Решили ехать с пересадками до Воронежа.

Можно купить билет на прямой поезд, если предъявить кассиру паспорт. Но иностранцы, двигающиеся навстречу фронту, вызывают подозрение. Документы польской монашенки — подделка; теперь Рихтер это знал.

— Чем ближе к фронту, тем внимательней смотрят. Прямым поездом не поедем, — сказал он фальшивой монашке. — Ищут террористов, тебя арестуют. И меня спросят: что англичанин забыл в тамбовских лесах?

Теперь, когда Рите не надо было изображать монахиню, ее пластика изменилась. Проститутка презрительно пожала плечами.

— Боишься?

— На пригородных электричках поедем.

Чтобы взять билет на электричку, паспорт предъявлять не надо. Кристоф согласился: так надежней.

Соседка Прыщова подсказала маршрут. Рихтер не стал рассказывать соседке, куда отправляется, только спросил, как добраться до Воронежа, чтобы вышло подешевле.

— Тебе зачем в Воронеж? — спросила любопытная старуха. В квартиру не пустила, разговаривала через узкую щель, приоткрыв дверь.

Рихтер промолчал.

— Что молчишь? — спросила старуха.

Русские люди не знают, что делать, если собеседник не отвечает на вопрос. В Англии можно вопрос игнорировать, в России принято отвечать: у русских людей не должно быть секретов. Марк Рихтер не ответил, и Прыщова растерялась от его молчания.

— Экономишь, значит? Денег жалко?

— Мне проще с пересадкой.

— Это верно. Денежки целее будут. Ну, двигай тогда на Павелецкий вокзал. С Казанского — прямой поезд идет. А с Павелецкого — перебежками.

Старуха отнеслась с пониманием. Вся Россия живет именно так — короткими перебежками от окопа к окопу. Комната в блочном бараке, случайная работа, семья, больница, тюрьма, окоп на передовой — но все это временно, нигде нельзя засиживаться, завтра будет другой окоп, ничего постоянного в России не бывает. Глупо обзаводиться большим домом — перебежки и пересадки надежнее.

— Ребеночка, значит, сплавил, а сам в Воронеж? В лесу решил отсидеться. Ну, что я тебе скажу. Главное, не воруй, чужого не бери. А если тебе лучше в Воронеже, так я не осуждаю.

— Спасибо, — сказал Рихтер.

— Езжай через Грязи. Хорошее, говорят, место. Может, там объякоришься. Сама в Грязях не была, но племянник Светланы из шестого дома, он там, в Грязях, жил. А теперь в Таганрог подался. Пишет, что в Грязях было хорошо. До войны везде было хорошо. Тихо.

— Надо в Воронеж, — сказал Рихтер.

И они поехали с пересадками с поезда на поезд, короткими перегонами. Рихтер вычертил маршрут: до Троекурово, потом пересадка на четырехвагонный поезд до Мичуринска, потом уже Грязи. После станции Грязи следующая пересадка будет на станции Графское.

Название рассмешило Рихтера.

— Вот Россия, — сказал он Кристофу. — Из грязи в князи. И обратно.

Кристоф эту пословицу не знал, юмора не оценил.

— От Воронежа будет проще, — сказал Рихтер. — Там настоящая Россия, люди помогают друг другу. Попутку найдем.

Прибыли на Павелецкий вокзал, в пригородной кассе документов не спрашивали, предъявлять не пришлось.

Марк Рихтер оставил английское пальто в квартире; нашел в шкафу старую военную куртку отца. Одежду в России не выбрасывают; куртку летчика берегли — мать просто поменяла подкладку, пришила теплую подстежку из войлока и воротник из цигейки — получилось некрасиво, но практично. Отец носил куртку редко, должно быть, она напоминала о войне; зато Марк, когда ему было семнадцать лет, щеголял в ней перед однокурсницами; правда, тогда куртка летчика была широка ему в плечах. Сейчас пришлась впору.

— Знаешь, сколько лет куртке, Кристоф? — спросил Рихтер. — Я носил эту куртку лет сорок назад. А мой отец в этой куртке в бомбардировщике сидел.

— Что твой отец делал в бомбардировщике? — подозрительно спросил Кристоф.

— Как — что делал? Бомбил Берлин, разумеется.

Настроение у Кристофа испортилось; немцу не понравилось, что отец Марка Рихтера бомбил Берлин.

— А твой отец разве не воевал? — спросил Рихтер. — Френч у тебя военный. Думал, по наследству.

— В Берлине мода такая, — мрачно сказал Кристоф. — Одежду шьют на военный манер.

И в этом анархист был прав: берлинские модники уже лет двадцать предпочитают носить милитаристический покрой, преимущественно черных оттенков, так что самые левые радикальные борцы за экологию и вегетарианство смахивают на гестаповцев.

Обмундирование Кристофа отлично подходило для поездки на фронт: огромные сапоги и полувоенный френч. Лжемонашка рясу надевать не стала, спросила у Рихтера:

— Что-нибудь теплое найдешь?

— Возьми пальто, — сказал Марк Рихтер. — Мне не понадобится.

В мужском пальто Рита преобразилась: взгляд стал наглым, движения резкими. Взяла свою рясу, изрезала на полосы, сложила шерстяные обрезки в пакет.

— Зачем?

— На портянки мужикам. Своим отдам, украинцам. Ну, что, двинулись? Тут Москва, бегом надо.

На Павелецком искали перрон, прошли здание вокзала насквозь, Рита осмотрелась и сказала:

— Раньше тут девочки стояли. Теперь не стоят.

Барышень ее профессии действительно на вокзале не было. Нищих не было тоже: Москву вычистили от нищих. Люди на Павелецком вокзале совсем не походили на мешочников и беженцев — а ведь именно эти образы возникают в сознании, когда мы произносим слова «русский вокзал». По перрону прохаживались респектабельные граждане, ничем не отличавшиеся от европейцев. Москва давно стала процветающим городом, вокзалы и поезда не отличаются (или отличаются в лучшую сторону) от европейских. В течение тридцати лет Москва получала гигантские деньги от российских продаж нефти: все деньги везли в центр и, хотя столичные чиновники украли много, но почему-то украли не все — кое-что истратили и на дороги. Поезд был лучше, чем английский или немецкий, что Кристоф не преминул отметить, попутно обругав «тупыми мещанами» своих соплеменников-германцев.

— Разучились немцы работать, — зло сказал Кристоф и лязгнул кривыми зубами. — Теперь только гей-парады устраивают.

Кристоф ревниво оценил качество сидений, вентиляцию вагона, процедил нечто одобрительное по поводу интерьера. В германском анархисте проснулась национальная хозяйственность: Кристоф ощупал стены, проверил замки на окнах.

— А раньше русские у немцев покупали, раньше концерн «Сименс» русским вагоны поставлял, — сказал Кристоф Гроб. И добавил грубое слово. — Теперь славяне сами наловчились.

— Ты не переживай, — сказал Рихтер. — Большая война будет, все разрушат. И «Сименс» сгорит, и эти вагоны.

Следующий поезд, в который сели на станции Троекурово, был поменьше, не столь вальяжно декорирован, да и люди на станции Троекурово попроще. Редкий обитатель Троекурова отправляется вечером в Мичуринск в трезвом состоянии. Зачем бы человеку, ежели он совершенно трезв, ехать из Троекурова в Мичуринск? Но в целом впечатление у путешественников сложилось приятное.

— Научились работать, — сказал Кристоф.

Однако на перегоне «Мичуринск — Грязи» электричка попалась уже менее комфортабельная, да и лица попутчиков не отличались свежестью. Впрочем, дело к ночи, люди устали.

Лица в пригородах Манчестера или в Нижней Саксонии не сильно разнятся с физиономиями уроженцев Мичуринска, не стоит обольщаться. Человеческая особь равна себе, и границы государств селекции не способствуют. Но попадались в Тамбовской области, что и говорить, уникальные экземпляры человеческой породы. Город Мичуринск стоит на хмурой реке Северный Воронеж и заглублен в тамбовские леса, еловые и сумрачные; изоляторов и колоний по области — не пересчитать; есть и колония для несовершеннолетних. Пословица «тамбовский волк тебе товарищ» не поддавалась переводу.

— Почему волк — мне товарищ? — осведомился Кристоф. — Я лично не знаю тамбовского волка.

— Так говорят, чтобы человек понял, что других товарищей, кроме волка, у него не будет.

— А волк разве будет мне товарищем?

— Нет.

— Значит, это обман? Надо сказать: товарищей у тебя нет и не будет, и даже тамбовский волк тебе не будет товарищем.

— Но волк и не может стать товарищем, это и так понятно.

— Тогда зачем врать?

— Пойми: это вариант поговорки «homo homini lupus est».

— В латинской поговорке все логично: утверждается, что человек относится к другому человеку как волк. А в русской поговорке высказано заведомо ложное суждение: сказано, что волк человеку может стать другом.

— Все-таки немцы — особенные существа, — сказал Рихтер. — У вас, ты уж не сердись, казарменная логика. Даже у Канта. Суть в том, что здесь много заключенных.

Кристоф тем не менее оскорбился, оскалился желтыми нечистыми зубами. Вышли на станции Мичуринск-Уральский. До следующего поезда час, но все лавки и кафе закрыты. Вокзальная улица упиралась в улицу Интернациональную, а перпендикулярно к Интернациональной улице шла улица Украинская. Попробовали найти ночное кафе.

— Смотри-ка, не переименовали, — сказал Марк Рихтер проститутке Рите. — В Киеве памятники Пушкину сносят, улицы называют в честь Бандеры и Шухевича, а здесь все как раньше.

— Русским все равно, как назвать, — сказала проститутка Рита. — Русские к именам безразличны.

Следующая за Украинской была Гоголевская улица, а сразу за ней — Коммунистическая.

Улицы города Мичуринска были темны, фонари горели не все. Марку Рихтеру стало неловко за родные края.

— Здесь, в тамбовских лесах, было восстание, — объяснил Рихтер спутникам. — Ровно сто лет назад в этих местах было Антоновское восстание. Мужики по лесам прятались, большевики их газом травили. Несчастная земля.

— И что, с тех пор город не починили? — спросил Кристоф. Немцу хотелось взять реванш и за бомбардировку Берлина, и за чистоту первой электрички. А в Мичуринске было над чем покуражиться. — Времени не нашлось? Хоть бы магазин открыли. Пива выпить хочу.

— Зачем чинить? — спросил Рихтер. — Отсюда до Белгорода рукой подать. А по Белгороду опять ваши бьют. Завтра ваши все здесь сломают.

— Какие наши?

— Германцы. Из танков «Леопард» прямой наводкой. Как в сорок первом.

Кристоф нахмурился. Рихтер добавил:

— Не надо ничего строить в России, — сказал Рихтер. — Все равно сломают.

— Хорошая страна, — сказал Кристоф. — Только крестьян газом травили. В лагеря сажали. На вокзале пива нет.

— Кто же на вокзале, ночью, в России, зимой, пиво ищет? Водку надо пить.

Марк Рихтер вспомнил себя двадцатилетнего, как он покупал водку у таксистов. И хмельное бесшабашное чувство России, которое возникает у всякого искреннего русского жителя, даже если он еврей — вошло в него опять.

— Ты пролетарий, водку должен любить.

— Иногда пью шнапс, — с достоинством сказал немец.

— А надо водку пить. Из горлышка, и на морозе.

Они стояли на углу Интернациональной и Украинской, и мимо них на тележке ехал безногий в солдатской гимнастерке. Инвалид отталкивался короткими деревянными костылями от наледи.

— Наверное, с Донбасса калека, — сказал Кристоф.

— Старый слишком. Афганистан или Чечня. Раньше инвалиды-афганцы водку продавали.

— Те, кто с войны в Афганистане пришел?

— Говорят, льготы были у ветеранов на торговлю водкой. А может, и врут. Ты инвалидов войны в столице видел? Калеку в Москву не пустят. Ни афганского, ни чеченского, ни донецкого.

— Думаешь, у него есть водка?

Они подошли к инвалиду и купили водку. За тридцать лет ничего не изменилось: безногий человек подмигнул, достал из-под гимнастерки бутылку.

— «Граф Бутурлин»! Это тебе не Москва! Тут особая водка. Этикетку видишь? Тысячу рублей давай.

— Цены, дед, дикие.

— Сам ты дед. Борода седая. Я тебя перемоложе буду. Не нравится моя цена, трезвый ходи. Ветерану пожалел копейку.

— Мина? — спросил внимательный к социальным бедам Кристоф. — Тебя в Чечне ранило?

Инвалид в гимнастерке принял немца за прибалта.

— Тебе что за дело, лях? — сказал безногий мужчина. — Бери бутылку и плати. А до ног моих не касайся.

Подумал и объяснил:

— В окопах, если сапог хороших нет, пару недель под дождем — и мин не надо. Гангрена. Сейчас на Донбассе траншейных ног уже не считают. Мужики рассказывают: развезло там все, дождь, хлябь, по колено в воде.

— И что? — спросил Кристоф.

— То, что ног ни у кого не будет. Ни у наших, ни у хохлов. Культями драться будут.

— Ты где воевал? — спросил Рихтер.

— В окопе воевал и в больничку поехал.

— Окоп-то где был?

— А это секрет государственный. Может, ты шпион из Англии. Мы как девки по вызову. Куда шмаровоз нас отвезет, там и работаем.

— Что такое «шмаровоз»? — спросил Кристоф.

— «Шмаровоз» на жаргоне обозначает профессию «сутенер», — объяснил Рихтер занудным профессорским тоном. — Шмаровоз — тот, кто развозит шмар. Шмара или мара — проститутка.

— Точно, — сказал инвалид. — Только шлюха без ног никому не нужна. Никуда больше не везут. Сам себя катаю. — Он показал на свою тележку.

— Шмара — шлюха? Вроде нашей монашки? — спросил бестактный Кристоф. — Ты шмара, да?

Полячка (ну или украинка) нисколько не обиделась, охотно отозвалась.

— Кто говорит «путана», кто «гейша». Макар нас «гейшами» звал. А то говорят «шмара».

— Шмаровоз и шмара, — пополнил свой словарь Кристоф. — Что, солдата так можно назвать?

Рихтер объяснил:

— Есть слово «марамойка». Мара или шмара — проститутка. Но Мара также богиня смерти, персонаж низшей мифологии славянских народов. Мара — украинская ведьма. Ее жрицы (традиционно — блудницы) заняты тем, что обмывают трупы. То есть марамойка — это шлюха, которая обмывает трупы.

— А, понял, — сказал Кристоф, — вроде мародера.

— Проститутка и мародер — оба раздевают.

— Еще менеджера сюда добавь, — сказал Кристоф.

— Среднего звена. Если менеджер высшего звена, то он шмаровоз.

Они выпили и угостили инвалида. Пили из горлышка, передавая бутылку по кругу. После первых глотков инвалид посоветовал вытирать горлышко бутылки рукавом.

— А то я заразный, — объяснил он. — Туберкулез у меня.

— Поздно ты сказал, я уже после тебя пила.

— Значит, не повезло тебе.

— Свинья ты, — сказала проститутка.

— Тебе к заразе не привыкать, шмара. Еще неизвестно, кто кого чем заразит.

Все сделали еще по глотку.

— Что Пригожин урок позвал на Донбасс — это хорошо, — рассудительно сказал инвалид. — Кто в тюрьме жил, к окопной жизни легче приспособится. Плохо, что половина зеков заразные. У кого туберкулез. У кого гепатит. В колониях не лечат. А в окопе все вповалку. Как шмаровоз положит, так и спят.

— Ты мог не идти в армию? — спросил немец. — Сказал бы: не хочу воевать.

— Девушка, тебя спрашивали, когда под клиента клали? И нас не спросили. Пошлют, отработаем. Денежный расчет со шмаровозом, а солдат стоит раком.

Инвалид помолчал и добавил:

— Стоишь раком, пока ноги есть. Отрежут ноги — считай, повезло. Не поставят раком.

Инвалид засмеялся. Кристоф тоже оскалился.

— Может, вам, мужики, девочек подогнать? Одна на двоих — маловато будет.

— Вот такой гад меня и продавал, — сказала проститутка Рита.

— Небось сама просила, — рассудительно сказал инвалид. — С Донбасса, поди, барышня. Брешут, что вас там насилуют. Зачем насиловать, ты и так всем дашь. Сам-то где служил? — спросил инвалид у Кристофа. — Нашивки, вижу, спорол. Где служил, спрашиваю?

— Отец мой служил, — мрачно ответил Кристоф. — В гестапо.

— Ну, даешь! — восхитился инвалид. — Уважаю. Серьезная контора.

Выпили по последней.

— Нам пора на поезд, — сказал Рихтер. — Счастливо тебе.

— Счастья полна пазуха, — сказал инвалид. — Не знаю, с кем поделиться.

Они сели в электричку «Мичуринск — Грязи».

Наступила ночь, и черный снег, перемешанный с мутным небом, залепил пространство. Электричка медленно плыла сквозь темное месиво, люди в пустом вагоне сгорбились, Россия сжимала их все туже и туже.

— У тебя отец правда в гестапо служил? — спросил Марк Рихтер.

— Ну и что такого? А ты думал где? Цветами торговал? В гестапо! А потом раскаялся! Он женился, когда ему шестьдесят лет было — до того не разрешал себе детей иметь: считал, что звери вырастут. Сам рассказывал. Я в семидесятом году родился! И вот — коммунист!

— Успокойся, — сказал ему Рихтер. — Подумаешь, гестапо. Не СС все-таки.

— Я анархист, понимаешь ты это?

— Что ты скажешь в Донецке, анархист? — спросил Рихтер. — Ты с такими вот мужиками говорить будешь, как тот инвалид. Ты им скажешь, что твой отец в гестапо служил?

Кристоф ответил:

— Я скажу простую вещь, Рихтер. У нас общая судьба. Нас с вами однажды уже обманули сто лет назад. Потом еще раз — шестьдесят лет назад. А потом опять — тридцать лет назад. Не дайте себя обмануть снова. Если взяли власть, попробуйте власть не отдать.

— Это как?

— Что мы упустили, Рихтер? Где ошиблись? Я мечтал о великом свободном Берлине, пойми меня, Рихтер! Я верил в Красный Берлин! Когда Западный Берлин объединялся с Восточным, я танцевал на улице! Ты веришь мне, Рихтер? Я плясал возле Бранденбургских ворот. Пролетарский же город, пойми! Какая традиция! — с болью сказал Кристоф Гроб. — Надеялся. Вот сейчас коммунисты принесут нам дух Либкнехта и Люксембург.

— Думал, ты анархист, — сказал Рихтер. — Коммунист, значит?

— Теперь не знаю, что такое коммуна. Продали коммуну, как сто лет назад. Раньше мы в Берлине отмечали день восстания спартаковцев. Потом отмечали день казни Либкнехта и Люксембург. Теперь ничего не отмечаем, кроме гей-парадов. У власти — новые Носке и Эберты. Социал-демократы — давно миллиардеры. До чего довели идейки Аденауэра. Ты посмотри на этих политиков, Рихтер!

Германских политиков в электричке «Мичуринск — Грязи» увидеть было сложно, перед собой Рихтер видел только черное стекло и мутное небо за стеклом. Но он представлял себе и лица, и фразы современных германских политиков; некоторых из них знал лично.

Германские политики говорили так: «Я смотрю в будущее с оптимизмом». Германские политики верили в Объединенную Европу, в миссию демократии, любили отдыхать в Ницце, предпочитали французские вина германским. И всегда улыбались, даже когда посылали танки на Донбасс.

Кристоф сплюнул сквозь желтые кривые зубы:

— Политикам, Рихтер, думать не обязательно: партия думает. Главное, в правильную вступить.

Рихтер глядел на анархиста и восхищался.

Надежда есть. Есть кривозубый немец, отец которого служил в гестапо, а он сегодня видит вранье даже в демократии. Чехарда английских премьеров — даже не цирк, фильм ужасов: мальчики из Итона кроят карту. Но вот передо мной рабочий, который все видит.

Потом он сказал себе: «Постой. Разве так было не всегда? Разве не всегда мальчики из Итона кроили карту?»

И ответил себе: «Нет. В то время, когда Питт кроил Европу, существовал слой производителей, который окрестили „средним классом“. Европа гордится „средним классом“, но боится его: производители могут восстать, как в 1789-м. В течение последнего века „средний класс“ уничтожили».

— Скажи, Кристоф, зачем в Европе существует гигантский налог на наследство? Ведь это несправедливо. Работаешь ради своей семьи, но дети не могут получить твой дом.

— Ты, профессор, еще не понял? Налог на наследство нужен Европе, чтобы бедняк всегда начинал с нуля. Легко управлять теми, кто борется за то, чтобы собственный дом не отняли. Он уже про государство думать не может. Об этом тоже мужикам на Донбассе расскажу. Нет среднего класса. Считаешь, не смогу убедить?

— Можешь. Не видел оратора лучше. Говорил с сотней политологов. Их готовят так же, как менеджеров среднего звена в концерне Apple.

— А, марамойки! — захохотал Кристоф. — И что, ни одного шмаровоза?

— Нет шмаровоза. Нет политиков. Не нужны сервисному капитализму ремесленники. Но вместе с производителями стульев и башмаков исчезли производители политических концепций.

— Потому и профсоюзов больше нет, что трудящихся нет.

— Кроме шлюх.

— Эти работают. Эй, ты в профсоюзе состоишь?

Проститутка куталась в мужское пальто и зло смеялась.

Рихтер сказал:

— Когда были ремесла, то политика была ремеслом. Ленин, Черчилль, Сталин, Муссолини, де Голль — конструкторы. Если придумал паровоз, надо, чтобы паровоз ехал. Но теперь время менеджеров, а не конструкторов. Менеджеры продают контракты на паровозы.

— А паровозы не едут.

— Нет паровозов. Менеджеры есть, а паровоз не нужен: ехать некуда. Есть политика у Германии? Политик не может обрушить экономику своей страны ради войны в соседней стране.

— У корпораций есть расчет, точно есть расчет! Посадят в Кремле марионетку, как на Украине, и поделят ресурсы!

— Это не политика. В Берлине выбирают претендента на русский престол, всем известно. Существует версия про пломбированный вагон. «Пломбированный» — так называют неприкосновенный для досмотра вагон. Через Европу во время Первой мировой войны прошел поезд с большевиками и Лениным. Их доставили в Россию.

— Прямо как наш поезд. По военной Европе.

— Говорят, Германия прислала Ленина в пломбированном вагоне, чтобы тот революцию сделал. И сейчас готовят пломбированный вагон с оппозицией.

— Похоже, — Кристоф сказал.

— Пломбированного вагона не было и нет, потому что паровоза нет.

Кристоф еще раз плюнул на пол.

— Я за Фишера голосовал, — сказал Кристоф. — Стыдно мне за зеленых, за Германию, за пролетариат.

Подъехали к станции «Грязи Воронежские». Вышли из вагона, перешли на другой перрон, озирались в поисках новой электрички. Пусто, нет поездов. Вокзал построен в девятнадцатом веке, с тех пор здание регулярно перекрашивают, сейчас вокзал был нежно-голубым. Возможно, иногда электропроводку чинили. Других изменений нет, и поездов тоже нет.

— Здесь менеджеру делать нечего, — сказал Рихтер, указывая на голубой кривой дом вокзала. — Когда строили, интернета не было, а стоит крепко. Правда, зачем вокзал, если поезда не ходят?

— Знаешь, Рихтер, — анархист сказал, — я понял, зачем нужна война. Это четвертая промышленная революция.

Оказалось, нужный им перрон наполовину разрушен, а поезд стоит в другом месте, на запасных путях. Бежали, прыгая через рельсы, боялись опоздать. Однако нашли поезд вовремя, зашли в вагон за минуту до отправления. Вагон был пуст.

— Может быть, не в тот поезд сели?

— Здесь вообще один поезд ходит. Зачем больше? — сказала проститутка Рита.

— Объясни про четвертую промышленную революцию, — попросил Рихтер у анархиста.

— Просто все. Когда началась война, я удивился: капиталисты так быстро всполошились, точно ждали войну. Санкции, запреты. Вранье про демократию и империю… Новый Гитлер явился… Как будто это самая крупная битва в истории. Но готовились — и раздули: демократия мира в опасности.

— Это понятно.

— Потом возник национальный вопрос. Словно тут не колониальная война, а конфликт народов. Которые давно перемешаны.

— Дальше.

— И начали культурную войну против России: дескать, во всем русская культура виновата — значит, запретим культуру России.

— Эта война — как матрешка: из одной куклы вынимали другую. И каждая новая кукла страшней предыдущей.

— Главная кукла впереди. Конфликт цивилизаций! О как! Россия — это, оказывается, другая цивилизация. И тут я все понял.

— Объясни.

— Цивилизация, если правильно выражаюсь, это организация общества, основанная на культуре и на техническом прогрессе. Так?

— Точного определения нет. Продолжай.

Кристоф Гроб, поднаторевший на митингах, выражался складно:

— Было три промышленные революции: механизация ручного труда, сталелитейная, цифровая — с интернетом. Капитализму нужна четвертая революция, чтобы освободиться от энергоносителей. Когда взорвали трубы «Северного потока», по которым должен идти газ из России, я понял, что происходит четвертая промышленная революция. Уголь, газ, нефть — это из прошлой цивилизации. Значит, надо регион Донбасса уничтожить. Украина — просто ресурс чернозема. Давно раскупленный западными компаниями. Население пустили на удобрения. Промышленность не нужна.

— Да, капиталисты хотят монополии в энергии. И что?

— Мир нуждается в другой энергии!

— В какой? — спросил Марк Рихтер. — Чтобы возникла четвертая промышленная революция, нужен класс выгодополучателей. Первая техническая революция произведена либералами, которые присвоили результаты Французской революции. Вторая техническая революция сделана империалистами: передел колоний и война. Третья техническая революция сделана, чтобы отменить революции — класс менеджеров вытеснил производителей. Я не вижу нового класса, которому нужна новая энергия.

— Вы меня спросите, — сказала лжемонашка Рита Мойра, — я объясню.

Мужчины забыли о своей спутнице; Марк Рихтер старался не смотреть в ее сторону.

— Когда я работала, — тихо сказала проститутка, — у нас дороже всех была девочка, которая мальчик.

— Трансвестит, что ли? — сказал грубый Кристоф Гроб. — Этого добра в Берлине навалом. Или трансгендер?

— Ее чаще других брали. И стоила дороже.

— Ты это к чему?

— Подумала: что, если весь мир сменит пол? Ведь это и будет четвертая промышленная революция. Разве не так?

— Так и есть, — медленно сказал Рихтер. — Выгодополучатель — сутенер; пол у пролетариата поменяли; культуру Европы поменяли, цивилизацию России отменили, религию Запада отменили, историю Украины поменяли. Зеленые — давно коричневые, лейбористы — консерваторы, а либералы — империалисты. Осталось сменить пол у мира. С марамойками все понятно. А кто шмаровоз?

Они подъезжали к Воронежу.

Теперь надо найти попутку до Донецка. Оттуда — в Бахмут вместе с войсками.

Полковник Оврагов прибыл в Бахмут, то есть бывший Артемовск, раньше них.