Алистер Балтимор часто говорил то, что не вполне совпадало с фактами. Это было связано с профессией: галерист и менеджер современного искусства всегда вынужден немного подвирать. Надо рассказывать клиентам о значении той или иной полоски, того или иного квадратика — занятие не столь легкое, как стороннему наблюдателю может показаться. Галерист не считал преувеличения грехом, но полагал компонентом профессии. В те минуты, когда Балтимор не играл, он представлялся себе искренним человеком и это было самой изысканной игрой.
Впрочем, галерея и продажи артефактов богачам были не главным занятием Балтимора, а то, что составляло основную статью его доходов, требовало еще большего напряжения сил и еще более изощренной фантазии. Миссия в Москве давалась галеристу тяжело. Возникли разногласия с Грегори Фишманом, представлявшим иную финансовую группу, и разногласия были принципиальными.
Алистер Балтимор спустился к завтраку в дурном расположении духа.
Остановилась оксфордская делегация в отеле «Метрополь» — где же еще преклонить усталую голову европейцу в снежной столице тотального произвола? Бережно реставрированный дворец ар-нуво славился рестораном «Савва» и поздними завтраками с икрой и шампанским. Именно в «Савве» встречались путешественники по утрам, и шампанское немного отвлекало от ужасов войны.
Жанна Рамбуйе, подсев к британцу, отказалась от предложенного бокала, спросила себе кофе; осведомилась, где может отыскать Грегори Фишмана.
— Собственно, цель моего визита — общение с Грегори. Уверена, вы отлично осведомлены о нашей дружбе. И вот уже который день не могу его отыскать. Мне казалось, что знаю город.
— Возможно, у нашего общего друга Грегори сейчас возникли иные маршруты, — ядовито сказал Алистер Балтимор.
Он был зол на Фишмана, возможность досадить самоуверенному американцу его радовала. К тому же это был тот редкий случай, когда он мог сказать правду — и эта правда доставила ему удовольствие не меньшее, чем профессиональное вранье.
— Поищите Грегори у своей подруги, — посоветовал британец.
— У Инессы? Но, кажется, мы уже отдали ей визит.
— Грегори у нее каждый день.
— Вот как?
— Навестите ее. Искренне советую.
И, проделав небывалый аттракцион — сказав несколько правдивых фраз подряд, Алистер Балтимор намазал блин толстым слоем икры. Все же и во время мировой войны, среди горя и тревоги, можно отыскать оазис.
— Грегори мне нужен по важному делу, — сказала Жанна. — Вы помните, речь идет об арестованном. Грегори может повлиять…
— Ах, это, — британец отмахнулся. — Я начисто забыл. Никто про Рихтера не думает. Все зашло столь далеко, что уже не до старика. Уверяю вас, Грегори заниматься мелочами просто не станет. Он сейчас такими капиталами ворочает… — Алистер Балтимор сдержался, овладел собой, не выругался. Однако решил сообщить собеседнице неприятную вещь:
— У Грегори много забот. И новая пассия. Деловым людям требуется сбросить напряжение. Уверены, что шампанское не будете? Неплохое.
Жанна Рамбуйе пришла к Инессе Терминзабуховой. Дверь открыл заботливый супруг дамы, бизнесмен, чьи успехи в торговле охранными механизмами столь широко известны. Серж Кучеящеров был несколько смущен неожиданным визитом, но Жанна стремительно прошла в гостиную.
Подруга сидела на диване, внимая наставлениям светского аббата, Жозефа де Местра наших дней, вразумлявшего ватную Москву. То была миссия интеллектуального воспитания и возбуждения сознания элит. Брюссельский дипломат Астольф Рамбуйе, супруг Жанны, деликатный, мелодичный — своим равномерно журчащим голосом приводил слушателя в сонно-просветленное состояние. Так во время проповеди в соборе или во время лекции о полураспаде плутония глаза закрываются сами собой, а проблема конца света (которая описывается в лекциях) кажется бесконечно далекой.
Склонив голову набок, полузакрыв глаза, Инесса Терминзабухова внимала тихой мелодичной речи просветителя. Последний же порой брал слушательницу за руку, но не с игривой целью, а чтобы услышать пульс, понять, дышит ли еще дух свободы и демократии в ватном теле Москвы. Слабо, почти нечувствительно, но дух свободы еще подрагивал в нежной руке Инессы и в ватном теле первопрестольной.
На коленях Астольфа Рамбуйе лежал неизменный томик Кюстина, и дипломат зачитывал вслух наиболее яркие пассажи.
— «Когда над Россией взойдет солнце гласности, весь мир содрогнется от высвеченных им несправедливостей», — медленно и с выражением читал Астольф. — Ах, если бы я мог прочесть это по-французски, вы бы лучше оценили эту мысль.
— О, я когда-нибудь заговорю на этом языке!
— Вы видите, Кюстин предвидел появление Горбачева, но мог ли он знать, что России гласность не потребуется. Тирания вернулась с неизбежной закономерностью.
Инесса скорбно соглашалась.
— Приятно встретить знакомого, — кивнула мужу Жанна Рамбуйе. — Вижу, время проводите с пользой.
— С утра обежал полгорода, — сообщил Астольф, — ты еще спала, а я провел важные переговоры. Здесь недавно.
— Дорогая, сейчас, как никогда раньше, России необходимо просвещение. Оно запоздало, да! Но твой муж делает все возможное… Москва стала фронтовым городом.
— Однако вы все еще здесь. Никак не уедешь?
— Дорогая, планы изменились, я совершенно запуталась… Москва опустела, и следовало уехать давно, но куда? Мир так быстро меняется. Мы собирались к себе в Лондон, но сегодня в Лондоне очень сложно. Приходится оправдываться за каждый фунт. И, честно говоря, Британия мне надоела. Она уже не в тренде. Сегодня все едут в Берлин, там сегодня все наши. Ты представь! Зыков дает концерты, Макаревич поет, Галкин веселит публику. Нет, сегодня вся Москва уже в Берлине. Берлин — это Мекка сегодня. Серж старается найти квартиру.
— Почему не Париж?
— Дорогая, о чем ты говоришь? Как сегодня ехать в Париж?!
— Русская аристократия всегда уезжала в Париж, — заметила Жанна.
Можно ли отнести Терминзабухову и Кучеящерова буквально к аристократии — вопрос сомнительный, однако кто же эти господа, если не аристократия свободной России? Ведь существует, пусть гипотетически, свободная Россия? Хотя бы в мечтах ее лучших людей обязана существовать!
— Париж! — горестно воскликнула Терминзабухова. — Это было сто лет назад, дорогая! Погляди на Париж сегодня! Это кошмар! Все горит!
Действительно, после того, как президент Франции Макрон повысил пенсионный возраст, бунты охватили Францию. Те самые «желтые жилеты», демонстрации которых оксфордские путешественники наблюдали в Париже несколько месяцев назад, утроили свою численность, а затем толпа стала расти — каждую неделю вчетверо. Скоро гудела вся страна — стачки и забастовки остановили работу транспорта, водопроводчики не чинили канализацию, мусорщики перестали вывозить мусор, нищие стали поджигать муниципальные здания.
Казалось бы: ну что за проблема — лишние три года поработать на страну? Ведь логика же очевидна: срок жизни увеличился, плебеи живут теперь аж до восьмидесяти, а некоторые наглые особи до девяноста. И что? Прикажете тридцать лет подряд дармоедов кормить? Ну, хоть еще два годика поработайте на государство.
Однако французам эта мысль бюджетных паразитов, которые себе начисляют зарплату из их налогов, не понравилась.
Демонстранты захватили штаб-квартиру Blackrock — крупнейшей инвестиционной компании мира. Жгли машины депутатов. Выкрикивали дикие лозунги даже не 1789-го, но 1792 года.
— Это ведь вандализм, новая революция! — воскликнула Инесса, сконцентрировав всю ненависть к плебейству в отвратительном слове «революция».
— Неуважение к социальному договору и полное непонимание концепции демократии, — мягко уточнил Астольф Рамбуйе. — Эти люди просто не понимают значения представительской демократии.
В те дурные для Европы дни, когда экономика пошатнулась, банковская система затрещала, а война на Украине сожрала бюджет, французский президент Макрон решил увеличить возраст, позволяющий выйти на пенсию. Французов, как выяснилось, он недооценил. Французы считали вандализмом отнюдь не революцию, но решение отдавать их деньги «борьбе свободной Украины», территорию, где шли бои, где тысячами гибли люди. И если французов спрашивали, за что убивают людей, немногие находили что ответить. В Европе — инфляция, в Европе — безработица, в Европе закрываются антрепризы, а тут еще Украина? Водопроводчикам и мусорщикам Сент-Антуанского предместья это показалось нелогичным.
Ну, понятно, американские производители оружия перекладывают деньги из левого кармана в правый, но мы-то в Европе какие бенефиции от славянской резни получаем? Какая это освободительная война, если пятнадцать миллионов украинцев уже убежало из страны и живет на наши деньги? Патриотическая война — это когда граждане страны сражаются с оккупантом, а не драпают на готовенькое к соседям. С какой стати нашими деньгами кормить беженцев, а нам повышать пенсионный возраст? «Макрон, — орали демонстранты, — если бы мы хотели, чтобы нас поимели, мы бы пригласили парня посимпатичнее!»
Инесса Терминзабухова выслушала эти новости, пересказанные Астольфом Рамбуйе, с некоторым испугом. Из Москвы бежать определенно надо, здесь уже задыхаешься от тоталитарного угарного газа. Но куда бежать?
— Куда бежать? Ведь ты не посоветуешь Ташкент?
— Кажется, тебе и здесь неплохо.
Жанна обвела глазами обширную залу, где Терминзабухова и Кучеящеров принимали гостей: рояль, за которым играли лучшие музыканты столицы (аккомпанемент декламациям Зыкова необходим), инсталляции Дутова, Шутова и Гнутова (звезд московского соц-арта), расставленные по углам, и прочие аксессуары большого московского стиля.
Затем обратилась к подруге Инессе:
— Ну веди. Где тут у тебя комната свиданий?
Госпожа Терминзабухова моргнула, пошевелила губами, изобретая ответ. Не обязана же она отчитываться, что происходит в ее доме. Но, повинуясь презрительному взгляду подруги, встала и двинулась вглубь огромной квартиры.
Миновали длинный коридор, и Инесса распахнула дверь в спальню, одну из самых удаленных во владениях Кучеящерова. В центре комнаты стояла гигантская кровать.
Наталия Мамонова, нагая и толстая, оседлав Грегори Фишмана, выжимала из пожилого человека последние соки.
Жанна изучила тело немолодой прелестницы, отметила неестественные вздутия, непропорциональные окружности и пятна от уколов ботокса. Наездница ритмично покачивалась на тщедушном Фишмане и охала в такт движениям. Струйки пота стекали по плотной спине женщины.
— Эй, тыква! — позвала ее Жанна Рамбуйе.
Потная женщина продолжала свои упражнения.
— Эй, силиконовая всадница! Слезай, приехали.
Труба архангела не произвела бы большего впечатления на Грегори Фишмана, нежели строгий голос Жанны.
Американский негоциант рванулся на волю из капкана любви, но тщетно: освободиться от крепкого захвата ляжек Мамоновой было нелегко. Используя термин классической римской борьбы, Наталия Мамонова перевела своего партнера в партер; никакой борец, сдавленный мускулистым противником, не был столь беспомощен, как семидесятилетний чахлый американец, намертво стиснутый потными бедрами крупной русской женщины. Барахтаясь, Фишман ужом выскользнул меж ног прелестницы, чудом не скатился на пол, замер на краю постели, прикрывая срамное место ладонью.
— Кальсоны надень, клоун, — сказала Жанна.
— Жанна! — сказал Фишман голосом, выдававшим большое эмоциональное потрясение. — Жанна, дорогая моя!
Бледной и немного дрожащей рукой негоциант нашел кальсоны (столь необходимые в московскую стужу), пытался просунуть худую ногу в штанину, но никак не мог попасть.
— Пойми, Жанна, — глухим шепотом говорил Фишман, тыча ногой в непослушные кальсоны. Кальсоны плясали в его дрожащих руках.
— Дорогая, прости, — лепетала Инесса. — Считаешь меня предательницей?
— Глупости, — холодно ответила Жанна, не поворачиваясь к подруге, — про тебя вообще не думаю.
— Грегори просил, ну как отказать? Тем более, эту комнату мы с Кучеящеровым сдаем для свиданий. Не все хотят в отель идти. Если другим сдаем… то и ему… не отказали.
— Так ты бордель держишь? Дивно. Правильно живешь, подруга.
Госпожа Терминзабухова смутилась.
— Какие ты слова ужасные говоришь. Но дела у Кучеящерова сейчас не очень. Товар не берут. Замки и скрепы, разные капканы сейчас плохо продаются. Люди свои дачи продают — зачем им сегодня замки? И мы в Москве застряли, не вырваться. А комнату сдаем только своим, получаем четыреста за два часа.
— Четыреста восемьдесят, — уточнил Грегори Фишман. Он уже облачился в кальсоны и теперь натягивал поверх них шевиотовые брюки приятного серебристого оттенка. — Цена хорошего номера в «Метрополе».
— Я верну, верну, — горячо зашептала Терминзабухова, жестом останавливая пунктуального Фишмана.
— Просто для точности сообщаю. Мне лично денег не жалко.
— Каждый день сдаешь? — холодно поинтересовалась Жанна. — Людям интим налаживаешь?
— Иногда два раза в день. Если тебе понадобится…
— Глупости.
— Тебе вообще за полцены, — безумные глаза Инессы метались: с Грегори Фишмана на Жанну и обратно. — Верну, Грегори, все деньги верну, не сомневайтесь. Всего полчаса прошло… У нас всегда аккуратно…
— Себе оставьте, — Фишман надел пиджак и превратился в джентльмена.
Инесса переживала.
— Я ведь знаю, что с Астольфом у вас отношения свободные, — волнуясь, сказала она подруге Жанне. — У вас же открытый брак… Он тебе позволяет встречаться с Грегори, вот и подумала, что ты не будешь против, если Грегори тоже… в свою очередь, так сказать…
— Разумный деловой подход, — иронически произнесла Жанна. — Все правильно.
— Если люди обращаются. Как откажешь. Пойми, не всем удобно в отелях встречаться. А тут все естественно: в гости зашли, уединились. Вот и Зыков с Прокрустовым нас навещают.
— Многоугольник столичный. Недурно. Ты, подруга, не теряешься. — Жанна подметила прореху в туалете Фишмана, указала ему. — Ширинку застегни, Казанова.
— Свободные же люди! — оправдывалась Инесса Терминзабухова. — Люся Свистоплясова ходит. То с одним, то с другим.
— Довольно, — прервала ее Жанна. — Мне список твоих клиентов не требуется. Место доходное. Не простаивает.
Тем временем, привлеченный шумом, в комнате свиданий появился и Астольф Рамбуйе, он же Астольф Плонплон. Дипломат деликатно постучал, затем приоткрыл дверь, заглянул.
— Как же без тебя обойтись? Проходи. — Жанна пригласила супруга в спальню. — Тут все свои. Со всеми знаком?
Воспитанный и деликатный Астольф Плонплон призвал общество к спокойствию:
— Ситуация, в сущности, не критичная. Все взрослые.
— Взрослые и все свои, — тем же ледяным тоном подтвердила Жанна. — Разберемся. А ты, прошмандовка, собирай свои манатки. Брысь отсюда.
— Вы здесь, кажется, не хозяйка, — ответила Наталия Мамонова. — У нас заплачено. — Нагой даме нелегко давался диалог. Определение «силиконовая» жгло уши. Толстые груди ее и впрямь не свисали, как то бывает с женской грудью, когда даме перевалит за пятьдесят. Мощными шарами груди выкатились на общее обозрение. Удрученный Фишман точно впервые увидел эти толстые груди, поразившие упругостью в первую же встречу. Действительно, силиконовые. Как он раньше не догадался?
— И у нас еще полтора часа времени, — Мамонова набиралась наглости и говорила все более громко. — Потрудитесь выйти! Номер оплачен.
Наталия Мамонова даже грозно подняла бровь, мимика в критических ситуациях действовала безотказно; но в данном случае социальный разрыв был непреодолим. Мимику Мамоновой никто не заметил.
— Брысь, я сказала. Оденешься в коридоре. Инесса, гони девку.
Госпожа Терминзабухова собрала вещи Мамоновой с кресла, скомкала, вручила обескураженной даме ком одежды, а поверх скомканного белья положила туфли. Затем вывела нагую Мамонову в коридор. Ослабевшая душой Мамонова шла, переступая босыми ногами, подрагивая широкими ягодицами — те не были силиконовыми и трепетали от переживаний и ходьбы.
В коридоре нагую даму перехватил супруг хозяйки, Серж Кучеящеров, он принял эстафету конвоира. Рукой, привыкшей обращаться с охранными устройствами, бизнесмен ухватил даму за жирный загривок и повлек далее — на выход.
— Пусть оденется в передней! — крикнула им вслед Инесса Терминзабухова. — И дверь за ней запри покрепче.
Наталия Мамонова была увлечена в прихожую крепкой рукой Кучеящерова, так и не отпускавшего ее загривок. Нагота стала еще более вопиющей, когда жестокий хозяин дома распахнул входную дверь и сказал:
— В лифте оденешься!
И впрямь, немилосердный Серж Кучеящеров надавил на кнопку, вызвал лифт. О, есть ли мера человеческому страданию! Двери лифта плавно раскрылись, и на площадку лестницы выплыла Диана Фишман.
Поскольку Мамонова была стрижена коротко и не могла, подобно святой Инессе, закрыться распущенными волосами, ее вспученные прелести явились глазам Дианы Фишман во всей своей (каламбур здесь случаен) полноте. Диана остолбенела. Опустим же, как выражаются классики, завесу милосердия над этой сценой.
Инесса Терминзабухова вернулась в злосчастную спальню и сказала так:
— Считаю, недоразумение на вашей совести, Грегори. В этот дом подобные особы не допускаются. Какой стыд, Жанна! Надеюсь, ты меня понимаешь. А вам, Грегори, стыдно. Из-за вас я лгала ближайшей подруге.
И Терминзабухова попробовала прижаться к плечу подруги, но Жанна отстранила ее.
— Знаете, когда я поняла, что меня дурачат? — сказала Жанна. — Неожиданно. Ровно в тот момент, когда все вы возмутились волнениями в Париже. Я слушала, как причитают по поводу стачек и пожаров, и спросила себя: а чем забастовки в Париже отличаются от украинского Майдана?
Сказано было невпопад, прямой связи с адюльтером Фишмана не было.
Присутствующие, не улавливая связи, переглянулись. Ситуация пикантная: у замужней француженки имеется американский любовник, который изменил ей с русской проституткой. Но при чем же здесь революция в Париже? Жанна сошла с ума от горя, подумала Инесса, и рыдание подступило к ее горлу. О зачем, зачем они с Сержем сдали комнату Грегори Фишману?
Жанна задумчиво разглядывала огромное ложе с балдахином (заказывали в Италии) и рассуждала:
— Я сказала себе: как это может быть, что одним бунтом восхищаются, а другой бунт осуждают? Демонстрации тут и там. Такие же костры и пожары. Почему в Париже — вандализм, а в Киеве — геройство? Это ведь и впрямь странно?
Она сошла с ума, думала Инесса Терминзабухова. Такие случаи описаны в литературе. Люди, испытав потрясение, теряют ощущение реальности, заговариваются.
Жанна продолжала:
— Потом поняла разницу: в Париже люди с баррикад произносят понятные, осмысленные требования. Люди не желают, чтобы правительство меняло закон о пенсиях. А чего желал Майдан? Вы знаете? Были конкретные социальные требования? Ни одного. Ни единого.
— Свободные украинцы желали освободиться от русского ставленника Януковича, — раздался величественный голос Дианы Фишман. И вице-президент «Эмнести Интернешнл» («Совесть мира») тоже присоединилась к спектаклю. Лицо Дианы пылало, как костер на бульваре Сен-Жермен, где парижские плебеи жгли автомобильные шины.
— Вы почти вовремя, немного опоздали, но мы вам все расскажем, — приветствовала ее Жанна. — Итак, мелодрама. Герой-любовник еще на сцене, а инженю, вся в слезах, уже за кулисами.
— Мы с ней встретились, — прошипела Диана Фишман. Кто бы мог подумать, что лидер «Эмнести Интернешнл» не склонен в личной жизни амнистировать врагов?
— Чудесно. Вы посвящены во все детали мелодрамы. Вернемся же к истории! — Жанна Рамбуйе сделала рукой плавный жест, словно открывая представление. — Итак, Майдан! Пожар революции, сжатый кулак сопротивления! Вы не поверите, дамы и господа, как я была увлечена идеей померанцевой революции! Изображение сжатого кулака — полагаю, эмблему оранжевых революций придумал штаб Сороса? — спросила Жанна у американского негоцианта.
Все еще смущенный Грегори Фишман был рад, что разговор принял политическую направленность.
— Я, признаюсь, не знаю, кто именно придумал эту эмблему.
— Не столь важно. Кто-то весьма разумный придумал знак испанской республики использовать для оранжевых революций. Этот сжатый кулак потрясал воображение. Республика в опасности! Но пасаран! Они не пройдут! Кто они? Куда не пройдут? Вместе с Астольфом мы посетили горячие точки планеты. Рука об руку! Не правда ли, дорогой, мы с тобой побывали на баррикадах свободы?
Это было уже сказано Астольфу. Брюссельский дипломат пробормотал нечто невразумительное.
— Восставший народ — это так пикантно!
Астольф Рамбуйе, он же Астольф Плонплон, не сразу понял, о чем идет речь, но супруга разъяснила ему и присутствующим:
— Ты ведь не парижанин, друг мой, подробности Фронды знать не обязан. Я так хотела быть француженкой, что знаю. Мазарини, временщик, ворюга! Фрондеры ненавидели первого министра, и принцы крови возбудили массы на бой! Свобода ведет народ! История повторяется каждый век. Ах, как я люблю это полотно в Лувре! Марианна ведет народ на баррикады — сражаться то за Луи-Филиппа, то за принца Бульонского! То за Яценюка! То за Зеленского.
— Зачем этот нелепый театральный монолог? — осведомилась Диана Фишман. Однако величественный голос дамы не произвел нужного эффекта. Сибирская королева продолжала:
— Мадам, наберитесь терпения, и вы все поймете! Лапшу на уши вешать тем удобнее, что уши у мира большие, а глаза всегда закрыты. Уже пятнадцать лет мы с гражданским моим супругом — ведь Астольф мой гражданский муж, мы свободные люди! — стоим на переднем крае борьбы. Крестовый поход против тоталитаризма. Знаете ли, мои милые, я так долго ездила на брюссельские саммиты и оксфордские чаепития, что сама могу конференции вести.
Астольф Плонплон смотрел на свою спутницу — и не узнавал ее. А ведь прожили вместе едва ли не двадцать лет.
— Отчего решили, что я — бурятка? Отличить трудно? Буряты сейчас в Донецке гибнут. Болонок насилуют, унитазы крадут. Нет, я из Якутии. Тоже холодно. Девчонкой в Якутии я мечтала стать француженкой, решила — буду Элеонорой Аквитанской. Та прожила две жизни: была и французской, и английской королевой. Вела крестоносцев в поход. И, знаете, я думала, что вот он — мой поход! Мне судьбой назначено. Ты же помнишь, любимый, ты возил меня в тревожный Киев! Майдан, костры! Пророссийский Янукович стал президентом Украины в две тысячи десятом! А в первый раз он, вор и мошенник, едва не выиграл выборы в две тысячи четвертом! Тогда его не пытались свергнуть, просто провели третий тур выборов, вопреки конституции. В третьем туре (который был лишним, против правил) победил проамериканский Ющенко, но волнений в народе не было. Почему, не скажете? Сжатый кулак появился позже. Когда пророссийский президент победил в две тысячи десятом, вот тут и возник сжатый кулак. Но пасаран! — Жанна потрясла кулаком в воздухе. — Мы с тобой рвались на баррикады! Не так ли, cheri?
Не зря Жанну называли Сибирской королевой. Двигалась плавно, контральто гудел под высоким потолком столичного борделя.
— Хочется перемен? Отлично! Янукович — вор? Долой! Договорились президента переизбрать. Но трех месяцев не дождались до выборов. Революция! Это же мечта свободного человека! И в революции ни одного социального требования. Ни одного! Поверите ли, мадам Фишман, — Сибирская королева интимно наклонилась к Диане, — ну, буквально ни единого социального требования!
— Требования были культурно-исторического уровня, — пробасила Диана Фишман.
— Только вот у французов сегодня — обычные социальные, гражданские требования. Насущные. У профсоюза «Солидарность» в Польше были социальные требования! Отпуск по беременности. Зарплата. Продолжительность рабочего дня. Сегодня парижане требуют не повышать пенсионный возраст. И вот простые требования всех вас возмутили. Ах, плебеи не понимают демократию! А на киевском Майдане? Чего требуют?
Сибирская королева осмотрела своих подданных — ибо теперь присутствующие выглядели ее подданными.
— Я шла в революцию, как Жанна д'Арк — чтобы освободить Францию. Но пришла на фрондерский митинг — вести народ на бой за принцев крови. Только принцами у нас сегодня не принцы крови, а банкирчики, мелкие нувориши вроде тебя, Грегори. И вроде тех, кому ты делаешь кассу. Эти новые герцоги и принцы возбудили народ, а меня, дурочку, провели. И — вуаля! Мой гражданский супруг подложил меня под Грегори Фишмана — ведь Фронде нужны деньги! Я стала Матой Хари борьбы за демократию. Не стесняйся, cheri, мы же в борделе, тут все свои. Деньги нам нужны для борьбы с тиранией и на виагру.
Диана Фишман сделалась цвета бюстгальтера Мамоновой, забытого на кресле — пророкотала:
— Вы не смеете!
— Отчего же, мадам? Я, знаете ли, смею все, что пожелаю. Я — француженка и родилась в Якутии. Знаю, как бывает холодно и как бывает тепло на Côte d'Azur. Решили использовать меня? Вот это напрасно.
Сибирская королева сделала шаг по направлению к своим кавалерам, к Астольфу Плонплону и Грегори Фишману, — взяла обоих за галстуки. У французской якутки руки крепкие.
— Французское дворянство жертвует собой за демократию! На меня это действовало. Маркиз де Кюстин. Де Токвиль! Дворянство спасет! Компьенские мученицы! Знаешь, я хотела быть, как компьенские мученицы… За такую идею не то что под старого Фишмана, под танк бы легла. Сколько мы из тебя выдоили, Грегори? Доила-то тебя не я, вас с вашими партнерами развели серьезные люди… Я-то что? Только информацию собирала. Фонды, инвестиции, стартапы. Мата Хари. Не Элеонора Аквитанская. Но ты в накладе не остался. Не так ли?
Жанна Рамбуйе брезгливо оттолкнула мужчин.
— Зачем-то ведь были эти гильотины? Но ты не аристократ, ты же сутенер, брюссельский буквоед. Постепенно узнала: купчик, мелкий торгаш, ловчила. Ничтожество.
Жанна стояла посреди спальни, в которой запах пота, скомканные простыни, забытый Мамоновой бюстгальтер не располагали к высокопарной речи.
— В роду у тебя одни менялы, ты Плонплон. Но вы же подсидели дворянство во Франции. Выждали, перетерпели, потом передушили. Набобы Второй империи, вы полезли из всех щелей. Вы, купчишки, вы теперь наше новое дворянство. И, на манер дворянства, вы начали разжигать Фронду в России — по рецептам той Фронды, что в семнадцатом веке отсудила себе лишние угодья. И мутили, и мутили умы менял — о, как волновалась Болотная площадь! Даешь честные выборы! Ты ведь помнишь, cheri? Планов даже не скрывали. Хотели поставить своего царя, символического, которым можно управлять; ручной царь вам отписал бы русской земли. Ресурсы, нефть, заводы. За такой куш и демократию можно славить. «За честные выборы и не трогайте итоги приватизации», «Хочу кружевные трусы и в Европу!» — вы же меня водили плясать на эти площади. А я верила в миссию аристократии!
Сибирская королева провела рукой по лбу.
— Там, где родилась, добывали алмазы. Саха — я в детстве видела, как вы приватизируете прииски. Тогда ничего не понимала: хотела в Париж. Все хотели! Интеллигентов русских вы покупали оптом — недорого стоят, вам их в розницу брать даже неинтересно. Редакцию журнала, институт свободной мысли — брали оптом, да еще «с походом», вам поверх корзинки пару кликуш накидывали.
Сейчас этот товар вам не нужен, уже идет война, вы свое сполна получили. А кликуш сбыли оптом — они все в антирусских институтах, как это принято. Побежали сразу, как только герцоги Фронды перестали платить. Я в деталях знаю, это ведь я выжимала из Грегори их зарплату. Но, дорогой, не жалей эти копейки! Ты им не переплатил. В России держали оппозицию на деньги олигархов, но олигархов-то больше нет. Не прошла Фронда, обеднели, а мы с тобой им ведь даем немного, на камберлендские сосиски разве что.
Грегори Фишман поморщился. Негоциант совершенно овладел собой, эпизод с кальсонами изгладился из памяти, несимпатичная куртизанка Мамонова исчезла, и лишь ее бюстгальтер, забытый на кресле, напоминал о faux pas. Хозяйка дома, очаровательная Терминзабухова, также заметила неприятную погрешность интерьера, невзначай бросила на кресло плед, прикрыла следы греха.
— Дорогая, — обратился Грегори Фишман к супруге, — надеюсь, ты не склонна придавать значение дамским истерикам. Время непростое, эмоции у женщин на пределе.
Диана Фишман торжественно кивнула мужу: миссия ее в этом мире была слишком значительна, чтобы растратить энергию на русские страсти. Да, империя тонет, пускает пузыри. Что ж, дикари переживают, это понятно. Диана пожала плечами. Пусть выговорится девушка.
Жанна договорила.
— Когда не вышло на Болотной, вы дернули на Украину. Планы же не меняли: не трогать итоги приватизации и — даешь символического президента. Какая свобода? От вас разве свобода вообще бывает? Сколько вы уже убили народу? Полмиллиона наберется?
Диана Фишман всплеснула руками. Такой цинизм она наблюдала впервые.
— А проституток хватает. Не я — так силиконовая найдется. Я свое отработала.
Жанна повернулась к мужу.
— Жену ты продавал — по службе, а народ от души. Сначала вы продали русский народ. Потом Украину продали так же. Но сегодня вы продали и Европу. Вы же знали — а как вам было не знать? — что экономика рухнет. А бунты водопроводчиков и мусорщиков — разве помеха? Вы сами — мусорщики. Для вас люди — грязь. И я, Жанна д'Арк, я, Элеонора Аквитанская, я смотрела, как вы продаете Европу.
Несмотря на всю высокопарность и даже безумие этих слов, никто не засмеялся.
— Вы продали не страну, не государство, не демократию — вы людей продавали, народ продавали. И свой, европейский, и русский, и украинский, и американский. Любой. Как герцог де Бульон и герцог де Эгильон. Вы Жака-простака на пушечное мясо отдали. Но среди нас, французских аристократов, так не принято.
Голос ее звенел.
— Если я, француженка, не встану за честь Франции, кто встанет? Кто должен встать на пути у таких, как вы? Я встану.