить эту сделку светлые умы из окружавшей его интеллектуальной среды «хороших русских». Первоначально задумывались здесь и лекции публициста Зыкова, отряхнувшего прах Московии с ног своих, и выступления гневной Клары Куркулис, но победила в результате обычная властная британская щелочная среда культуры, которая растворяет все.

Новое название паба удивляло прохожих лишь первые несколько дней.

Персонаж романа Достоевского — лакей Смердяков (Smerdiakoff в латинской транскрипции) воспринимался зеваками и посетителями как скабрезный гротескный слуга-пройдоха, наподобие Дживса или Сэма Уэллера. Наглый остряк, держащий за спиной топор, — фигура, если вдуматься, не так уж противоречащая английской традиции. Да, фигура комическая и зловещая — прямо этакий Панч! Появилась и новая вывеска: изогнувшийся в поклоне, лицемерно улыбающийся фамильярный тип одной рукой протягивает кружку пива посетителю — а в другой руке (спрятанной за спиной) слуга держит топор. Ну чем не готический роман? Паб «Смердяков с топором» легко вписался в пеструю Коули-роуд, встал рядом с индийским рестораном, китайской торговлей навынос и украинской харчевней, расцветшей, подобно розе на английской улице. Впрочем, ведь паб и всегда тут стоял — просто назывался иначе. «Смердяков с топором» умудрился остаться классическим британским пабом — и оксфордские профессора даже не заметили перемен. Ибо что такое британская классика, как не равномерное пережевывание всех традиций любых народов.

Верный своим немногочисленным привычкам, профессор политологии Стивен Блекфилд заходил раз в неделю в этот паб — и даже не ради встреч с капелланом Бобслеем или бесед с Теодором Дирксом (гебраист порой присоединялся к Блекфилду), а скорее чтобы наблюдать из темного угла комнаты за привычным английским застольем работяг, слушать колкости парня за стойкой. Англия давно стала иной, но англичане оставались прежними англичанами: задорными неряхами, несгибаемыми бедолагами. Одеты в некрасивую, но прочную одежду, лица серые, но напористые. Вот сидит вдалеке Колин Хей, он играет с друзьями в «свинюшек»: пальцем, желтым от кислоты, подбрасывает резиновую свинку; его собутыльники трепетно следят за полетом: кто ловчее запустит свинку, тот и выиграет пинту пива. Перед Колином три пустых пинты; он счастлив. Игра в «свинок» радует непритязательные умы. Здесь, в «Смердякове с топором», все непритязательно, но надежно. Fish and chips — пища не для взыскательного нёба, но девушка, которая брякает на твой засаленный стол тарелку, подмигивает тебе, спрашивает, как ты живешь, и этот ритуал успокаивает. Блекфилд показывает девушке большой палец и говорит, что жизнь, как всегда, превосходна, сдобренная алкоголем и румяными официантками.

Правда, пива и джина не заказывал; в пабе профессор проверял сочинения своих студентов: здесь было не так одиноко, как в кабинете колледжа. Аккуратно листал сочинения. Особенно печалил текст воспитанника из Албании, которого профессор готовил на докторскую степень. Два года назад Блекфилд заронил в ум аспиранта идею демократической революции в Албании, молодой человек из богатой албанской семьи возбудился, основал партию реформаторов. Стивен Блекфилд упорно внедрял в аспиранта идеи либеральной демократии, а теперь читал вариации по поводу своих советов. «Почему я не объяснил ему, что между либерализмом Монтескье и Бентама — пропасть?»

Стивен Блекфилд, сдержанный в эмоциях, терпеливый человек, работу выполнял скрупулезно: отчеркивал невнятно сформулированные параграфы, снабжал ссылками на необходимые к прочтению источники. И понимал, что аспирант никогда ничего из этого списка не прочтет. А если вдруг прочтет, у него не останется времени на революцию.

Он вспомнил давнюю беседу с британским министром, выпускником Оксфорда, который посетовал, что на чтение не остается времени. «Кто же пишет ваши доклады?» — «Я придирчиво слежу за референтами». — «А им кто пишет?». Оторвавшись от безумной бумаги албанца, профессор поднял голову, чтобы лишний раз оглядеть паб.

В самом дальнем конце паба давно и прочно обосновалась Клара Куркулис: теперь здесь был ее штаб по торговле акварелями в поддержку украинской борьбы. Часть своего таланта дама отдавала венецианской сцене, часть — сцене берлинской; но и Оксфорд был охвачен. Однако сегодня Куркулис не присутствовала в заведении, и это Блекфилда обрадовало.

В пабе появился непривычный для такого заведения посетитель, впрочем, кроме Блекфилда, его никто и не знал — а если узнали бы, не выказали почтения: завсегдатаи пабов — люди равнодушные к чинам. Зашел в паб мастер Камберленд-колледжа — сэр Джошуа Черч, адмирал королевского флота.

— Что порекомендуете из местной кухни?

Черч развалился на нечистой деревянной скамье паба, нисколько не опасаясь за свои дорогие брюки. То была привлекательная черта флотоводца: он безразлично относился к пятнам на своей одежде, зная, что прислуга отстирает любые.

— Ничего не рекомендую, — честно сказал Блекфилд. — У нас в колледже лучше кормят.

— Не будем, друг мой Блекфилд! Не будем снобами! — и к бармену: — Слушай, у тебя какое пиво лучшее?

— Помои не держу.

— Неси на свой вкус! Англичанин земляка не подведет! Верно говорю?

Перед адмиралом поставили пинту мутного напитка с запахом конской мочи.

— Добрая старушка Англия, — сказал адмирал. — Ведь сегодня коронация, Блекфилд. Чарльз станет Карлом Третьим.

— Несчастливое имя для трона.

— Англия на подъеме!

Стивен Блекфилд, худой и спокойный человек с обветренным лицом, на котором при ярком свете видны были веснушки (но сейчас он сидел в тени), улыбнулся углами глаз. Он уже давно не улыбался и не смеялся; только движение глаз — то была особая печальная улыбка, направленная внутрь самого себя; он словно говорил: вот и еще одну ерунду я услышал сегодня. Поскольку все теперь для Блекфилда было уже неважно, не столь важны были и бравурные репризы адмирала. На подъеме Англия, ну, значит, на подъеме.

— Вы ведь со мной едете в Берлин? — осведомился адмирал, сделал изрядный глоток и, проглотив жидкость, выпучил глаза. Напиток был не из погребов Камберленда.

— Нет, — сказал Блекфилд.

— Как же так? Вы нужны университету, колледжу и миру!

— Жене нужен, — коротко сказал Блекфилд.

— Стивен, вы не понимаете! Мы сейчас формируем новое кризисное правительство России.

— Джошуа, вы справитесь, — и опять улыбнулись глаза на сухом обветренном лице.

— Блекфилд, — торжественно сказал адмирал, — это будет, как выражался американский писатель, «момент истины», мы поговорим о правде в политике.

— После Ирака, — медленно сказал Блекфилд, мучительно подбирая слова, — никакой «правды» в политике не существует. Это не термин политического дискурса. Но в риторике последних пятидесяти лет «правда» присутствовала.

— Как вы нам нужны в Берлине, Блекфилд! С вашим умеренным и достойным скепсисом англичанина. Главное, что вы критикуете, но всегда остаетесь на правильной стороне. А суметь разумно покритиковать — ой, как надо! Никто же не говорит, что мы святые… Да, признаю… Ирак… Сам, знаете ли, бывал… Не все чисто… Но вы же не станете отрицать ценности британского королевства и наших свобод?

— Не стану, — сказал Блекфилд. Сегодня его жене стало хуже, и врач сказал такое, что рядом с этим проблемы Ирака и Украины казались ему пустыми. Себя он чувствовал старым. Мысль о том, что жены скоро не станет, не «жгла» его, не «страшила» будущим одиночеством, не наполняла трагизмом — это сознание попросту отменяло жизнь собственную. — Я никуда не поеду. Я исследователь, а не практик. Практика меня часто смущает.

Адмирал решил не заметить последнего слова.

— Мы изначально планировали пригласить на конференцию нашего остроумного Бруно Пировалли. Он специализируется на теориях тоталитарных обществ. Но Бруно в отъезде. Он в эпицентре событий… Он…

И в этот момент в паб «Смердяков с топором» вошел сияющий Бруно Пировалли. Выглядел итальянский профессор как человек, прошедший ад, но, если припомнить аналогичные случаи, соотечественник Бруно тоже прошел ад и, однако, благополучно вернулся к живым. Улыбка облегчения и счастья играла на устах профессора Камберленда, вырвавшегося из озера Коцит.

— Вот так сюрприз! — адмирал встал, чтобы сердечно обнять путешественника. Так и Ливингстона не встречали. — Несмотря ни на что, герой вернулся. Живой, и вовремя. Прежде всего — выпей, Бруно. Пусть тебя взбодрит напиток старушки Англии.

Джошуа Черч щедрой рукой отдал Пировалли свое пиво. Все же, думал Черч, этот итальянский наперсточник намного уместнее Блекфилда. Бруно Пировалли обладал незаменимым свойством: все, что он говорил, всегда соответствовало тому, что от него желали слышать, было прогрессивно, добродетельно и одновременно весело.

Сейчас итальянский ученый с живостью и остроумием принялся излагать подробности путешествия в Московию, долгий путь на поезде, приключения с цыганами, изнурительные стоянки поезда в снегах, кислую капусту с вареной картошкой, а потом, вдоволь настращав адмирала обычаями дикарей, Бруно перешел к описанию жиреющей и пирующей Москвы.

Но чем красочнее путешественник описывал свой «анабасис», чем громче хохотал адмирал Черч, тем более раздражал рассказчик Блекфилда.

Стивен Блекфилд знал Россию хорошо, неоднократно бывал и в коммунистической, и в олигархической, был и советником английского правительства времен так называемой перестройки, и собеседником Джеффри Сакса, американского экономиста, внедрявшего русскую приватизацию. И Стивен Блекфилд знал в деталях и как приватизировали «Норильский никель», как забирали под верных людей «Ачинский комбинат», как банкротили завод «Автоваз». Блекфилд был лейбористом, Уинстон Черчилль не был его героем, что нетипично для англичанина; монархию он именовал «мыльной оперой», впрочем, советский коммунизм любил еще меньше. Блекфилд был классическим британским стоиком, из тех, кого так любил Карлейль (которого недолюбливал сам Блекфилд за его «ницшеанство»). Пожалуй, это был Бернард Шоу времен написания «Тележки из-под яблок» и Уильям Моррис времен «Дороги в никуда» в одном лице — худом и обветренном. Десятилетия в Оксфорде сделали Блекфилда молчаливым и закрытым человеком, а семейное горе только усугубило это качество. Он боролся, но по-своему, как это делают английские герои, не разжимая губ и без декламаций. Так герои борются уже четыреста лет, не сдвигаясь ни на шаг. Их успели прославить Карлейль, Оуэн и Рассел, и это ничему не помогло: свинки так же порхают в темных пабах, а пиво столь же отвратительное. Успехов в равенстве не добились. Зато преуспели в строительстве капитала.

О, тут мы как раз проявили оригинальное мышление. Подняв производительность труда неистовым христианским прагматизмом, англо-саксонский мир на этом не остановился. Что неплохо, как казалось: «моральное гражданское общество» стало инструментом для вскрытия рынков государств, не защищенных внутренним протекционизмом, назвав процесс вскрытия чужих рынков внедрением демократии. Труд, инициированный христианским прагматизмом, позволял обгонять социалистическую экономику в три раза, но процесс вскрытия чужих рынков увеличил дистанцию уже в восемь раз. Что такое «открытое общество»? Это чужое общество, вскрытое, как устрица. Общества вскрывали, как устрицы, одно за другим, и подавали открытые общества к столу корпораций. Логично, что, вскрывая чужие рынки своей идеологической схемой, христианский прагматизм мутировал в имманентный христианской идеологии колониализм. Труд (доказательная база христианского прагматизма) переместился на Восток: вооружать устричным ножом «демократии» Россию или Китай никто бы не стал. «Демократия открытого общества» — ноу-хау нового колониализма. Украина и частично Россия стали полигоном метода. Но вечно так продолжаться не может.

Блекфилд стал собирать студенческие сочинения со стола, складывал бумаги в портфель.

Рано или поздно они должны были добраться до собственной раковины. И вот добрались, вскрыли собственную раковину. Социальный договор в Британии, Франции, Германии расшатан. Наловчились открывать устрицы.

Стопка сочинений была упакована. Последней профессор положил в портфель бумагу богатого албанского реформатора.

С Украиной обошлись жестоко. Вместо борьбы за личный суверенитет человека — а мы же либералы! это ведь только я социалист! — организована борьба за государственный суверенитет. Хорошо, если это приведет к личной свободе, а не будет защищать интересы группы, создавшей регулируемую бедность как основу патернализма.

Профессор застегнул старый портфель.

Он стал рыться в карманах, отыскивая монеты — чтобы расплатиться за рыбу.

Стивен Блекфилд был истым англичанином, ни в малой степени не был политическим активистом. Но как политолог приучил себя мыслить систематически.

Будь я не академистом, но активистом, я бы сказал… Но мне придется уйти в историю Речи Посполитой, Москвы, Запорожья — и я никогда не дойду до простых слов.

Стивен Блекфилд, который знал российскую политику и политиков, понимал, что никаких «русских патриотов» наверху в России давно нет. Не существует патриотической власти, обуянной русской идеей. Эту страшилку с русскими «патриотами» придумали для западного обывателя; наверху в России уютно расположились финансовые группировки, аффилированные с Лондоном, которые спят и видят, чтобы вернуться на рынки Лондона и в свои поместья в Дорсете. «О, мы играли наверняка».

Бруно Пировалли тем временем объяснял — с юмористическими подробностями, — как его вместе с Алистером Балтимором буквально эвакуировал на персональном самолете благородный богач Полканофф. Миллионщик и меценат ищет дружбы с Англией, он перевел миллиард в армию Украины, он практически порвал с путинским режимом, вот и спас, кстати, двух британцев из снежного ада. Бруно Пировалли описал и заметенный пургой аэропорт, и замерзших пилотов (оказалось, что частный самолет Полканова вечно стоит наготове, а в гостинице «Метрополь» всегда проживают два британских пилота — и раз в две недели их сменяет другая британская команда). Итальянский рассказчик, подражая ужимкам московских пограничников, поведал, как вояки растерялись, видя, что добыча буквально ускользнула сквозь пальцы. Все, что говорил Пировалли, было верно, он точно передавал выражение осоловевших русских лиц, детально описывал пиры интеллигенции, и лишь тот, кто однажды видел и знал Россию, понимал, что все совсем не так, что пропущено то главное, что соединяет обе эти субстанции — народ и ее идеологов — в одно, в то странное, что нельзя назвать патриотизмом. Блекфилд слушал итальянца, выжидая паузу, чтобы встать и попрощаться.

— Да ты совсем не смеешься! — разочарованно присвистнул Пировалли. — А я думал тебя развеселить!

— Веселить умеешь, — сказал Блекфилд своим ровным, лишенным энтузиазма голосом, — и заражаешь весельем других. Некоторым — отношу себя к их числу — совсем не смешно. Мир в беде, смеяться совсем не над чем.

Стивен Блекфилд встал, аккуратно отсчитал семь фунтов за порцию рыбы с картошкой. Пива он не заказывал. Добавил сверху фунт чаевых — выложил монеты поверх чека, принесенного официантом.

— Он стал нелюдим, — сказал Пировалли адмиралу. — У Стивена личные проблемы.

Сэр Джошуа Черч отмахнулся: к чему эмоции? Адмирал принялся излагать суть новой командировки: завтра они с Бруно вылетали в Берлин на неформальную, но судьбоносную конференцию в отель «Адлон» — там будут решительно все. Ну, вот коронацию видишь? А в «Адлоне» еще больше народа соберется.

На большом плазменном экране, установленном Полкановым в пабе (единственное новшество, которое разрешил себе русский миллионщик), показывали буйную вечеринку королевской семьи: afterparty, завершившее коронацию. Семидесятипятилетняя супруга новоиспеченного Карла Третьего, королева-консорт, седая Камилла, облаченная в оранжевый брючный костюм, буйно отплясывала, широко расставляя ноги и тряся плечами. Коронация удалась.

— Поверь мне, Бруно, в Берлине будет не хуже. Немцы бал организовать умеют. Спляшут еще не так! Пакуй свой дорожный несессер!

Завтрашним днем камберлендские мудрецы уже были в Берлине.

В самолете адмирал просвещал своего итальянского друга касательно отеля «Адлон», берлинской жемчужины светской и политической жизни. Построенный в эпоху art-nouveau, отель успел принять не только всех великих актеров, но стал служить приемной при Бундестаге, местом, где обкатывали свои будущие договоренности Гувер, Франклин, Гинденбург и прочие вершители судеб века. Всего лишь десять лет назад канцлер Ангела Меркель поселила в этом отеле русского олигарха Ходорковского, вырванного ей из лап кремлевского тирана. По слухам (хотя сэр Джошуа Черч не пользовался непроверенными слухами), первым посетителем олигарха Ходорковского в отеле «Адлон» была сама фрау канцлерин, а вторым — украинский олигарх Ахметов.

— Следишь, Бруно? Понимаешь?

Итальянский профессор кивал, ему нравилось участвовать в великой истории.

Помимо прочего, «Адлон» славился устрицами.

— Как — устрицами? — восхищенно изумился итальянский гурман от демократии. — Берлин ведь не на море.

Адмирал благосклонно объяснил спутнику, что и Мадрид стоит не на море, но лучших морепродуктов в Испании не сыскать: город называют «крупнейший порт Испании»; а уж Берлин! В Берлине ты найдешь что угодно! Берлин! Да знаешь ли ты, Бруно, что Германия вернула себе великую миссию форпоста Запада перед славянской ордой? Вся надежда на Берлин!

— Берлин, дорогой мой Бруно, обязан был сыграть свою роль на великой шахматной доске, и я рад, что немцы это наконец осознали.

«Могущество России может быть подорвано только отделением от нее Украины… необходимо не только оторвать, но и противопоставить Малороссию России. Для этого нужно лишь найти и взрастить предателей среди элиты и с их помощью изменить самосознание одной части великого народа до такой степени, что он будет ненавидеть всё русское, ненавидеть свой род, не осознавая этого. Всё остальное — дело времени». Это сказал когда-то великий пруссак Бисмарк; адмирал Черч данной цитаты не знал, но интуитивно преклонялся перед здравой немецкой политикой; да, в первый месяц войны колебались — но сейчас, бок о бок с Англией, гвоздят русских. И то, что встреча проходит в «Адлоне», — символично.

Здесь, в «Адлоне», Риббентроп встречал британских и английских гостей. Здесь, в «Адлоне», в 1939 году отмечали пятидесятилетие Гитлера, здесь, в «Адлоне», Риббентроп заручился согласием Японии поддержать Стальной пакт. А не желаете ли полюбоваться фотографией Есенина и Айседоры Дункан на фоне парадных дверей «Адлона»? О, то был славный отель, с героической историей.

Такси довезло ученых воронов до помпезного входа — аккурат напротив Бранденбургских ворот.

Гигантский, немного мрачный зал отеля; массивная египетская колоннада, золотые брызги фонтана, изготовленного в форме индийского слона; худые от постоянного бега официанты разносят шампанское; гости угощаются, знакомятся, сулят смерть тирании Русской империи. Здесь представлены германские политики и финансисты с обязательной приставкой «фон» к фамилии — вам показалось, что аристократия Германии исчезла, но вы неправы. Здесь парижские маркизы, немолодые и прелестные: у каждой из них имеется свой славянский любимец-оппозиционер. Не обязателен альковный интерес, это так по-парижски: подержать дряблой морщинистой рукой руку славянского оппозиционера, оценить и приютить праведного варвара. Здесь брюссельские бюрократы, они уже понимают, что к Объединенной Европе возврата нет, но, пока есть возможность, будут выжимать последние капли из мертвого тела. Здесь представители НАТО, практически уже сделавшего Германию передовым отрядом в новой войне: в Германию возвращены военные базы, некогда выведенные оттуда. Вы легко отличите ястребов по розовым и наивно-простодушным лицам: видите, как доверчиво они тянутся к шампанскому? Здесь оскорбленные украинские политики и миллионеры; большинство из них много лет не были на Украине, но они всей душой со сражающимся народом.

Здесь упоительный киевский куратор искусств Грищенко в своих неизменных лимонных панталонах в обтяжку и с черным страусовым веером. Грищенко на время покинул пост боевого комиссара батальона «Харон», его подобрал транспорт в снежной степи, и он успел, оставив табор и командира, прилететь в Берлин. Что делать, часто приходится вылетать в Европу на мероприятия планетарного значения. Сейчас он и прохаживался по буфету «Адлона», поглощая шампанское и закусывая тарталетками с икрой.

— В конце концов, — вещал Грищенко сметанным баритоном, — пусть варвары нам возражают! Где наши оппоненты из Кремля? Извольте, послушаем. Мы глобальная элита, мы дебаты ведем открыто. Мы, борцы за открытое общество, не прячем намерений от врагов. Пусть-ка варвар примет участие в прениях.

И сонм русских просвещенных индивидов приветствует этот вызов.

— Да! Где эти трусливые кремлевские сатрапы? Пусть-ка пожалуют!

Герои мероприятия — беглые российские олигархи и администраторы высшего звена. Только беглых вице-премьеров российского правительства адмирал Джошуа Черч насчитал аж восемь экземпляров. И каждый из них — миллиардер. Каждый был кормчим своего народа во время построения «открытого общества», каждый из них помогал вскрыть устричную раковину России. И каждый уехал, увозя с собой миллиарды. Вот бывший премьер-министр России, вот бывший министр иностранных дел (которого называли «мистер Да», поскольку он соглашался с любым требованием соседей), вот беглый глава нефтяной компании — он в розыске за заказные убийства конкурентов; вот беглый президент банка, он вывез миллиарды, но находится под политической защитой Британии. Это лучшие люди России, то, что человечество решило сохранить от варварской цивилизации. Из них и будет формироваться новое правительство Свободы.

А вот и их окружение — те верные, без которых не распустится цветок новой партии.

Зал постепенно заполнялся «предателями Родины». Так их называла российская пропаганда. Как странно и страшно произносить эти слова — дело в том, что если клеймишь плохую, злую Родину, то приклеенный ярлык «иноагента» — это медаль, тогда «предатель» — это звучит гордо! Автоматически вы попадаете в компанию Ремарка и Фейхтвангера, Эйнштейна и Швейцера! С некоторых пор термин «предатель Родины» стал не ругательным, но комплиментарным, эти люди чувствовали себя «антифашистами».

Они не служили никому, просто их нравственное чувство совпало с потребностью новых работодателей. Среди них были по-настоящему смелые и добрые и талантливые люди, уставшие от российской казармы. Российская пропаганда называла беглецов «полицаями», власовцами и капо — это было неверно. Прежний капо переживал оригинальные чувства: он искренне ненавидел советскую власть, которую предал, и воевал против собственного народа, но героики в его поведении не было. Современный эмигрант никого не предавал, он вжился в роль борца с подлой Родиной, исполняет на сцене роль человека, вынужденного порвать со своим народом — он играет Генриха Белля, Томаса Манна. Это тяжелое испытание, но назвать предателем того, кто искренне не принимает агрессию, нельзя. То были герои дня, они не прятались, они рисковали, они говорили во весь голос.

Здесь Клара Куркулис — вот почему она отсутствует в оксфордском пабе. Клара умна, широко образованна, то, что она посвятила себя борьбе, вызывает уважение. Ирония в отношении Клары неуместна и дурна — ее ведет нравственное, выстраданное чувство стыда за былую Родину.

Здесь уважаемый Семен Супов, сын миллиардера Супова. Других достоинств у молодого человека пятидесяти лет нет, но держится достойно, и рядовые оппозиционеры смотрят на него с почтением. Иной на его месте просто пользовался деньгами, но этот человек отдавал деньги борьбе.

Здесь вездесущий веган-сатанист Владик Цепеш, он редактор журнала «Дантес» и представитель «Радио Свободы». Цепеш носил маску «сатаниста» сознательно — эпатируя казарменную мораль России; на деле это был серьезный журналист, глубокий и внимательный, эрудированный человек.

Здесь писатель Михаил Изидов; долгое время красавец Изидов возглавлял российский журнал «Вог», освещал дефиле мод: сейчас Изидов из личных средств оплатил ракету, на которой велел написать «Не все так однозначно» и запустить ее к москалям. Но назвать Изидова предателем нельзя — он не скрывал своих убеждений.

Вот оппозиционер Зыков: он вальяжен, он громогласен. Вокруг Зыкова кружат поклонницы. Зыков талантлив, и он не прячется, напротив, говорит во весь голос. Не стоит осуждать его за желание нравиться дамам, он заслужил внимание своим даром.

Как свести к одному определению гостей «Адлона», и надо ли? Многих из них вело глубоко нравственное чувство — ненависть к войне и сочувствие жертвам войны. Этих людей (как и их оппонентов из противоположного лагеря) вела страсть к правде, но на войне правда бывает только односторонняя, и она используется в целях, не всегда учтенных правдивым человеком.

Многие из гостей говорят только по-русски, но так даже удобнее желать поражения России — на доступном ей языке. Берлин — как это уже случилось с серым прусским городом ровно сто лет назад — снова стал почти русским городом. Как и в двадцатые годы двадцатого века, в Берлин ринулась оппозиция русского правительства — прочь от сатрапии к свободе. В 1920 году беглых интеллектуалов-демократов не смущало, что они вступили в город свободы и социал-демократии, перешагивая трупы Либкнехта и Люксембург, тела расстрелянной Берлинской коммуны и Бременской республики. Ведь это должна была быть первая мысль: мы приехали в город расстрелянной коммуны. Но нет, никто из уехавших ни словом не обмолвился о Тельмане или о «кровавой собаке Носке». Впрочем, беглецам от русской революции было некогда анализировать происходящее в той стране, куда они бежали: кафе «Прагердиле» и его завсегдатай Эренбург; Андрей Белый, танцующий фокстрот; кумиры словесности Ходасевич, Цветаева, Пастернак, Набоков — они заметили безногих инвалидов войны, обожженный лик Пруссии, но никто не обмолвился о растоптанной коммуне. У них была своя, сильнейшая мука: романтики бежали с альбомами фамильных фотографий, уносили второпях связки любовных писем — могло ли у них достать времени, чтобы заинтересоваться судьбой «спартаковцев»? Сравнимо ли это было по значению с перемещением издательства «Геликон» из России в Пруссию? Они именовали район Шарлоттенбург Шарлоттенградом и пересадили в залитый кровью Берлин свое обиженное российское art-nouveau. Разумеется, беженцам от революции, оскорбленным коммунизмом, дела не было до Либкнехта и Люксембург (как не было и сегодня: в свободной Украине ломали памятники этим «героям» Берлина), но свободные художники не могли не знать, что та Веймарская республика, которая их принимает, только что расстреляла рабочих?

Впрочем, для чего ворошить старые альбомы эмиграции. Сегодняшняя эмиграция — на порядок интереснее. Нет-нет, не «мачеха российских городов» (вековой давности выражение поэта Ходасевича), сегодня Берлин был удобной гаванью, которую история приготовила для распадающегося славянского мира: то была пиратская Тортуга Восточной Европы, удобный склад награбленного перед перемещением в большой мир капитала. Здесь беглецов оценивали, проверяли на пригодность для борьбы с бывшей Родиной. Берлин, как и век назад, сделался бастионом, воздвигнутым на пути славянского варварства, и стал культурной альтернативой Русской империи.

И долго ли сможет сопротивляться этот колосс на глиняных ногах? Скоро начнется контрнаступление, и силы добра прорвут южный фронт, разорвут российские войска. Хребет русской армии сломан!

— Вся армия разворована, — говорили оппозиционеры-олигархи, перечислявшие сейчас свои средства на Украину, чтобы условный Запад простил их происхождение. — Это еще удивительно, как сумели собрать по сусекам немного снарядов, ведь все раскрадено, — о воровстве из бюджета они знали доподлинно, потому что сами крали. Бывший министр обороны России сократил вдесятеро производство оружия и даже отменил кирзовые сапоги с портянками, чтобы экономить на обуви. Уже пятнадцать лет солдат вместо сапог обували в ботинки из дерматина, и теперь глупым «мобикам» (так в «Адлоне» называли мобилизованных русских) ампутировали гангренные ноги.

Как ей сопротивляться — подлой, глупой, варварской стране?

Адмирал Джошуа Черч любезно представлял Бруно Пировалли гостям, многих знал лично, с некоторыми был знаком по натовским брифингам, а иные узнавали адмирала сами и подходили приветствовать. Собрание кипело, спикеры сменяли друг друга, распределяли кресла будущего правительства.

— А знаете, Бруно, кого я пригласил сюда, в «Адлон»? — адмирал хлопнул итальянского борца с тоталитаризмом по плечу. — Вы, уверен, удивитесь! Помните выпускника нашего Камберленд-колледжа, Прокрустова? Наш гость на high table. Прокрустов стал в России депутатом Госдумы, карьеру делает мошенник. Конечно, он наш, камберлендский… Вот и подумал — и меня поддержали! — пусть от России выступит кто-нибудь! Мы вправе не давать им голоса вообще.

И адмирал Черч шутливо и даже благосклонно помахал платочком единственному гостю из страны-агрессора, которого пригласили на встречу.

Некогда ученый ворон Оксфорда, а ныне депутат преступной российской Госдумы, Прокрустов был бледен, щеки ввалились. Он чувствовал себя загнанным и беспомощным — будь в этом хоть какая-то перспектива, он, пожалуй, мог бы и присоединиться к большому обществу, что куражилось над ним сегодня. Но это было уже недосягаемой мечтой. Он исключен навеки, сегодня он исполнял свой долг перед пославшим его государством, и холод неизбежного поражения сжимал его сердце.

— Риторика ваша, — говорил Прокрустов, — строится на предположении, будто Россия желает расширить территории вплоть до пределов, очерченных Екатериной Великой. Возникло определение «империя» применительно к сегодняшней России. Вы утверждаете, что если НАТО позволит России отстоять Крым и Донбасс, то этим аппетиты «империи» не ограничатся. Следом империя завоюет Литву, Латвию, Эстонию. Зачем России эти страны, где нет никакой промышленности? Зачем завоевывать Европу, которая вывела все производство в третьи страны? В музеи Прадо и Лувр гораздо приятнее съездить на два дня… — и прочее говорил в том же духе.

Грищенко смеялся в лицо российскому дипломату и говорил:

— Полный вывод войск и потом трибунал! И полная отмена русской культуры!

Бледное лицо Прокрустова вздрагивало, он старался не смотреть на горделивого Грищенко. Тонкий нос Прокрустова покрылся потом, он тем не менее продолжал говорить так, как должен был сказать.

— НАТО вправе считать, что Россия не остановится на Восточной Украине и станет завоевывать все больше территорий. Но и Россия вправе считать, что НАТО, нарушившее обещание не расширяться на Восток, не остановится на Украине, а обратит экспансию на Россию. И с большим резоном, согласитесь: Гитлер говорил, что Россия будет для Германии тем же, чем была Индия для Британии. Доказать бессмысленность завоевания Европы несложно: там нет ресурсов. Доказать необоснованность опасений России не удастся: Россия — богатейшая земля, и ее ресурсы жизненно необходимы Западу, — так их подучили говорить, служилых псов Кремля.

— Вот типичный пример кремлевского нарратива! Не будем, однако, забывать, кто начал войну! Позор насильнику! — грозный Грищенко поднял бурю оваций в «Адлоне».

— Насильник напал разом на пятьдесят государств, — сказал Прокрустов. Он был болен; вдруг ощутил слабость во всем теле, его бил озноб. — Отважный, однако, попался насильник. Возможно, господа, вы уже знакомы с последним выступлением уважаемого Джеффри Сакса, того легендарного американца, который был советником Ельцина и одним из вдохновителей приватизации России. Первоначальный план был — сразу растащить страну на части. И Джеффри Сакс рассказывает, как начиная с две тысячи седьмого года Америка дотирует антироссийские настроения, как проплачивает антиконституционный Майдан. Джеффри Сакс — не я, заметьте, и не Кремль — сообщает, что данная война есть целиком и полностью результат провокации Америки.

Российский чиновник говорил то, что требовалось сказать согласно протоколу, принятому в российском Министерстве иностранных дел, в той фракции парламента (российской Думе), где он состоял. Это была по всем канонам срежиссированная Кремлем речь. Но она разбивалась одним простым аргументом:

— Это вы напали! Это же вы напали! Вы — агрессоры! О чем теперь рассуждать?!

И каждое лицо в зале ресторана «Адлон» кричало ему это, и Прокрустову нечего было возразить. Масштаб происходящего уже давно не соответствовал Донецку и Крыму — делили планету. Но указать на эту очевидную всем вещь Прокрустов не мог, это находилось вне обсуждения. Он должен был отстаивать правоту агрессора, и на него смотрели восемь вице-премьеров, убежавших с миллиардами, и генералы НАТО. На их стороне было международное право, и это право оспорить нельзя, и Прокрустов знал это.

— Вы знаете, что сказал украинский министр Подоляк, — рокотал грозный Грищенко. — Вот его слова! «Украина имеет право на уничтожение всего, что находится в Крыму, в Донбассе и на Запорожье. И это право на уничтожение скреплено международным правом».

И зал аплодировал.

Прокрустов сошел с трибуны психически нездоровым человеком, развалиной, а оппозиционер Зыков его осмеял:

— Что же вы, чиновник по особым поручениям, не пичкали нас Достоевским? Даже главного империалиста России не цитировали? Не удосужились прочесть?

И маркизы смеялись, и генералы чокались шампанским.

— А ведь надо было привести цитатку из классика! «Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!» — вот как Федор Михайлович умел! Нет, не те теперь империалисты! Уже выдохлись!

И зал смеялся.

Собрание прошло прекрасно, новые министерские портфели поделили, наметили разделение России на двадцать одну провинцию с губернаторами.

— Согласитесь, Бруно, — сказал адмирал, — в немецких балах нечто есть. Вкусом немцы, конечно, не отличаются. Мне по душе суровая простота и величие нашей старушки Британии. Здесь немного слишком барочно, чересчур бравурно… Но рад, что они взялись за дело серьезно.

Бруно Пировалли со своей стороны поддержал это соображение.

— Ценности демократии, — сказал Бруно, — потребовали от цивилизации объединить усилия.

— Послушайте, Бруно, — заметил адмирал, размякнув от хорошего шампанского и устриц, — вы блестяще описали ваши российские каникулы. Но ни словом не обмолвились о нашей прекрасной Сибирской королеве. Признаюсь, мне не хватает этой главы в русском рассказе.

— Ах, вы про Жанну? — Бруно Пировалли против обыкновения не сыскал подходящей остроты. — С нашей Сибирской королевой случилась метаморфоза. Во-первых, она действительно вообразила себя француженкой и носительницей республиканского духа. Во-вторых, она уехала с санитарным эшелоном в Донецк.

— Что?

— Поступила на курсы медсестер и уехала в Донецк.

За то время, пока шло собрание, никто не обнаружил тела Миколы Мельниченко. Табор сумел дойти до места, где людей подобрал транспорт, Микола был застрелен, бойцы отряда Оврагова не тронули его тела. Снег запорошил убитого, его каменное лицо, обращенное к небу, затвердело окончательно и было покрыто снежной порошей.