За какую идею умирать?

Романа Кирилловича пригласили внутрь широкой низкой железной машины на гусеницах. Внутри душно и тесно: поместилось шесть пассажиров и четыре человека экипажа. Машина напоминала злую черепаху, агрессивную рептилию; рептилия хищно поводила клювом — короткой пушкой — и неуклонно ползла вперед. Сквозь смотровую щель Роман Кириллович видел еще несколько таких же железных черепах с клювами. Черепахи ползли на запад.

В первые годы после отъезда брата в Оксфорд, когда они с братом еще общались, Марк рассказывал в письмах, будто в Оксфорде существует развлечение — черепашьи бега. У каждого колледжа имеется своя черепаха, иногда даже и столетняя. Черепаху холят, к черепахе приставлен специальный сторож: он кормит и охраняет. В редкие солнечные весенние деньки, когда студенты развлекаются греблей или бегом в мешках, устраивают на лужайках забеги черепах: выкладывают на лужайке капусту и морковку, черепаха то ли видит, то ли чует морковку и стремится, сколько хватает проворства, — в сторону пищи. А толпа подростков наблюдает. Сейчас весь мир наблюдал, как бронированные черепахи ползут по дорогам Донбасса в сторону Бахмута. В одной из таких черепах находился Роман Кириллович. Его сторож, Макар, сидел подле старого ученого; другие люди были Роману Кирилловичу неизвестны. Военные, но без знаков различия и без погон — скорее всего, думал ученый, так выглядят ополченцы. Какие же это несимпатичные люди! Злые, жестокие.

Роман Кириллович смотрел на лица смертников — понятно было, что его соседей по машине убьют, и думал: меня везут насильно, но они добровольно решили умирать, их не заставляют, они хотят умереть и убить, но за что они умирают и убивают? За что убьют меня?

— Макар, — спросил старый профессор, — ты за что воюешь? У тебя идея какая?

— Идея? — Макар посмотрел своими невинными глазами убийцы. — А у кого вообще идея есть? У тебя, профессор, какая идея? Ты чего-то вчера плел. Чтобы Россия стала как Европа. В Европе что, идея есть?

Солдат, что сидел рядом с Романом Кирилловичем, спросил:

— Вот ты, профессор, умный, да? Тогда скажи, почему хохлы с нами воюют. Природа у них такая? Или идея хохляцкая?

— Так это мы с украинцами воюем, разве нет? Мы на них напали! Мы, мы!

— А какая разница, кто напал, профессор? — равнодушно спросил Макар. Неопрятный, корявый мужчина ковырял в зубах ножом, извлекая застрявший кусок колбасы. Нож был с широким лезвием, боевой, с кровостоком. Лезвие светилось в полутьме машины — освещения внутри БМП нет, только полоска смотровой щели. — Это момент технический — кто на кого напал.

— С профессором разговаривать — только время тратить, — сказал солдат Макару.

Однако Макар, обстоятельный и жестокий, желал все объяснить Роману Кирилловичу. Объяснил:

— Мы напали, чтобы они не напали. Ну, допустим, ты на меня замахнешься, а я тебя первый ударю. Всегда надо первому бить.

Макар ковырнул ножом во рту. Колбаса упиралась, не желала вылезать. Бронемашина буксовала, черепаха проваливалась в рытвины дороги, упорно выползала наверх, солдат внутри черепахи качало, и Роман Кириллович подумал, что Макар может себе перерезать горло. Но рука с ножом не дрожала. Макар рассудительно копался ножом в зубах и наконец нашел искомую колбасу.

— Вот так хохлов выковыриваем из их бункеров, — заметил Макар, вынимая изо рта колбасу. Он осмотрел незначительный на вид шматок пищи, причинявший ему беспокойство, отправил его щелчком в смотровую щель. — Напали мы, говоришь. А до того — они. Разница, спрашиваю, какая? Неважно, кто напал. Давно воюем. Ну да, мы их опередили в этот раз. Ну и слава богу. Но только вот не шибко мы рагулей опередили, время потеряли.

Он и впрямь не понимает, думал Роман Кириллович. Он не понимает, что войну начали русские. Он старается вытеснить этот факт из сознания.

— Мы напали. Мы — агрессоры. Вина на нас. Агрессоры… — Роман Кириллович стонал, видя обезображенную землю по обе стороны дороги. Узкое поле обзора позволяло видеть фрагменты дороги. Трупы убирали, разбитую технику увозили, снег развезло в весенней распутице, и там, где в землю впиталась кровь, снег был грязно-красный. И все трупы разве найдешь под порошей? На обочине лежало тело без ног. Какой именно армии солдат, понять было нельзя. А может быть, и не солдат вовсе.

У спутников Романа Кирилловича, которые, как и он, могли видеть изуродованный мир Донбасса, зрелище никаких эмоций не вызывало. Они глядели на пейзаж искоса или даже не глядели вовсе, и чудовищная картина военной разрухи была им безразлична. «Вы что же, не видите, во что вы превратили этот край?» — хотел крикнуть Роман Кириллович, но не крикнул: понял, что все видят то же самое, что видит он. Просто привыкли. Роман Кириллович понял, что для его спутников этот пейзаж не просто привычен — они другого уже не помнят. Война за Донбасс шла восемь лет, и за это время люди успели забыть, что города бывают не разрушенными. Киевская и московская богема летала в Монте-Карло, но жители Донбасса жили и умирали в грязи, и другой реальности для них не существовало. Миллиарды Запада были истрачены на то, чтобы крови стало еще больше, только и всего. И люди к убийствам привыкли за восемь лет.

— Но начали мы! Мы! Можно было не начинать! — он все твердил и твердил эту аксиому, убеждая себя, что руин и трупов могло не быть.

— Ты, профессор, балабол. Как все евреи. Заладил: мы, они… чушь какая. Как будто хохлы в первый раз предают. Нас, вас, — и Макар добавил непечатное слово в рифму. — Кого угодно предадут. И ляхов продадут. И фрицев. Взяли мы их однажды под крыло. А Мазепа тут же в спину ударил. И потом много всяких бандер. Хрущ этих сук из лагерей выпустил.

Роман Кириллович слушал ужасные речи, чудовищные слова пугали его, и он боялся возражать.

Макар вертел нож в руках, разглядывал лезвие ласковым взглядом. Добродушный, приветливый, исключительно спокойный живодер, подумал Роман Кириллович. Для него убийство уже привычно. Он пырнет, не раздумывая.

— Зря время тянули, — подвел итог рассуждениям Макар. — Восемь лет ждали. Нет, не так сказал. Отставить. Восемьдесят лет ждали. А надо было их сразу кончать, в сорок пятом. И потом Хруща повесить забыли. На осине.

Хрущ — это так про Хрущева, генерального секретаря партии, который правил Россией после Сталина. Теперь многие говорили о том, что украинец Хрущев выпустил из лагерей бандеровцев. Его спутники — дикари, так думал Роман Кириллович. Они — бандиты. Роман Кириллович поражался тому, как его соседи по бронемашине, смертники, выстроили для себя логику событий и как они не желают видеть очевидное. И сколько в них неумолимой жестокой решимости. Как их образумить?

— Мы агрессоры! — воззвал к ним Роман Кириллович. — Поймите! Вы же люди! Я тоже люблю Россию. Но именно поэтому я не хочу быть агрессором!

Макар с укоризной поглядел на него. Мягкий, приветливый взгляд мужика Макара испугал ученого.

— Ты того, язык-то прикуси, профессор. Мне-то все равно. Потерплю. А другие ребята услышат, они тебе язык вырвут. Не обижай солдат. Не советую.

Роман Кириллович ссутулился и замолчал. Ничего изменить он не мог.

Из Донецка выехали рано; расстояние меньше ста километров, но часто останавливались: говорили, что ждут обстрела. Когда тревогу отменяли, двигались опять. Потом снова остановка. Дорога опасная, солдаты говорили, что сюда «Хаймарсы» добивают из Авдеевки.

— Зачем ехать по дороге, где убивают? — вопрошал Роман Кириллович. — Ну, я уже вас не спрашиваю, зачем вы напали… Спрашиваю: зачем едете на верную смерть?

— Так разницы нет, — сказал Макар. — Что здесь тебя накроет, что в Донецке. Что в Горловке. Лупят по жилым кварталам.

По жилым кварталам Донецка шел непрерывный огонь — и, действительно, разницы не было: на шоссе умирать или в черте города. Бомбили каждый день — и соседи по машине сказали, что так продолжается восемь лет подряд.

— Ишь, рагули, лютуют сегодня, — добродушно говорил Макар, слушая свист мины. — Зверюги. Опять по больнице шарашат.

«Рагули» — это было презрительное наименование украинцев, данное им в Австро-Венгерской империи, означало что-то вроде слова «селяне», как и слово «украина» означает «окраина», но теперь эта презрительная кличка вернулась и часто использовалась. Скверное слово резало ухо Романа Кирилловича.

— Макар, — сказал старый ученый, — вы убиваете людей. Но хотя бы не оскорбляйте тех, кого убиваете.

— А почему? — с искренним интересом спросил Макар. — Нельзя совсем оскорблять? А если мне хочется?

И коренастый курносый бандит посмотрел на Романа Кирилловича с наивным любопытством. Так мальчик искренне не понимает, почему нельзя бить стекла и мучить кошек.

— Им, значит, можно… А мне, значит, нельзя? Интересно получается.

Стреляли со стороны Авдеевки, крепости, которую никак не могли взять российские войска. Авдеевка была задумана советской властью как неприступная твердыня: бетонированные шахты предприятий заглублены на пятьдесят метров; затем, в годы украинского правления, поверх шахт выстроили бетонный завод и восемь лет подряд заливали стены подземных и наземных конструкций железобетоном. Разрушить крепость ни авиабомбами, ни артиллерией русские войска не могли.

— И как мне рагулей называть, если они по мирному городу лупят? Знают ведь, что там нет военных — и в упор расстреливают. А нам до них не добраться. Только руками выковыривать.

И товарищи Макара, злые вооруженные люди, посмеялись.

— Так это же их город! Они его отобрать хотят обратно, — попытался объяснить Роман Кириллович.

— Не понял. Раз считают, что это их город, они поэтому жителей этого города убивают? Странно выходит.

— Но Донецк не мирный город! Это вооруженный бастион!

Проехали Горловку, проехали Авдеевку, разутюженную русскими бомбардировками; ополченцы показали в сторону от дороги — «вон, гляди, профессор, вот там она, Авдеевка». Но Роман Кириллович ничего не разглядел. Они оставили украинский укрепрайон слева от трассы. Ехали теперь быстро — расстояние от Авдеевки увеличивалось: в спину уже не выстрелят. Когда подъезжали к Бахмуту, опять остановились.

— Тут будет круто. Молотилово в Бахмуте. Ну и наши тоже их не жалеют.

— Вы что же, прямо по городу стреляете? А люди? Ты же сам говорил…

— Мало ли, что я говорил. Война. Все стреляют.

— Скажи, Макар, а почему украинцы не выводят свое мирное население? Могли бы во Львов отвезти. Почему до сих пор в Бахмуте мирное население? Почему?

— А ты их спроси. Вот возьмем город, ты спросишь. Им население чужое. Это же русские люди. Они русских ждут. Их называют «ждуны», потому что они русских ждут. А хохлы гитлеровцев ждали в сорок первом, тоже «ждуны» были.

— Макар, — сказал ему Роман Кириллович, — каждый человек не похож на другого.

— Вот и я говорю: не похож. Они бы гражданских сами прирезали, но лучше гражданскими закрыться. Полгода идет штурм. Удобней им так.

— Макар, так и ты сам тоже не уехал из Донецка. Почему вы мирных граждан не вывезли? Почему надо было восемь лет причитать, что идут обстрелы больниц? Вам кто мешал переехать с госпиталем на Алтай?

— С какой стати, дяденька, я буду уезжать из города, где родился? Я что, еврей, чтобы бегать туда-сюда? Это наша земля. А рагули в Бахмуте не рожались. Русский город спокон веков. Гонят они туда всех подряд, лишь бы гражданскими закрыться. Причем не украинцами. Недавно табор цыганский пригнали. Цыган впереди поставили.

«Он лжет. Никто и никогда не будет прикрываться цыганами. Этот человек лжет».

— Я тебе не верю, Макар. Ты все врешь, — сказал Роман Кириллович и сжался, ожидая удара. — Это русская пропаганда, Макар. И ты ее повторяешь. Некрасиво.

Но Макар не ударил, погладил ученого по голове своей короткопалой рукой.

— Дурачок ты, профессор. Если и вру, что для пользы дела.

Роман Кириллович не спрашивал, куда и зачем его везут. Его сторож Макар сказал, что надо «выдвигаться»; они и выдвинулись. Слово «Бахмут» прозвучало внезапно. А то, что Бахмут — самое страшное место на украинской войне, он знал давно.

— Как приедем, бойцам настроение поднимать будешь, профессор. За русскую классику что-нибудь загнешь, — сказал Макар. — Вот к нам певица Чичерина приезжает. Смелая женщина и поет душевно. У нее такая есть песня мужественная. Называется «Рвать!». Не слышал?

— Нет, — сказал Роман Кириллович.

— Я бы тебе спел, да слова не помню. Ну, смысл в том, чтобы рвать хохлов. Хорошая песня.

Черепахи въехали на окраину Бахмута. И здесь Роман Кириллович впервые понял, почему люди при выборе жилья выбирают тихие квартиры: это убеждает новоселов, что в мире — мир. Когда война, грохот и визг не смолкают. И если затишье, то тишина пугает людей еще больше: ждут, что сейчас раздастся вой снаряда. Половина города уже была взята русскими войсками — другая половина равномерно грохотала.

Подъехали к руине завода, выгрузились из БМП, зашли в гигантский ангар. Помещение почти не пострадало от обстрела, хотя кругом руины.

— А снаряды здешние стены не берут, — сообщил Макар. — Столько слоев бетона, что не пробьешь.

На бетонный пол поставили жестяной таз, в тазу солдаты развели костер — из соседнего разрушенного дома принесли доски пола. На костре грели котелок с тушенкой, сцена как в киноленте про Вторую мировую войну. Роман Кириллович сидел на корточках перед костром, грелся.

— Давай-ка, потрави что-нибудь за русскую классику. Просвещай народ, учитель. Тургенев там, Пушкин, или что еще. Ты к нам пропагандистом приставлен.

— Зачем вам Тургенев?

— Ну, профессор, ну, голубчик! Ну, поработай для Родины.

Роман Кириллович подумал, что его привезли сюда для какой-то изощренной пытки. Наверное, им прикроются в бою. Но морить голодом не собирались: дали ложку, он поел из котелка. И тогда Роман Кириллович решил говорить с этими людьми.

— Понимаете, мы с вами, все мы, любой из нас — мы все сделаны из культуры нашей страны. Культура — это как атмосфера, как материал, из которого лепят людей. Вы не удивляйтесь. Даже если вы сейчас стреляете, вы в глубине души должны в этом раскаиваться. Жалеть о своих поступках.

Солдаты смеялись.

— Это ты хорошо сказал, — заметил Макар. — Весело.

— Вся русская культура — это культура покаяния. Культура исповеди и раскаяния, — говорил Роман Кириллович. — Видите ли, друзья, — зачем я назвал их друзьями, подумал Роман Кириллович, — я много книг прочел, но не знаю другой такой литературы, в которой писатели так ругали бы свою собственную страну.

— Это они зря. Я так считаю. За что ругать-то? Это как мать ругать.

— Писателям было стыдно за рабство. Вы же знаете, что в России было крепостное право. Людей продавали. Как вещи. Одни люди были рабами других. И русским писателям было стыдно, что их братья — рабы. Знаете, был такой писатель Радищев. Он в тюрьме сидел за то, что рассказал про рабство. Как Солженицын рассказал про лагеря. Ведь все люди — братья. Нельзя угнетать другого.

— Ты что, поп? Нет, если ты — поп, то вопросов нет. Религию уважаем.

— Я неверующий, — сказал Роман Кириллович, чем вызвал осуждение солдат. Все они были с крестиками на шее. — Но я гуманист. И русская культура призывает к гуманизму. Вот воюете, убиваете людей. Убиваете родных, они братья ваши.

— Это хохлы-то? Рагули?

— Украинцы, а не хохлы. Они ваши братья. И вы пришли на их землю. Стреляете в них. Убиваете мирных людей.

— Нет, ты послушай. Мы, он говорит, мирных жителей убиваем. Да рагули когда забирают донецкий поселок, они всех, кто за Россию, привязывают к столбам на улице голыми. А как жителям не быть за Россию, если они — русские? Ну ты мне скажи.

— Вы к братьям пришли с оружием. Но вам надо видеть в солдате враждебной армии не врага, а родного человека. Великий русский писатель Лев Толстой описал чеченскую войну и сделал чеченца, Хаджи Мурата, главным героем. Толстой раскаивался в российском империализме. И Радищев, и Чаадаев, и Чернышевский, и Щедрин, и Маяковский — они все раскаивались в империализме! Великий философ Владимир Соловьев поставил вопрос: «Россия Ксеркса иль Христа?»

— Кого-кого? — спросил Макар.

— Ксеркса.

— А… Ксероксы, вайфаи. Интернет, короче. Тогда ладно. Техника России нужна. Но не в технике только дело. Хватит уже этой западной байды.

— Пойми простую вещь, солдат, — сказал ему Роман Кириллович. И, как это было Роману Рихтеру свойственно, когда он начинал говорить перед аудиторией, речь сделалась живой и сама повела его вперед. Логика мысли стала сильнее и страха, и расчета. Он страшился этих людей, но его речь не боялась ничего. — Пойми сам и объясни товарищам. Если ты хочешь защищать Россию, то обязан защищать ее честь. А честь России — в ее способности сострадать и стыдиться. Ты не тем защитишь свою Родину, что убьешь украинца, но тем, что устыдишься войны и обнимешь врага.

— Ну-у-у. Стыдиться. Дело хорошее. И чего именно мы должны стыдиться?

Голос гулко разнесся под сводами ангара, и голос был знаком. Шел по ангару тяжелой разлапистой походкой грузный, крупный человек с широкими плечами и большелобой головой. За ним — солдаты, много солдат. Это был Андрей Варфоламеев.

Роман Кириллович пережил то же самое чувство, которое испытывает ребенок, когда родители забирают его из неприятного детского сада.

— Андрей Андреевич! — старый ученый потянулся к чиновнику Варфоламееву. — Это вы? Вы сюда приехали? Вот не ожидал вас встретить!

— Кого ждали? — осведомился Варфоламеев. — Если не секрет. Солдат НАТО?

— Что вы! Просто вы находите время… несмотря на занятость… хотя, если вдуматься, это ваша работа, — Роман Кириллович запутался в длинном предложении.

— Стало быть, русская культура — в покаянии? Ну-у. Интересно. Бойцы прониклись?

— Андрей Андреевич, а зачем меня сюда привезли? Зачем я здесь? — спросил ученый.

— Зачем — где? В России? В Бахмуте? На войне?

— Знаете, я так устал. В Бахмуте, на войне… здесь… Зачем? Всё вместе — всё непонятно. Вы так нарочно устроили?

— Ну-у. Во-первых, войну точно не я придумал. А зачем вы здесь, в России, это надо у папы с мамой спросить. Родились тут. Тут вот и чувство стыда испытываете. Вместе с другими. Сообща, так сказать. В едином порыве.

Варфоламеев присел на корточки возле костра, внимательно разглядывал Романа Кирилловича.

— Ну-у. Со стыдом и раскаянием, конечно, убедительно. До известной степени. Вот как бы я на ваш тезис возразил. Если спросите моего мнения. Возможно, раскаяние в крепостничестве — от недостатка обдуманной социальной концепции? Как так получается: Платон и Аристотель оправдывают рабство. А Радищев стыдится. Он умнее Аристотеля? Вроде бы нет доказательств этого факта. Возможно, дело в том, что у Аристотеля ясная социальная концепция. А у Радищева нет таковой.

— У Радищева — концепция Просвещения, — живо вступил в спор Роман Кириллович. — И его книга написана две тысячи лет спустя рабской теории Платона! Вы же не станете спорить, что Просвещение есть закономерный итог развития философской мысли Запада. Тот же Аристотель — неужели вы думаете, что он бы не одобрил Канта?

— Вот, вы потянулись ко мне, как ребенок к маме, — хмыкнул в бороду Варфоламеев, — верно?

И Роман Кириллович устыдился своего испуга и того, как Варфоламеев точно угадал его испуг.

— А я ведь не ваша мама. Скорее вы мне — родитель. Вы же интеллигент. Вы — как сами сказали — отвечаете за народ. Рабский народ или нет. Вы же родитель всем нам. Вот этим солдатам. И мне тоже. Ну-у. Допустим, мы рабы. Но найдите способ изменить общество. Пристыдить легко. Изменить трудно. Или я как-то не так понимаю Просвещение?

Роман Кириллович обдумывал аргументы. Ему, этому хаотически образованному чиновнику, требуется доказать…

— Вернемся еще к разговору, — сказал Варфоламеев. — Только вот отвлекусь на допрос.

В ангар ввели двух пленных: первый был украинец, с чубом на выбритой голове и татуировкой «волчьего крюка», волфкрюг, на щеке. Русские солдаты утверждали, что эта закорючка, похожая на свастику, — нацистский знак. Но Роман Кириллович полагал, что «волчий крюк» — просто дань увлечения ролевыми играми молодых людей в Средневековье.

— Какого зверюгу взяли. Допрашивать его будем? — спросил конвойный.

— А зачем допрашивать? — ласково сказал Макар. — Не надо его допрашивать.

— Второго такого же мы просто не взяли. Он упирался, не шел. Смысла не было его вести.

— Они убили его. Там был такой, — заговорил второй пленный. Он подыскивал определение для убийцы и не нашел определения: — Там был такой… человек. Выстрелил в лицо солдату, который сдался в плен. Убил пленного. В упор. Убил.

— Понимаю, — сказал Варфоламеев. — Бывает.

— Военное преступление, нарушение женевской конвенции. Обращаю ваше внимание.

Говорил опрятный человек с гладко выбритым чистым лицом, в круглых толстых очках, за которыми трепетали голубые глаза. Лица людей имеют свойство сохранять отпечатки страстей и пороков, всего того, что отягощало жизнь: так клеймит прошлое. Судя по внешности, в прошлом у этого человека пятен не было: это был аккуратный интеллектуал, избегавший крайностей. Он не был военный и оружия не имел. Даже с бандитами (здешние боевики наверняка должны казаться ему бандитами, думал Роман Кириллович) этот человек держал себя корректно: не подобострастно, но с достоинством и при этом исключительно вежливо. Человек носил белую рубаху под толстым норвежским свитером с вышитыми оленями. Воротник рубахи был слегка смят и забрызган кровью.

— Это не моя кровь, а кровь убитого, — тихим голосом сказал человек, отвечая на взгляд Варфоламеева. Он сразу выделил главного в помещении, с главным и заговорил. — Это кровь украинского бойца, который был рядом со мной. Ваши люди его сразу же застрелили. Хотя солдат сдался в плен.

— Ну-у-у. Бывает, — повторил Варфоламеев. — Здесь, в Бахмуте, пленных не берут. Редко берут. Вот вас взяли в плен, поздравляю. Вы Ахим фон Арним?

— Откуда вы знаете?

Он немец, понял Роман Кириллович, хотя акцента и нет. Варфоламеев смотрел на пленного как на старого знакомого.

— Вы американец, сотрудник Государственного департамента. Работаете на Украине.

— Информация не вполне верная. Я профессор философии, я американец и говорить буду в присутствии консула своей страны.

— Ну-у. Какие здесь консулы. Говорить не будете, будете отвечать на вопросы.

— Повторяю, — сказал человек в очках, — я американский профессор философии и социологии, доцент университета Нотр-Дам в Индиане, нахожусь здесь как обозреватель…

— Как давно здесь находитесь?

— Не фиксирую по дням. Из Америки в Европу прилетел пять месяцев назад. Примерно два месяца назад я вел семинар в Камберленд-колледже в Оксфорде. Сейчас здесь. Собираюсь отсюда в Стенфорд.

— Ну-у. Интересно. О чем семинар в Оксфорде?

— Законодательная база войны. Политика и международное право. Начиная с Гуго Гроция. Если имя что-то вам говорит.

— Ну-у. Гроций. Отчего же. Конечно, говорит. «Нет рода жизни более постыдного, чем жизнь тех, кто, не заботясь о причинах войны, служит в войсках за плату». Это Гроций о наемниках. А сейчас война наемников. Находитесь в рядах подразделения, признанного террористическим. Они — наемники. И вы тоже. Судить будут как наемника. То есть уничтожат.

— Уничтожат? Меня?

— Вас.

Человеку в очках стало страшно. Он не предполагал, что его могут убить.

— Эти люди сражаются за Родину!

— Эти батальоны были сформированы олигархом Коломойским. За плату. Сейчас, задним числом, их перевели в регулярную армию. Но эта регулярная армия снабжается деньгами и оружием Запада. То есть также является — с финансовой точки зрения — наемной. Впрочем, мои солдаты тоже в большинстве своем наемники. Реальность такова.

— Вы не знаете, кто я такой!

— Знаю. Поэтому приказал брать живым.

— Противозаконно!

— По закону той страны, на территории которой вы находитесь.

— Я нахожусь в Украине!

— С вашей точки зрения. В моей реальности здесь территория Российской Федерации. Вы наемник, пропагандист террористической группы. Прежде чем приговор приведут в исполнение, задам несколько вопросов.

— Вы не прокурор! И суда не было!

— Наемников не судят. Отнеситесь к вопросам внимательно. Вы сами заинтересованы в точных ответах. Вы здесь руководили отделом информации в течение последних пяти месяцев. Вас зовут фон Арним, родом из Мюнхена, профессор университета Нотр-Дам, выполняете поручения Госдепа в области пропаганды. Когда установили, что украинские солдаты прикрываются мирным населением и опубликовали отчет, комиссию вынудили отозвать свое заключение. Вопрос: кто конкретно дал указание комиссии? Вы лично? Какую роль играет Фишман?

— Какой Фишман?

— Думаю, вы услышали мой вопрос. Следующий вопрос: едва русская армия вошла на Украину, произошло избиение мирных жителей в месте под названием Буча. На третий день. Меня заинтересовал факт и его подача в мировых СМИ. Оперативно.

— Резня. Останется в памяти поколений.

— Ну-у-у. Безусловно. Хотя я удивился. Русские войска намеревались провести операцию захвата киевского правительства бескровно. Играли в Отто Скорцени. Не получилось. Помните, у русских лозунг был «вежливые люди»? Лозунг я сам придумал. Чтобы придраться было трудно. И такая резня.

— Варварство и каннибализм.

— Сразу эхо по миру. На следующий день. Я растерялся. Зачем русским, едва перейдя границу, учинять резню беременных женщин? С первого дня войны показать, что русские — варвары. Заметьте, я не знаю, что там произошло. И я не мясник. Слово «Буча» выбрано по созвучию с английским словом «мясник». Я сам и не разобрался: спектакль или нет. Серьезно спрашиваю, поскольку ответа не знаю. Там сейчас французские эксперты работают. Подождем ответа? — Варфоломеев развел руками. — Я всецело за честное расследование события. Мне, знаете ли, самому невдомек. Но человек я служилый, выполняю определенную работу. Фактам доверяю, слухам не верю. Надеюсь, и вы того же мнения.

— Оправдываете зверства соплеменников?

— Ну-у-у. Я разобраться должен.

— Вы националист?

— Разумеется. Как и вы.

— Моя нация — американская демократия.

— А моя — русский народ.

— Я демократ!

— А я — нет. Кому что нравится. Итак, третий вопрос. Французские тележурналисты компании «Франс 2» сняли документальный фильм про Донецк. По доносу украинцев и непосредственно по доносу вашего ведомства фильм убрали из программы. Вы лично составили донос?

— Действовал согласно правилам. Французская компания не имеет права снимать фильмы на оккупированных территориях. Никакого Фишмана я не знаю.

— Спасибо. Вопросов более не имею.

— У меня трое детей.

— Похвально. У меня пятеро.

— Не имеете права меня убивать!

— Почему?

— Потому что я не совершал преступлений! — фон Арним говорил, торопясь сказать то главное, что могло его спасти. — Я здесь, чтобы мир знал правду!

— Чью правду?

— За правду нельзя убивать!

— Ну-у. Смотря за какую. За вашу правду здесь убивают. По закону войны.

— Вы меня убьете?

— Вас убьет кто-то из ополченцев. Допустим, Макар.

— Меня расстреляют?

— Здесь казнят по-другому. Вас убьют кувалдой.

— Как-как?!

— Кувалда — большой тяжелый молоток. Кувалдой бьют сверху по черепу, и голова раскалывается. Ставят подсудимого на колени и бьют молотом в темя. Сразу разбивают мозг.

— Я не встану на колени!

— Тогда будут бить сбоку. Могут не убить сразу. Как повезет.

— Вы должны это остановить!

— Должен? Кому?

— Человечности!

— Ну-у. Человечность — вещь избирательная. В Донецке войск нет. А город обстреливают регулярно. Вы скрывали от читателей, что украинцы забрасывают в мирный город мины-лепестки. Хотя такие мины запрещены. Репортаж об убитых детях Донецка делали? Возможно, осудили расстрелы заложников? Пытки электрошоком? Знаете, что идеалом украинцев является нацист Бандера. Спонсируете войну против русского народа. Запрещаете русскую культуру. И при этом называете нас фашистами. Почему?

— Потому что вы пришли на чужую землю!

Варфоламеев засмеялся.

— Я — на чужую? А вы, господин фон Арним, вы пришли на свою землю? Прописаны тут? У меня вот бабка с Дона. А у вас? Почему молчите?

Выдержав паузу, Варфоламеев повторил вопрос:

— Вы здесь что делаете, фон Арним? И какую роль играет Фишман?

Пленный молчал.

— Еще вопрос. Выселение Киевской лавры. Монахов вышвырнули. И ведь ни слова в прессе. Громкое дело. Информация шла. Кто блокировал?

Пленный молчал.

Роман Кириллович уже знал, что Киево-Печерскую лавру разорили. Просветитель вольной Украины, куратор современного дискурса Григорий Грищенко, стоя на пороге церкви, вещал:

— Русская империя держится на трех китах — КГБ, Телевидение и Русская православная церковь! Но все знают, что русская церковь целиком зависит от бандитского государства!

Выволакивали монахов из Киево-Печерской лавры, выламывали монахам-мракобесам руки, тащили стариков за бороды. Митрополиту прицепили на ногу браслет с сигнализацией, чтобы старик далеко не убежал.

— Ну, что же вы мне не отвечаете? Вопрос-то простой. Как считаете, что с русской православной церковью происходит? Поймите, для русских людей это важно.

Пленный молчал.

— Забирай его, Макар, — сказал Варфоламеев. — Он твой.

Макар заглянул за стекла очков пленного. Там, за стеклами, трепетали еще живые глаза.

— Пойдем, милый, — сказал Макар с какой-то непостижимой заботой в голосе, — ты не пугайся, не горюй. Смерть — это ведь дело минутное. Обычное дело.

Ахим фон Арним дрожал — прежде Роман Кириллович лишь читал в книгах о том, что испуганные люди дрожат, но теперь увидел, как все тело обреченного на смерть вздрагивает.

— Вот ведь как волнуется, как умирать не хочет человек. Переживает, конечно. Всякая животная жить хочет, — пояснил Макар. — Пожил свое, ну и будет. — Мягким, почти заботливым жестом Макар принял фон Арнима под мышки, бережно поднял немца с пола. — Пора, милый. Пожил. Молодым дорогу дай.

— Не убивайте меня, — прошептал немец.

Варфоламеев давно отвернулся от приговоренного, теперь он раскуривал потухшую сигару.

— Не желаете присоединиться, Роман Кириллович? — протянул Рихтеру кожаный портсигар. — Курение — штука скверная, но сигара достойная. На войне без табака трудно. Нет? Ну-у-у, как прикажете.

Варфоламеев пыхнул сигарой, дым завернулся в кольцо.

— Ну-у. Раскаяние, говорите. Доминанта русской литературы, по-вашему, — вернулся Варфоламеев к прерванному разговору. — Я бы согласился с этим тезисом. Но раскаяние, спрошу я вас, какого именно свойства? Личное, исповедальное, наподобие откровений графа Толстого? Я не поклонник юродства Толстого, но, допустим, это покаяние. Соглашусь в отношении Пастернака… «И разве я не мерюсь с пятилеткой, не падаю, не поднимаюсь с ней?» В этих строках не раскаяние, но растерянность. Хорошо, пусть раскаяние. Однако чаще встречаем опереточное раскаяние, как у Тургенева, у Бунина и даже у Радищева. Вы возмутитесь, вы скажете: Радищев пострадал. Но при чем здесь раскаяние? Тут парадокс: страдание писателя в остроге оказалось личным, а вот раскаяние в мерзостях России, так сказать, коллективное. В чем именно русские должны каяться коллективно?

Варфоламеев пыхнул сигарой.

— В геноциде украинцев? Нонсенс. Все прямо наоборот. Просто наш знакомый немецкий (или американский) агитатор получил задание врать: он уверяет, что идет истребление украинского населения. А на деле все прямо противоположно. Украинские воры бросают на передовую русскоязычных, кидают в топку карпатских украинцев, говорящих на венгерском. Украинцы чистят свой сельский этнос.

— Я вам не верю.

— Верите. Не верите. Какая разница? Это война. А когда воюют, то хотят убить врага. Естественно. Но конкретно украинцев никто убивать не хочет. Кроме их президента, вероятно.

— Вы не имеете права так говорить. Каждым словом вы оскорбляете русскую литературу.

— По-вашему, чаадаевская «Апология сумасшедшего» — искреннее раскаяние? Кокетство, нет? Или, допустим, «Три разговора» Соловьева? В чем каяться русскому человеку? В свинцовых мерзостях государственного строя? В равнодушии к судьбе другого, верно? Но задам встречный вопрос, а кто он — этот другой? Условный немец, который русского презирает?

Роман Кириллович был потрясен спокойным тоном Варфоламеева.

Машинально он отвечал:

— Другой — это русский крепостной. Раб. Я не сторонник демократии… — медленно сказал Роман Кириллович, — не сторонник усреднения… Но лучше уж демократия…

— Демократию, Роман Кириллович, можно сделать только из демоса. А демос таков, каков он есть. И если вам нравится устройство «демократия», но не нравится народ, то, видимо, приходится избавиться от народа, чтобы взять отдельно демократию?

— Ни в коем случае! Вы знаете мое мнение: Россия по географическому положению — империя. Но империя — это объединение Запада и Востока, а не подавление того и другого! София! Слияние!

Немцу связали руки проволокой и вели к выходу. Макар утешал немца.

— Ты не бойся, немец, — говорил словоохотливый Макар, — тебе больно не будет, ты сразу умрешь. Боль, она ведь через мозг воспринимается. А мозг я тебе сразу вышибу.

— Не убивайте, — тихо сказал пленный.

— А почему тебя не надо убивать? — с интересом спросил Макар. — Обязательно надо. Ты вот про меня пишешь, что я варвар и садист. Видишь, как верно написал. Я тебя и убью. А то получится, что ты наврал. Нехорошо.

— Не убивайте его! — крикнул Роман Кириллович, крикнул неожиданно для самого себя. — Не смейте его убивать! Возьмите меня! Меня возьмите! Меня убейте! Его не трогайте!

— Так. Хорошо. А вот за этого пленного наемника тоже жизнь отдадите, Роман Кириллович? — и Варфоламеев указал на украинца, у которого на щеке была татуировка. — Явите образец интеллигентного российского просветителя.

Макар тем временем ласково поинтересовался у украинского солдата:

— Ты нашим пленным, милый, ножом головы резал? Мне рассказывали.

— Русские мою семью убили, — неживым голосом ответил украинец. — Пришли и убили.

— А кто виноват, милый? Сидели бы вы тихо, к нашим врагам бы не шли в обслугу, мы бы вас не трогали. Все по чесноку.

— Русские убили мою семью, — повторил украинец. — Вы меня лучше сейчас убейте. Потому что, если я останусь живым, я все равно буду вас убивать.

— Сам признался, родимый, — ласково сказал Макар.

— У меня была жена. Оксана. И две дочки. Тереза и Олеся. Вы всех убили.

Пленный плакал, и тяжелые злые слезы ненависти текли по его татуированным щекам.

— Вы, русские, вы — звери. Вы нелюди. Вы выродки. Вы мою жену убили.

И он закричал так, что гудело эхо в ангаре:

— Вы за все ответите, ироды!

— Вот вы в мое положение войдите, Роман Кириллович, — попросил Варфоламеев. — Как мне поступать? Подскажите.

И Роман Кириллович Рихтер, старый ученый, с больным сердцем и испуганной душой, ответил твердым голосом:

— Если вам нужна чья-то жизнь, возьмите мою. Мне все равно не жить. А он молодой. Империи, Андрей Андреевич, строят не кровью. А благородством.

— Ну-у-у. Предложение щедрое, Роман Кириллович. Вы его сами обдумали хорошо? Вы вот тут посидите еще, поразмышляйте. А я вас послушаюсь. Поступлю согласно желанию.

— Вам обязательно надо кого-то убить?

— Всего лишь хочу показать вам — и другим — простую вещь. Ваши выдумки про Империю Добра, Софию и тому подобную соловьевскую розовую мечту — это все муть. Империя в мире одна — НАТО. Другой нет. Един Бог, едино солнце. И империя одна. Перед кем сейчас хохлы выкамаривают?

Ученого резануло вульгарное «выкамаривают».

— Русская армия пришла, чтобы убивать. Вы убиваете женщин и детей. Украинская нация борется за свободу, — сказал он. — Вы не можете запретить людям хотеть свободы. Как бы ложно они свободу ни толковали. Я человек не политический. Пусть они хотели в НАТО. Все равно. НАТО — мирная организация. По-моему. Мое сердце принадлежит России и русской интеллигенции, но НАТО все же мирная организация.

— Зачем самим воевать, когда украинцы воюют? Организовано НАТО сразу после войны, когда все уже устали. И ведущих германских генералов пригласили возглавить главные штабы этой мирной организации. Нацистов позвали работать. Для дела мира.

— Как — пригласили нацистов?

— Из лучших побуждений, Роман Кириллович. Для дела мира.

— Вы меня обманываете.

И действительно, Роман Кириллович Рихтер почувствовал себя щепкой в водовороте войны. Все врут. И он, кабинетный ученый, сидит сейчас в бетонном ангаре разбомбленного города и слушает провокатора.

— Ну-у. А как иначе? Ценные кадры. Во время холодной войны структурами НАТО управляли бывшие нацисты — Шпайдель, Хойзингер, Штейнхоф, Мюллер-Гиллебранд. Все это германские генералы. Их простили и дали командовать штабами НАТО. Командующий объединенными сухопутными силами НАТО, со штаб-квартирой в Фонтенбло — генерал Ханс Шпайдель.

— Это все ваша пропаганда. Я ничего такого не знаю.

— Ну-у. Я-то знать обязан. Они про меня знают. А я про них.

— Не верю!

— Фердинанд фон Зенгер унд Эттерлин, адъютант при верховном командовании Вермахта. А потом, с семьдесят девятого по восемьдесят третий — командующий НАТО в Центральной Европе.

— Ложь!

— Ну-у. Сразу и ложь. Работа такая — знать кадры. Адольф Хойзингер был начальником оперативного отдела Генштаба Вермахта. А с шестьдесят первого по шестьдесят четвертый председатель военного комитета НАТО. Ведь это логично, Роман Кириллович: он знал врага. Кого же на такие посты звать? Лично у меня претензий нет.

— Признайтесь, вы сейчас все придумали. Чтобы своих наемников возбудить. Вам за такие выдумки зарплату платят.

— Платят, — согласился Варфоламеев, — и много платят. Только не за выдумки. А чтобы не выдумывал. Я ведь не журналист. Иоганн фон Клеймансег, в генштабе верховного командования Вермахта. А в шестьдесят восьмом командующий НАТО в Центральной Европе. Немного яснее про Чехословакию, нет?

— Намекаете на то, что Пражская весна — это провокация нацистов? — Роман Кириллович горько усмехнулся. — Не ожидал от вас, Андрей Андреевич, такой примитивной пропаганды. Уважайте меня хоть немного. Перед тем, как убить, не издевайтесь.

— Покушусь ли я на Пражскую весну? Невозможно помыслить такое. Но вот про Курта Вальдхайма, австрийского президента в восемьдесят шестом году — слышали? Президент Австрии. Он с тридцать восьмого года член НСДАП. Нацист. Уже после Аншлюса вступил в партию Гитлера, сознательный. Потом — добровольцем в СА. А с шестьдесят восьмого по семидесятый был министром иностранных дел Австрии. А в семьдесят втором и восемьдесят втором Генеральный секретарь ООН. Ну-у. Я ни при чем. Это история так придумала. Не я. Согласитесь.

Роман Кириллович горестно опустил голову на руки.

Жизнь заканчивалась странно, и страшно, и дико. Не в домашней библиотеке, не на кафедре университета, а в бетонном ангаре, где похоронили все его представления и о Западе, и о России. Ведь не этого хотели они в семье. Не про это говорил с ними отец и даже не из-за этого рассорились они с братом.

Не из-за микол и колянов, рвущих друг другу глотки, не из-за истребителя F-16 и не из-за гаубиц, которые Финляндия передает Украине, чтобы та стреляла по Крыму.

— Зачем? Зачем? — повторял старый ученый.

— Затем, чтобы вы поняли. Нет и никогда не было в мире отдельной войны. Понимаете, Роман Кириллович, всякая война есть продолжение предыдущей. Всякая, любая. И мирное время — просто случайная передышка. Вы слышали про организацию «Гелен», созданную в сорок шестом?

— Нет, о господи, нет!

— Зря. Эту организацию в США сделали из немецких спецслужб, перешедших в американское подчинение. Потом из организации «Гелен» возникло так называемое БНД, разведка Германии. А вербовал людей сам Гелен, бывший нацист. И никак иначе. В этом мире, Роман Кириллович, нет такого понятия, как «агрессия», «агрессор» и «жертва агрессии». Это юридические фикции. Империалистическое статус-кво в поделенном мире ничем не лучше и не хуже империалистического передела мира. Тот, кто «первый начал», виновен так же, как и «второй», «третий» и т. д. Знаете, есть такой Смедли Батлер, генерал-майор морской пехоты США. Автор книги «Война — это всего лишь рэкет». Ознакомьтесь. Если останетесь живым. Лишь небольшая группа «посвященных» знает, зачем война. Батлер пишет, что он был рэкетиром, гангстером капитализма. Рассказывает про Мексику, Кубу, Гондурас. Про то, как продвигал «Стандарт Ойл» в Китае. Вам хорошо — вы Соловьева читаете. А мне по роду деятельности надо вот это читать. А теперь подумайте и скажите: надо сегодня убить вас или двух вот этих? Врагов. Наших врагов.

Варфоламеев казался Роману Кирилловичу сатаной, искусителем. Легкость, с которой он приводил примеры истории, только показывала, что можно привести и противоположные примеры.

«Что если он прав, — думал Роман Кириллович. — Весь ужас в том, что „гражданское общество“ давно стало интендантским обозом при милитаристических структурах. И все взаимные расчеты: кто сделает шаг белыми, а кто черными, находятся внутри договорных партий».

— Сколько вы времени даете мне подумать? — спросил Роман Рихтер.

— Ну-у. Вам уже много лет, Роман Кириллович. Будем считать, вы семьдесят лет уже думаете. Решайте уж сразу.

— Тогда берите мою жизнь, — сказал Роман Кириллович Рихтер. — Я старик и хочу умереть с честью. А эти двое должны жить. Украинцу вы уже сломали жизнь. Довольно с вас украинской крови. Убейте меня, если вам нужна кровь.

— Их обоих завтра или послезавтра все равно убьют при штурме. Будет контрнаступление, и я их поставлю впереди своих людей. Это — по правилам. А вас, конечно, не тронем. Посмотрите спектакль до конца.