— Пятачок, ты сможешь меня предать? — спросил медведь Пух.

Мария нарезала яблочный пирог, и мальчики разложили ломтики пирога по тарелкам игрушек. Льву Аслану достался самый крупный кусок, Аслан потребовал, чтобы его порцию разделили пополам, — и тогда младший из мальчиков забрал с тарелки льва половину порции.

— Спасибо, — проворчал Аслан, справедливый лев.

— Итак, — торжественно повторил плюшевый медведь Пух, — я жду ответа!

— Зачем такой вопрос? — спросил аспирант Каштанов. Он сладкого есть не стал, но чай прихлебывал, к беседе прислушивался. — Что тебя беспокоит, медведь Пух?

— Почему ты не спрашиваешь меня? — поинтересовался По, китайский панда. Панда говорил с набитым ртом, его слова вязли в пироге, но Пух все-таки разобрал.

— Мой юный друг По, ты живешь среди нас недавно. Насколько я понимаю, предать можно только того, кого хорошо знаешь.

— Как это: предать тебя? — удивился Пятачок. — Куда тебя надо передать? Нет, Пух, я бы не смог. Ты очень тяжелый.

— Ты можешь передать меня куда угодно, — сказал Пух горестно. — Предать — это значит отказаться от меня ради того, кто даст тебе вкусные вещи. Дадут вкусное и скажут: предай своего друга медведя Пуха! Ты обрадуешься и расскажешь все мои секреты.

— Какие секреты?

— Нет секретов. Но это неважно. Ты станешь дружить с кем-нибудь другим, а меня забудешь.

— А с кем? — заинтересовался Пятачок.

— Например, с гномами.

— Но я с гномами и так дружу.

— А теперь вместе с гномами ты прогонишь меня из дома.

— Куда ты пойдешь? — Пятачок был взволнован. — На улице дождь.

— Пятачок, тебе все равно, куда я пойду. Пусть я промокну.

— Ты заболеешь!

— Тебя это не беспокоит. Интересы гномов важнее.

— Не понимаю. — Пятачок расстроился. — Разве гномам хочется, чтобы ты болел? Чтобы у тебя отняли дом?

— Никогда, — успокоил его гном Тонте, — гномы не допустят такого. Никого нельзя выгонять на улицу в дождь.

— Я слышал, — сказал лев Аслан, который знал многое, — что среди людей такое случается. Стараются взять себе большую порцию, не такую, как у всех. И если им мало, отбирают у друзей.

— Часто, — подтвердила кошка Мурочка. Печальная плюшевая кошка помнила еще татарскую бабушку Марии. Помнила, как ту прогнали из дома. — Люди бывают жестокими. К другим людям и к зверям. И даже к игрушкам.

— Наверное, — сказал тигр Ры, — люди не понимают, что игрушки живые.

Тигр не сидел на стуле, а взобрался верхом на спинку стула и свесился головой вниз к пирогу. Передними лапами тигр держал тарелку, а задними обхватил верхнюю перекладину спинки стула. Это очень трудное упражнение для тех, кто ни разу не пробовал. Тигр был очень ловким и любил везде лазать; маленький мальчик многому научился у тигра.

— Люди не понимают самого важного, — сказала Мурочка. И когда все повернулись к плюшевой кошке, Мурочка сказала: — Многие до сих пор считают, что делать зло — правильно.

— Ты это придумала, правда? — с надеждой спросил Пятачок.

— Нет, Пятачок, так и есть, — объяснила кошка Мурочка. — Люди считают, что «хорошее» и «плохое» — это как отметки в школе. Успешному ученику ставят «пять», а неуспешному ставят «два». Когда как. Люди думают, что надо делать либо хорошее, либо плохое — в зависимости от того, кому ты это делаешь.

— Но если человек готов сделать или хорошее, или плохое, то, значит, человек не решил, что правильно: хорошее или плохое? Так? — пискнул Пятачок.

И маленький мальчик тоже спросил:

— Мурочка, объясни, пожалуйста. Значит, можно делать и то, и другое?

Все отвлеклись от пирога, повернулись к мудрой плюшевой кошке. Однако ответил за нее лев Марк Уллис.

— В словах Мурочки содержится противоречие, — сказал лев Марк Уллис, положив голову на свои тяжелые лапы и обводя взглядом большую семью. — Это противоречие не логическое, поэтому логику здесь требуется выстроить на основании этики. Перед нами этическое противоречие.

— Объясни, пожалуйста, Марк Уллис, что такое этическое противоречие, — вежливо попросил аспирант Каштанов. — Если не ошибаюсь, это означает то, что хорошее путают с плохим.

— Да, — согласился лев Марк Уллис.

— А что если, — и аспирант Каштанов перевел разговор в философские выси, надеясь на понимание игрушечного льва, — что, если существует нечто, стоящее над «хорошим» и «плохим»? Справедливость, она не хорошая и не плохая.

Аспирант Каштанов пришел в гости к Марии и мальчикам, его теперь часто приглашали пить чай, и Каштанов почтительно беседовал с Асланом и Марком Уллисом.

— Я ведь учусь у тебя, Марк Уллис, — добавил Каштанов, чтобы не обижать льва. Это стандартный университетский прием: обычно, унизив студента, преподаватель добавляет: «я многому научился у вас», имея в виду то, что наивность и невежество тоже учат.

Собираясь в дом Рихтеров, Каштанов всегда старательно брился, гладил рубаху, чистил обувь, приводил себя в такой аккуратный вид, какой в университетском городке не в почете. Он и сам понимал, что внимание к внешнему облику (Каштанов готовился стать философом, а философия равнодушна к внешнему) значит нечто особенное. Каштанов боялся признаться себе, что ему очень нравится Мария Рихтер; в присутствии этой худой женщины с прямой спиной, которая всегда говорила ровным голосом, он сам становился прямее и смелее. Мария Рихтер была не настолько старше его, чтобы называть ее по отчеству, они были ровесниками, но Каштанов почтительно именовал ее «Мария Павловна», а она называла аспиранта по фамилии. Каштанов всегда приносил к чаю кексы с малиной, их продавали в булочной недалеко от домика Рихтеров, и мальчики кормили кексами игрушек. Каштанов однажды подглядел, как после чаепития мальчики собирают куски кексов с тарелок, складывают в коробку, относят на канал, недалеко от дома. Там кормили уток.

Быть в доме этой тощей женщины, сидеть за общим столом вместе с детьми и игрушками стало потребностью. Каштанов спрашивал о ее родителях, узнал, что мать Марии была татаркой.

— Татарка? Значит, вы не русская?

— Отец — казак с Дона. Мать татарка. Что такое — быть русской? В России много татарского. Я татарской родней горжусь.

— Помните, — решил пошутить Каштанов, — в России часто говорят: «Злой татарин»? А вы не злая.

— Говорят, что татары — злые? Это они англичан не видели.

Каштанов спрашивал у Марии Рихтер, как ее муж воспитывает мальчиков.

— Они у вас особенные дети, — вежливо говорил Каштанов.

— Марк Кириллович читает вслух, мы его слушаем, стараемся понять, — ответила Мария.

— А зачем вы придумали разговоры игрушек? — спросил Каштанов.

— Не умею придумывать.

— Но вы же говорите за них?

— Я? — удивилась Мария.

Каштанов понимающе кивал: мол, конечно, ценю и уважаю ваши семейные обычаи; у вас принято верить, что игрушки сами говорят. Это, конечно, мило. В эти недели, когда Марка Рихтера не было в доме, игрушки собирались часто, разговоры были невеселыми.

Однажды Каштанов спросил:

— Что делать, если они дом отберут?

— На Дон поедем, — спокойно сказала Мария. — С Дона выдачи нету.

И верно, подумал Каштанов, с Дона прежде беглых не выдавали. Это мы все в школе еще учили.

— Неужели на Дон?

— Разумеется. — Мария говорила так же твердо и спокойно, как Марк Рихтер. То ли она научилась у мужа, то ли муж у нее.

— А дети как?

— И дети поедут на Дон.

— Разве им там будет хорошо?

— Это справедливо. Значит, хорошо.

И вот Каштанов спросил, преданно глядя на Марка Уллиса, в его широко расставленные глаза, в зеленые пуговицы, пришитые Марией.

— Что такое этическое противоречие? Простите мне любопытство, уважаемый Марк Уллис. Видите ли, я пишу диссертацию о философе Ницше, а для этого философа не существует понятия «добро».

— Совсем-совсем? — спросил Пятачок с надеждой ошибиться. — Вообще никакого добра не существует? Даже самого маленького?

— Наука о различении добра и зла называется «этика», — сказал Каштанов, который очень хотел хотя бы на время чаепития стать тем, кем был для детей Марк Рихтер в этом доме. — Но для философа Ницше «добро» — понятие не окончательное. Ницше считает возможным причинять боль, это будет уроком мужества. Такой урок будет нужен и справедлив, если тот, кто причиняет боль другому, сам может терпеть боль. Главное, как думает этот мудрец, — это сила воли.

— Сила чего? — спросил тигр Ры. Он зацепился хвостом за перекладину стула, а все четыре лапы болтались в воздухе.

— Воли. Такое свойство организма — воля. Что-то вроде мускулов.

— У меня очень много мускулов, — сказал тигр Ры уверенно. — Я весь состою из воли. А ты что скажешь, Уллис?

Марк Уллис поглядел на тигра, потом на Каштанова.

— Хорошо, я объясню. Скажите, считаем ли мы свои ежедневные поступки по отношению к членам нашей семьи хорошими? Или просто естественными? Когда Аслан делится своим пирогом — это хорошо? Или это просто нормально? Стоит нам назвать простой ежедневный поступок «хорошим», как мы обозначаем возможность «плохого» поступка? Пока мы не знаем, что существует «плохое», мы не включаем «плохое» в норму. Плохое — не нормально, потому оно нам неизвестно.

Редко за общим столом звучали такие долгие речи; хотя все знали, что Марк Уллис — мудрейший лев, но говорил он обычно коротко.

— Я вот не понял, — сказал По, — значит, плохого вообще нет?

— Если ты не способен совершить плохой поступок, значит, плохого нет, — сказал Марк Уллис. — Мы не употребляем в нашем доме слово «хорошее», потому что «плохого» не существует.

— А я читал в одной газете, — сказал Пух очень важно, — что некоторые делают плохое; и тогда, раз они сделали плохое нам, мы тоже должны им сделать плохо.

— Если ты, медвежонок, способен совершить по отношению к другому и хорошее, и плохое, — то, следовательно, у тебя имеется в душе и хорошее, и плохое. И значит, для тебя и то, и другое является нормой. Значит, для тебя «хорошее» — не естественно, но избранно.

— Как это — избранно?

— Это значит, что для себя ты выбираешь хорошее (ты ведь не отберешь сам у себя мед?), а другому можешь сделать и хорошее, и плохое.

При словах «отберешь у себя мед» Пух вздрогнул.

— И, если ты одинаково расположен к хорошему и к плохому, значит, в тебе самом отсутствует ясность. Мы все здесь обязаны исходить из того, что «плохое» — ненормально, а следовательно, плохого в нашей семье не существует.

— Но наш друг Каштанов говорит, что плохое может быть справедливо, — сказал Тонте.

— Как может быть справедливым то, чего нет?

— Я совсем запутался, Марк Уллис, — По потянулся к новому куску пирога.

Марк Уллис терпеливо объяснил ему:

— Часто говорят слово «справедливость» как обозначение плохого поступка по отношению к другому, который сам сделал плохо, — пояснил Марк Уллис. — И это меня настораживает. Это означает, что ты сам не различаешь, что такое «добро» и что такое «зло».

— Объясни, — сказал Тонте. — Я же могу отличить сладкое от соленого.

— Можешь; но ты вводишь в свои рассуждения третье понятие. Если ты соленое назовешь вкусным и сладкое назовешь вкусным, значит, соленое и сладкое одинаково вкусны и тем самым равны.

— Ну, конечно, — сказал Тонте. — Иногда мне хочется одного, а потом хочется другого.

— Значит, понятие «вкусное» становится главнее сладкого и соленого. Об этом Ницше и пишет. Но ведь кроме слова «вкусное», есть слово «полезное». И может так случиться, что сладкое не полезно, хотя сладкое так же вкусно, как соленое. Произойдет следующее: понятие «вкусно» обесценится. Вместе с ним пропадет смысл различия сладкого и соленого.

— Скажи так, чтобы я понял. — Тонте никак не мог разобраться.

— Пойми: чтобы отменить разницу между добром и злом, надо быть уверенным в том, что новое понятие, которое поставят выше «добра» и «зла» — окончательное. Иначе разницу между добром и злом не отменить. Ты согласен?

Тонте колебался.

— Если иногда справедливо делать зло, а иногда справедливо делать добро, то, значит, справедливость выше добра и зла, — объяснил лев Аслан, подхватив мысль Марка Уллиса. — Но ведь есть еще любовь.

— Спасибо, Аслан. Любовь выше справедливости, а значит, справедливость не имеет оснований уравнивать добро и зло.

— Надо, чтобы все это знали, — сказал Аслан, — если «справедливым» назвать совершенное в отношении другого зло, тогда «добро» уже не может быть справедливым. Зло и добро не могут быть справедливы в равной степени. Ведь зло не равно добру.

— Правильно, — сказал Марк Уллис. — Вместо того, чтобы совершать поступки естественно, как мы себя в семье ведем, мы начинаем совершать поступки избирательно. Распределять добро и зло. Как только мы уравняем добро и зло, связав их общим принципом распределения, онтологическая разница между добром и злом исчезнет.

— Какие умные слова ты знаешь, Марк Уллис! — восхитился Каштанов. Он смотрел не на льва, а на Марию.

— Не всегда нужно умные слова говорить, но понимать их суть необходимо, — ровным голосом сказал лев.

— Иными словами, — спросил у льва Каштанов, — ты считаешь, что справедливость — это только и исключительно добро?

— Если хороший поступок естественен, этот поступок тем самым справедлив. Ведь он справедлив по отношению к нашей семье. К любому, кто войдет в нашу семью.

— А нельзя, чтобы хорошее по отношению к нашей семье называлось «справедливым», а плохое — по отношению к тем, кто не в нашей семье, тоже называлось «справедливым»?

— Нет, — сказал Марк Уллис. — Так нельзя.

— Почему? — спросил Каштанов. — Бывают такие истории… — аспирант хотел рассказать о войне на Украине, но удержался.

— Иногда, — сказал гном Тонте, и борода гнома грозно дернулась, — приходится себя защищать.

— Возможно, — сказал крупный, тяжелый Марк Уллис. — Но справедливость тут ни при чем. И защищать можно только любовью.

— Ты буддист, Марк Уллис? — спросил Каштанов.

— Нет. Я лев.

— Как мне быть? — спросил тигр Ры, кувыркаясь. — Если я сделал что-нибудь полезное, мне в ответ сделают добро. Но как знать, что я приношу пользу?

— Вот я не сделал ничего полезного, — грустно сказал Пятачок.

— Ты дружил со мной! — вступился за друга Пух.

— И со мной! — утешил его тигр Ры.

— И со мной, — сказал младший мальчик и подумал: «А вдруг я тоже ничего полезного не сделал?» — и ему стало грустно.

— Видишь ли, друг мой Ры, — сказал Марк Уллис, — ты не вправе никого «награждать» добром. Мы все согласились, что делать добро — это «естественно», а значит, по-другому невозможно. Это не награда. Это норма.

— Но многим этого мало, — сказала Мурочка печально. — Все равно многие считают справедливость чем-то отдельным от добра. В мире людей «справедливость» — это жестокость.

— Жестокость? — сказал гном Тонте.

— Если люди говорят слово «справедливость», значит, кому-то будет плохо. Однажды татарскую бабушку нашей мамы выселили из дома.

— Это было на Дону? — спросил Каштанов. Но ему никто не ответил.

— Скажем, у Пуха есть мед, и ему хорошо. Завтра мед кончится, и Пуху будет плохо. Это справедливость? — спросил Пятачок.

— Справедливость, — сказал Аслан, — это когда Пуху дадут новую банку меда.

— Спасибо, ребята, — растроганно сказал Пух. — Когда я говорил о предательстве, я думал: вдруг нагрянет элита. Элита всегда всем делает плохо.

— Кто?

— Элита, — сказал Пух неуверенно. — Ну, это такие, которые все отбирают. Им все можно.

— Жулики? — заинтересовались гномы.

— Вроде того.

— Пух, признавайся, где ты это слово услышал? — сказал лев Аслан.

— В газете прочел, — похвастался медведь Пух, — там про элиту все-все сказано.

— Элита — так называют лучшую часть общества, — сказала кошка Мурочка. Она сидела на руках у Марии и говорила чистым ясным голосом, так напоминающим голос мамы мальчиков, что мальчики иногда не понимали, говорит это мама или кошка Мурочка. — Они для себя делают добро, а с другими поступают по справедливости. Так они считают.

— Именно здесь ошибка, — сказал Марк Уллис. — Если элита — это самые хорошие, то они не способны на жестокость.

— Они, — объяснила Мурочка, — сами себя назначили главными.

— Их жизнь важнее, чем жизнь Пятачка? — встревожился Пух.

— Так считают.

— Злые придут и все отнимут?

Игрушки медведя успокоили.

— Это глупость, Пух, — сказал Марк Уллис. — Большая путаница. Однажды все поймут, как ошибаются.

— А вдруг не поймут? — сказал Пух. — Скажи, Пятачок, ты мог бы предать меня элите?

— Не смог бы.

— А если тебе скажут, что я самый плохой медведь на свете? — сказал Пух.

— Но ведь я все равно твой друг. Я же хороший, — сказал Пятачок с отчаянным упорством, цепляясь за своего друга. — И я тебя никогда не предам.

В дверь постучали.

— А кто это пришел? — спросил Пух.

— Пришла элита, — сказала Мурочка тихим, но глубоким голосом, этот голос был так похож на голос мамы Марии, что дети вздрогнули. — К нам элита пришла, чтобы отнять у нас дом.

Мальчики прижались к матери, и младший собрался плакать, но Мария положила свою худую ладонь с длинными пальцами на его руку и сказала:

— Ты не смеешь плакать.

И младший мальчик тут же успокоился; он только смотрел круглыми растерянными глазами на маму.

— Твой папа никогда не плачет, — сказала Мария.

— Никогда? — спросил младший мальчик.

— Никогда, — сказала Мария. — Он же наш папа.

— А если война? — спросил старший мальчик.

— Если война, то папа защищает своих деток. Он их закроет любовью. Ему некогда плакать.

— Понимаю, — сказал старший мальчик. Он совсем не волновался, только взял на руки медведя Пуха, чтобы тому не было страшно. И потом, заметив, что Пятачок остался один, он взял на руки и Пятачка; и тот прижался к медвежонку.

— Я не боюсь, — сказал маленький мальчик.

Стук в дверь повторился. Стучал человек властный, имеющий право входить в дом.

Бурсар Камберленд-колледжа, тот самый, кто отвечал за жилье, то есть за собственность колледжа, суровый мистер Гормли — он наносил равномерные удары в дверь. Старушечье лицо его, испорченное кокетливым стеклянным глазом, было задрано к небу: бурсар Гормли презрительно — ибо что, кроме презрения, может вызвать желание спрятаться от ответственности? — изучал окна второго этажа: не там ли укрылись опальные домочадцы? Каштанов увидел Гормли через окно.

— Это пришел Гормли, вы правы, Мария Павловна, — сказал Каштанов. — Я его знаю. Он с хорошими новостями не приходит. Я открою и поговорю с ним. Лучше, если дети уйдут в другую комнату.

И он двинулся к дверям.

— Детям нет надобности уходить из комнаты. Дети готовы. Наши вещи неделю как упакованы.

— Вы им сказали?

— Конечно. Дети знают, что нас выгоняют из дома. Мы ждали этого. Видимо, уже привели новых жильцов.

— Жаль, здесь нет Марка Кирилловича. Это мужское дело, — сказал Каштанов. — Но я здесь за него. Теперь это мое дело. Вам не надо с такими людьми говорить.

— Вы что же думаете, — глубоким тяжелым голосом сказала Мария, — я не сумею защитить своих детей? Напрасно.

— Разрешите мне стоять рядом с вами, — сказал Каштанов. — Хотя бы это вы можете мне позволить?

Он хотел стоять рядом с этой прямой и тощей женщиной.

— Зачем это тебе, Каштанов?

— Вас обидят. Или детей.

— Я дочь казачьего полковника и татарки, — сказала Мария и улыбнулась. Каштанов впервые увидел ее улыбку. — Я жена Марка Рихтера и мать его сыновей.

И твердым быстрым шагом, каким эта тощая женщина ходила всегда, Мария прошла коридор — и распахнула дверь.