Сон не приходил, мысли скверные. Если не спать несколько ночей подряд, то думаешь острей, сопоставляешь мелочи; только болит голова.

Мятежный анархист храпел в кресле, устроился вальяжно, перекинул ногу в потном носке через подлокотник, храпел с повизгиванием. Путана по фамилии Мойра готовилась ко сну обстоятельно, собрала подушки, расстелила на кровати платок его матери.

— Люблю мягко спать, — сказала Мойра.

Привел в отчий дом цыганского ребенка, украинскую проститутку и немецкого террориста. Итог жизни эмигранта — бродячий цирк, думал Рихтер. Впрочем, так и выглядит новая история: пестрый сброд заселяют в квартиру профессора.

Проститутка Мойра спросила его:

— Тебе неприятно, что я лягу в кровать, где спала твоя мать?

— Куда ты пойдешь, — ответил Рихтер. — Это квартира брата, а он в тюрьме. Его семья в Израиле. Родители давно умерли. Здесь теперь вокзал.

— Хочешь со мной лечь? — проститутка спросила это просто, как если бы предлагала не тело, а хлеб.

— Нет, не хочу. Зачем?

— Для удовольствия, — сказала бывшая монашка. — Что тут особенного.

— Ты, значит, привыкла.

— Конечно. Это всем нужно. Просто все врут.

— Мне уже не нужно.

— Хотела приятное сделать. Ну, пойду в ванную, два месяца без горячей воды. А ты подумай, профессор.

— Не о чем думать.

— Ты тоже врешь, — и вдруг кривая, циничная улыбка исказила ее лицо. — По жене скучаешь?

— Скучаю по жене, — ответил Рихтер.

— Все вы, мужчины, лицемеры. По жене он скучает. Уехал тогда зачем? Сам не знаешь? Ванная тут где?

— Около кухни. Я лягу с девочкой; ты не шуми, пожалуйста. Здесь стены тонкие.

— От души предложила, — Мойра оскорбилась. — Не очень для тебя чистенькая? А я сейчас помоюсь. Вот он, — ткнула пальцем в Кристофа, — спасибо сказал. И Бруно благодарил.

— Не может быть, — только и сказал Марк Рихтер.

— Дурак ты, Рихтер. Все мной пользовались в поезде.

Проститутка Мойра пошла в ванную; крикнула оттуда, громко интересуясь, есть ли полотенце. Кристоф храпел, книгу «Одиссея», взятую из отцовской библиотеки, анархист уронил на пол, подле своих огромных пахучих сапог. Рихтер только сейчас обратил внимание на гигантский размер сапог; наверное, анархист их снял с кого-то или украл, подумал профессор. Он поднял книгу, аккуратно расправил смятые страницы, вернул книгу на полку.

Беженцы, шлюхи, цыгане и мародеры волочились по Европе во время религиозных войн; в двадцатом веке пошли уже демократические бойни, а калеки войны такие же. В Средние века убивали из-за разного понимания благодати. В двадцатом веке убивают из-за принципа равенства. Новая религия, за неверную трактовку равенства убивают.

Хорошо бы уснуть. Сон не шел, но все-таки Рихтер лег на диван брата рядом с цыганской девочкой, стараясь не задеть ребенка. Смотрел на серое окно. Потом аккуратно положил ладонь на девочку: показалось, что от окна дует, хотел согреть. Ладонь накрыла половину тельца младенца, потом девочка крохотной ладошкой обхватила один палец Рихтера. Он лежал тихо, боялся шевелиться.

Проститутка плескалась в ванной комнате, шумела вода, слышно было, как Мойра поет. Едет с ножом в Донецк, едет, чтобы убить, и поет. Два месяца провел с ней в поезде, думал Рихтер, и не понял, кто она. Она только что рассказывала про свою беду, а потом предложила себя. Как ты, профессор истории, можешь разобраться в народе и в том, что народ хочет?

Моя маленькая цыганочка, думал Марк Рихтер, когда ты вырастешь, тебя будут гнать из города в город, из страны в страну, потому что прав у цыган сегодня еще меньше, чем во времена Столетней войны. Сегодня все просвещенные люди переживают за права украинцев, но кто вспомнит про африканцев, которые тонут в Адриатическом море, стараясь добраться до Европы? А цыгане и вовсе никому не интересны. Знаешь, цыганочка, твой народ не считается полноценным демосом. И демократии у вас быть не может. Странно, правда?

Ладошка девочки была крошечная, пальчики сморщенные, мягкие. Но держала палец крепко.

А ведь это не по-христиански, цыганочка, гнать табор из страны в страну, правда? Тебя не пустили пройти через Польшу. Ну, это еще пустяки. Тебя ведь не убили, повезло. Был такой министр внутренних дел в Италии, его звали Маттео Сальвини, и этот министр лично сел за руль бульдозера, он срыл бульдозером цыганские кибитки. Он защитник прав своего народа, он демократ, цыганочка. А всего два года назад были погромы во Франции, знаешь об этом, маленькая? И в пятимесячную цыганскую девочку, вот чуть младше тебя, французский офицер хотел стрелять. Я это не придумал, маленькая, это я тебе на ночь сказку рассказываю.

Знаешь, а у меня есть сыновья — они только немного старше тебя. И они тоже чужие в этой цивилизации.

Стояла ночь, тихая в комнате с библиотекой, но в снежной степи, по которой шел украинский отряд с цыганским табором, ночь была ветреной и холодной, спрятаться от ветра было негде, и люди шли пригнувшись, в темноте цепляясь друг за друга и прижимаясь друг к другу, чтобы укрыться от холода.

— Ничего, — говорил Мельниченко, невозмутимое лицо его, чуть освещенное мерцанием папиросы, успокаивало, — ничего особенного. Нам навстречу вышлют транспорт. Потерпите. Осталось недолго.

Как долго может идти транспорт от Донецка (именно в тот район и был дислоцирован батальон «Харон») — про это Мельниченко не думал. Транспорт действительно выслали навстречу командиру, и связь с транспортом установили, но как долго транспорт будет идти, предположить никто не мог. Снежная степь не удобна для быстрой езды. Впрочем, вскоре путники нашли некое подобие трассы, по этой дороге и шли.

— Видимо, это и есть главная магистраль, — говорила рыжеволосая Лилиана.

— Направление взято верное, — говорил лимонный комиссар Грищенко, ежась от холода, — надеюсь на исполнительность наших водителей.

И они шли через снег под ветром.

— Мы телефонировали еще вчера с ясным указанием, чтобы пришло две машины, — резко говорил командир отряда Жмур. — Сбиться с пути невозможно, маршрут мы обозначили ясно.

— Потерпите, — говорил спокойный Мельниченко цыганам, — я обещаю, мы дойдем до места, где тепло.

Ему верили и шли. Шли медленно, потому что ветер бил в лицо, тугой и колючий.

А Рихтер в теплой библиотеке думал так: в двадцать первом веке вера в «демократию» достигла накала средневековой веры в Бога и заменила религию. Слово «заменила» не вполне удачно, поскольку вера в Демократию не заменила, но опровергла христианскую религию. Демократия была утверждена как верховный тотем западного мира, которому поклоняются не ради любви и сострадания, но выполняя ритуал присяги коллективу. Фанатизм внедрения Демократии в общество был схож с фанатизмом Контрреформации и инквизиции. Иное дело, что инквизиторы Торквемады, шпионы Кальвина, крестители Кортеса или римские догматики не обладали таким арсеналом для вразумления отступников, как жрецы демократии.

Поклонение Демократии требовало жертв ежедневно, жрецы трудились исступленно, на алтаре Демократии горели города. В девятнадцатом веке веру в демократию еще обсуждали — к двадцать первому веку само обсуждение веры в Демократию приравняли к ереси. Служение идолу Демократии опасно для окружающих так же, как была опасна для «неверных» вера в Иисуса. Парадокс истории христианства состоит в том, что во имя Бога любви сжигали на кострах, приносили человеческие жертвы тому, кто учил в Нагорной проповеди «любить проклинающих нас». Парадокс демократии состоял в том, что метод коллективного принятия решений дозволял любые мнения, кроме отрицания пользы этого метода. Находились чудаки, которые не верили в то, что коллективное мнение существует — их наказывали. Подобно тому, как эстетика авангарда позволяет любой протест, помимо отрицания значимости протеста, так власть народа настаивала на плюрализме, исключая одно: сомнение в том, что плюрализм возможен. Казалось бы: если общество постановило, что главное — это права каждого, то можно высказать свободное мнение и усомниться в том, что демократия эти права гарантирует. Софизм демократии стоил жизни многим еретикам. Осужденный недоумевал: меня карают за то, что я сомневаюсь в свободном мнении? Но тем самым власть доказывает, что я был прав, коль скоро мое свободное сомнение наказуемо. Разрешить этот парадокс так же невозможно, как объяснить, почему за сомнение в проповеди любви к ближнему надо сжигать на костре.

Но количество сожженных еретиков не шло ни в какое сравнение с количеством уничтоженных отступников от поклонения идолу Демократии. Некогда был объявлен крестовый поход против альбигойцев, исказивших конфессиональную веру; но во времена культа демократии военные походы на «недемократические страны» сделались ежедневной практикой. Инквизиторы пытали тех, кто был замечен в колдовских обрядах; во времена культа демократии арестовывали тех, кого подозревали в отсутствии солидарности с народом. Еретиков выслеживали, на них доносили, их бомбили, их книги запрещали.

В разных странах, на разных языках ввели термин «враг народа».

Как можно быть врагом всего народа — непонятно; можно стать противником политической партии, но как стать врагом всего народа сразу? Оказывается, такое возможно, если у народа есть «коллективное мнение». Значит, «народ» есть субъект, обладающий единой моралью или умеющий в ходе дебатов (референдумов, голосований) данную мораль сформулировать. Значит ли это, что всякий народ справедлив по-своему, сообразно своему этносу? Такое допущение приведет к тому, что в мире будет существовать одновременно несколько «справедливостей», исходя из разнообразия этносов. То, что справедливо для русских, оказалось несправедливо для украинцев; то, что справедливо для американцев, несправедливо для русских; а ведь всякий народ думает, что он морален. Скажем, «враг народа» в одной стране автоматически становится «другом народа» в другой стране; не зря же репрессированных называли «шпионами», даже если они не были шпионами буквально. Сегодня внедрили слово «иноагент»; по сути, это верное определение. Вот я — классический «иноагент»: родился в России, но живу в Европе и думаю на европейский манер.

А ты, цыганочка, ты всегда иноагент — для всех народов. Тебя будут гнать и французы, и итальянцы. Твои таборы будут громить украинцы, которые считают себя очень культурной нацией. Тебя будут из милости принимать, а потом тебя выгонят. Ты — иностранный агент, цыганочка. Вечный враг народа. Российская идеология внедрила словечко «суверенная демократия», и коллективный Запад оскорбился: по представлениям людей европейских, «закон» должен быть всеобщим. Но законы при демократическом строе принимает народ, а народы — разные. Состояние войны только естественно для многочисленных демократий — точно так же, как состояние религиозной войны было единственно возможным для различных христианских укладов, оспаривающих веру в одного и того же Бога. Протестант не может ужиться с католиком, и вместе они ненавидят православного; но с чего вы взяли, что, если устранить Бога, с безбожными народами будет иначе?

В это же самое время Микола Мельниченко наклонился, чтобы взять на руки двух малышей, которые уже не могли идти. Он поднял их со снега легко, казалось, мальчики почти ничего не весят, и взял по ребенку на каждую руку.

— Вы прижмитесь ко мне, — сказал Мельниченко, — и ничего не бойтесь, скоро дойдем.

Мальчики успокоились и сидели на руках тихо, не плакали.

Рихтер лежал, обнимая цыганскую девочку, и ему было страшно от своей собственной беспомощности.

Его рука затекла, но он боялся освободить палец, так крепко ручка девочки сжимала его, что он мог разбудить младенца. Если бы заснуть, думал он, во сне рука бы меня не беспокоила. Но уснуть не мог. Он думал, а мысли не слушались, не подчинялись логике. Рита верно сказала: болтун и трус. Привык к резонерству.

Когда демократии победят всех тиранов, то друг с другом демократии легко договорятся. В этом состоит концепция так называемой «глобализации». Считается так: если бы у рабских соседей тоже была демократия — ну, тогда какие возможны войны? Будет общий порядок. Общее братство и общий рынок! Надежда «цивилизованного» человечества в том, что, когда повсеместно победит воля народа, то настанет вечный мир общей торговли.

Здесь — два вопроса. Первый: почему общая воля обязательно стремится к хорошему? И — что есть «хорошее» для народа в отсутствии религиозной догмы?

Марк Рихтер подумал о монологе анархиста. Кристоф говорил пылко, но то «хорошее», от имени которого анархист обличал капитализм, не понравилось. Если бы он все это рассказал в Оксфорде, его бы прервали на первой реплике: предикаты утверждения не доказаны.

В поезде ему спалось лучше: успокаивает шум колес, отвлекает от мыслей. Он стал считать оттенки серого на сером окне: вместе они образовывали темно-лиловый мутный тон. Подумал, что оттенки суждения часто приводят к темноте, к неразрешимому противоречию. От окна тянуло сыростью; одеяла, которые он нашел в квартире, были тонкими, выхудившимися от времени; не согревали. Он прижимал тощего ребенка к себе и вспоминал, как обнимает младшего сына. Его младший мальчик был тонкий и худой, острые плечи и выпирающие ребра. Мой мальчик такой же худой, как жена, подумал он. Вспомнил, как обнимает жену. Дети приходили к ним в постель под утро, и все вместе они обнимали друг друга. Рихтер почувствовал, что пиджак, который подложил себе под голову, стал мокрый, и понял, что плачет.

Автор приводит здесь хаотические мысли Марка Рихтера лишь как иллюстрацию того, что запутавшийся человек не умеет рассуждать логически. Война привела к умственному расстройству Рихтера: он искал объяснений в философии, но находить их не умел.

Пока длилась эта ночь, пока он, бессонный, лежал, рассуждая сам с собой и с ребенком, украинский батальон «Харон» бодрствовал: люди шли ночью по заметенному снегом шоссе, потому что ночлега в степи не было, и они надеялись на встречный транспорт. Микола Мельниченко нес двух цыганских детей, и времени думать о философии у него не было. Он только приговаривал:

— Еще немного потерпеть. Теперь осталось совсем немного.

Рихтер, находящийся в значительно более комфортных условиях, рассуждал сам с собой так: из чего возникает убеждение, будто коллективное решение народа — морально?

Считается, что сознание народа сформировано моральной доктриной, усвоенной из верований и обычаев древних. А та, древняя, доктрина соткана из рациональных обычаев, защищающих племя. Демократия утверждает, что тиран угнетает инстинкт народа, но, выпущенный на свободу, народ становится справедлив. Скажем, если речь идет о христианском народе, можно предположить, что итогом народных споров на стогнах града станет суждение, сообразное с христианской моралью. Но, если бы было так, тогда следовало бы сказать, что люди ведомы не волей «народа», но моралью религии. Демократический суд приговорил Сократа к смерти якобы за богохульство и развращение умов; но все понимали: его приговорили за сомнение в разумности правления. Его убил идол Демократии. Веру в Бога сочли необязательной для мира именно затем, чтобы не было религиозной вражды между народами. То был блаженный миг Просвещения после столетий религиозных и крестьянских войн, после Тридцатилетней войны и передела мира на национальные государства — вот тогда люди решили выяснить, как разумно править странами, без конфессионального фанатизма. Возникнет общая семья. Семья.

Он опять заплакал. Никто не видит, было бы стыдно плакать перед проституткой и террористом.

Кант дает рецепт вечного мира: ни одно государство не имеет права вмешиваться в Конституцию другого государства, все государства должны стать республиканскими, все граждане мира пользуются гостеприимством друг друга. Дивный план! Как раз во время писания трактата «К вечному миру» революционный конвент принимает первые демократические законы и рассуждает об «общественном благе». Братство и равенство превращают в закон. Такого прежде не было. Впервые заботятся об инвалидах, назначают рабочим пенсии, сирот объявляют «детьми Отчизны». Это вам не сеньория Лоренцо Великолепного, который ограбил сиротский приют. Французскую революцию во время писания трактата «К вечному миру» душат, а вместе с революцией душат и «общественное благо», но можно изобрести и компромисс. Кант мягко подводит к компромиссу: повсеместно должна быть власть неотменяемых «законов», а как законы образуются, не говорит. В этом месте — цирковой трюк, моя цыганочка. Кант говорит: следует поступать так, как если бы твой поступок был всеобщим законом. Но сам Кант считал, что человек изначально наделен злой волей. Лишь моральный императив может регулировать направление человека к добру. Итак, мы приходим к тому, что один (один!) гражданин становится мерилом общего закона. А этот один (один!) изначально зол, но его воспитает моральный императив. Кто вложит в душу одного гражданина моральный императив? Образование и республиканский строй воспитают! Конституции будут республиканскими, а исполнительная власть пусть хоть и королевская, если короли кузены. Семейственность и братство уместно начать с королей, это практичней. Век Просвещения сиял, чуть омраченный наполеоновскими войнами. Вскоре взбаламученная нелегитимным императором Европа успокоилась; офицер, совместивший конституцию и королевскую власть, был усмирен, но тем не менее — именно он стал образцом: отныне идеал — король-гражданин! А если короли-граждане образуют семью? Короли называли друг друга «братьями», возникла как бы «семья», и померещилось: помимо династических семейств ведь и семья народов возможна. Почему нет? Когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся — какая же именно форма правления будет в народных массах? А такая же, как в семействе королей — договорной торговый консенсус. Просвещенные финансисты и либеральные вельможи согласились: после двух веков революций и войн идол Демократии принесет народам мир и торговлю.

Марк Рихтер аккуратно, чтобы не потревожить ребенка, освободил руку, перевернулся на спину, глядел в потолок. Ночное небо Москвы с рыжими подпалинами фонарей и автомобильных фар отражалось в потолке — всполохи и тени.

Я же республиканец, думал он, он любил повторять эту пустую фразу. Сегодня весь мир твердит о Российской империи, хотя никакой империи нигде давно нет. Кто сегодня кормится от колониального труда? Только республики, которые вынесли производство в страны Азии. «Другой человек», понятый как «средство» добиться победы в соревновании на рынке, не может быть равным в обществе.

Значит, что-то вышло не так, правда, моя маленькая цыганочка? Ты всю жизнь бродишь по дорогам, ты еще не родилась, а уже бродила — без дома, без рынка, без всякой демократии, вы просто шли и шли. А если бы все бродяги сообща должны были выдумать моральный закон? Вы бы думали о Боге? О сострадании? Или о рынке?

Если народом руководит не сознание (сознание отражает догмы религии, моральный императив религиозен), а руководит подсознание (то есть природные импульсы) — то общее народное мнение будет непременно злым. Народ — слепой титан, который движется, подчиняясь манипуляции сильных. Титану кажется, что он самостоятельно выбрал вожатых, но выбирал не моральный императив гражданина, а подсознание толпы. Куда ведет титана вожатый? Известно куда.

Это было еще разумно, моя цыганочка, когда ремесло и производство определяло рынок, и в этом смысле демократия (ремесленное достоинство народа) выражала себя через торговые ряды. Но, знаешь, потом все изменилось. И вот когда рынок определяет производство, то ремесленник уже никто, — а значит, нет того морального человека, поступок которого равен общественному закону. Когда символический рынок стал определять производство — сокращать его, устранять ремесло и сельское хозяйство, выводить производство в угнетенные страны, — то где тогда моральный императив, скажи, цыганочка?

Ты запутал меня, Кант, думал он. Твой «вечный мир» такая же утопия, как утопия Мора и Бержерака.

Почему, почему, почему я не могу не думать об этом, думал Рихтер. Мне ведь важно только одно, я должен заслужить право вернуться к моим детям. Знаешь ли ты, моя маленькая цыганочка, что бывают такие семьи, где есть папы и мамы, где есть дом, чай на кухне. Мы с тобой потеряли дом, вся Россия потеряла дом. Но так бывает, моя цыганочка, что люди не бродят по дорогам, не отнимают друг у друга еду, не воруют, не клянчат подачки. Ты это запомни, это правда. А сейчас мы все цыгане.

Верить или не верить в бытие Божие — стало безразлично; заявить, что Бога нет, можно с высокой кафедры, но избави Бог (которого нет) заявить, что нет Демократии! Просто никто не знал, что такое демократия, а идол молчал и требовал крови.

Подобно тому, как христианская религия распалась на несколько конфессий, так и поклонение идолу Демократии существовало в нескольких изводах.

Гитлеровская демократия (фюрер был избран народом, но избирательная кампания Гитлера финансировалась Английским банком), украинская демократия (комический актер/гетман был избран народом, но его избирательная кампания была оплачена олигархом), английская демократия (при которой народ выбирает партию, а партия делегирует народу в качестве избранников населения свою коррумпированную элиту) — все это разные формы идолопоклонства. И что есть идол Демократии, как не Золотой телец?

Идол демократии — это и есть тот самый Золотой телец, которому стали поклоняться иудеи, когда Моисей отлучился на гору Синай, отправившись за скрижалями. Спустившись вниз, пророк обнаружил, что его народ уже поклоняется идолу — золотому быку, воплощающему собственность, достаток, прибыль — и это общая воля народа.

Вот так, в отсутствие скрижалей, и возникало чувство собственности, занимая то место в душе народа, где должна была быть религиозная мораль. Самовыражение — вот что сулит закон демократии; но, выразив свое подсознание полностью, человек кричит: «Дай!» Демократия — это закон Золотого тельца. Мое! Собственность! Лидер демократов России Борис Немцов восклицал, сокрушая фундамент казарменного советского социализма: «На наших знаменах начертано „Свобода и частная собственность!“». А у нас с тобой нет никакой собственности, моя бедная цыганочка.

Моисей разбил золотого тельца и навязал народу заповеди, и появилась иудейская республика. Но потом, спустя короткое время, когда народ обзавелся наделами в Земле обетованной, сильный стал отнимать землю у слабого. Тогда Иисус Навин ввел закон седьмого года, в который ростовщик, присвоивший землю кредитора, обязан был землю возвращать. Это же справедливо, правда, моя цыганочка?

Если бы я еще раз увидел сыновей, я бы повез их в Сиену, смотреть фреску Лоренцетти «Доброе правление», которая буквально иллюстрирует закон Навина. А потом я рассказал бы мальчишкам про «тиранию Девяти», про победу гибеллинов, про позорное противостояние папы и императора, про то, что республики служили двум идолам, а в конце концов продавались за деньги. Не очень-то помогла фреска Лоренцетти от тирании Девяти и от победы гибеллинов. Какая уж тут справедливость, когда демократия в том состоит, чтобы рвать кусок из глотки соседа.

А еще я прочел бы им Руссо. Слышишь, цыганский ребенок? Я и тебе прочту когда-нибудь Руссо. Хотя ты цыганка, и у тебя нет собственности. «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить, что это „мое“ и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем „гражданского общества“. От скольких войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы себе подобным: „Остерегитесь слушать этого обманщика, вы погибли, если забудете, что плоды земли — для всех, а сама она ничья!“» Бедный анархист Руссо, ты и не представлял, что этим благородным аргументом вооружатся американские колонизаторы. Они спрашивали индейцев: а кому принадлежит эта земля? Вам? И благородные, величественные индейцы отвечали: «Разумеется, нет! Как может большее принадлежать меньшему? Это мы принадлежим земле». И американские колонизаторы ликовали: так значит, это не ваша земля? Она вам не принадлежит? А нам земля будет принадлежать! Это мое! Мое! Мое! Демократическое право частной собственности. С этого момента и началась депортация индейцев.

А ведь колонизаторы руководствовались твоей философией, Иммануил Кант. Просто индейцы не подпадали под категорию граждан-республиканцев.

Все это не расскажешь мародеру Кристофу: он видит только близкий обман, и поэтому его легко опровергнуть либеральным ловкачам; ему, наивному террористу, объяснят, что рынок и цивилизация противостоят варварству и империализму.

Самые светлые умы человечества, размышляя над причинами войны, пришли к выводу, что виноват даже не диктатор, но народ, позволивший диктатору править страной. «Русские люди не поднялись на нужную ступень цивилизации». Мы будем придирчиво наблюдать за вами, говорили лидеры других стран русским людям, мы не спустим с вас глаз! Мы, цивилизованные европейцы, освобожденные от тирании чухонцы, мы посмотрим, как вы себя ведете!

Вы же варвары, русские!

Вину за военные действия уже решено было возложить на все население огромной страны, на 140 миллионов русских людей, и даже на саму русскую культуру, на историю и на природу.

— В чем же состоит вина этих людей, цыганочка? — спросил Рихтер. — Ты не знаешь, и я тоже не знаю. Но те, кто обвиняет, они знают.

— А почему эти миллионы не восстали? — спрашивали европейцы. Они могли, эти русские люди, пойти на Москву, разрушить Кремль. Что будут они делать потом, не столь важно, но восстать они могли. Идти из Новосибирска или Томска в Москву — далековато, но ничего, попробовать можно. Хорошо, если не восстание — то пусть покончат с собой! Почему эти сто сорок миллионов русских людей не облились бензином и не вспыхнули факелами свободы — прямо на Красной площади? Вот был бы достойный жест для русского человека! Почему упустили этот шанс? Потому что они — варвары!

И справедливо пишет Збигнев Бжезинский в своей провиденциальной геополитической брошюре «Великая шахматная доска» о том, что дикие евразийские степи заселены дикими племенами — тупиковой ветвью эволюции. Польскому шляхтичу виднее, не правда ли, цыганочка? Вот и твой табор не пропустили через границу.

Ни малолетняя цыганка, ни старый Марк Рихтер даже отдаленно не представляли себе размаха антиварварского движения. Желание цивилизации очиститься от варваров было столь велико, что лишь диву можно даваться, как долго удавалось сдерживать порывы и почему это (законное) желание уничтожить варварство прорвалось лишь в связи с украинским национально-освободительным движением.

Поражения в войне и полного уничтожения России желали абсолютно все уехавшие из России миллиардеры и миллионеры; к этой же мысли склонялись благородные интеллектуалы, привлеченные миллиардерами в фонды и на конференции, обсуждающие неизбежную гибель варваров. Очевидно, что варвары не создали демократического правления: их «демократия» не соответствует общепринятой демократии, и, следовательно, это место на карте должно быть полностью свободно от их присутствия. «Чем меньше населения будет жить на этой территории, тем успешнее будет происходить освоение ее Западом», — говорил поляк, политик Бжезинский, сводя давние, выстраданные счеты с Российской империей. И венгр, американский миллиардер Сорос, говорил так: «Украина нужна в качестве торпеды в войне с Россией». Если бы профессор Рихтер знал об этих высказываниях, он, возможно, пришел бы к выводу, что зародилась стратегия в умах обиженных жителей подмандатных территорий, некогда входивших в сферу влияния России, а теперь мстящих. Профессор был бы неправ: то было сугубо естественное желание цивилизации Запада — выжить, а выжить можно только победив варварство. Уж за счет чего выжить — это безразлично. Капитализм развивался экстенсивно, осваивая новые и новые ресурсы. Пришла пора освоить очередной континент, как до того захватили Америку и Африку.

Разлом одной шестой части суши, уничтожение еще одного континента — России — были выгодны всем, да этого никто и не скрывал. Разве кто-то скрывает, что цыганский табор не нужен?

Марк Рихтер, который так и не научился распознавать людей, не мог предположить, что именно в это самое время украинец Микола Мельниченко взял цыганских мальчиков на руки — по одному на каждую руку, он был сильным человеком.

Батальон «Харон» дислоцировали в направлении Донецка, затем поменяли дислокацию, направили батальон под Бахмут, все это командир Жмур узнавал по рации, которую нес лимонный комиссар Грищенко. Транспорт действительно выслали навстречу командиру, и, поскольку знали про табор, выслали две крытых машины. Выслали машины еще вчера, но связь с водителями плохая. Цыганский табор планировали разместить на окраине города, который намерены были отстоять. Решения принимал командир Жмур, резкий и неприветливый человек.

— Сколотят себе из досок бараки. Руки у людей есть. Доски закупим.

Батальон имел некоторые средства: пришли деньги от оппозиционеров, поддерживающих Украину — жертвовали свои небольшие средства и публицист Зыков, и художница Куркулис, и еще некоторые. Поскольку это был так называемый «добробат», добровольческий батальон, денег от Министерства обороны не поступало. Жертвовали свои средства отдельные люди. Была финансовая поддержка олигарха Савченко, но война деньги съедала быстро. Те средства, что были выделены батальону «Харон» от оппозиции, решено было потратить на жилье для цыган.

Микола нес на руках двух маленьких мальчиков, а за ним шла рыжеволосая Лилиана, которая отдала свою модную шаль озябшей женщине. Командир Жмур вел под руку старого цыгана, который устал от дороги. Когда придет транспорт, никто не знал, следовало сократить путь.

Шли молча, руки у Мельниченко давно затекли от тяжести детей.

— Еще немного потерпите, — говорил им Мельниченко, — еще чуть-чуть осталось. Будет и дом, и тепло.

Они шли по заснеженному шоссе, ждали увидеть встречные фары машин. Придет транспорт и отвезет их к лагерю, где будут выстроены бараки.

И пока эти усталые люди шли, Рихтер продолжал свои мелодраматические рассуждения.

— Есть такой политический мыслитель Киссинджер. И, знаешь, малышка, он говорил, что «распад Советского Союза — это безусловно важнейшее событие современности, и администрация Буша проявила в этом поразительное искусство…» А я помню эти слова, цыганочка. Я ведь тоже радовался распаду Советского Союза. Правда, я тогда не подумал, что будет с народами Советского Союза — знаешь, мне было не до того… А Киссинджер говорил так: «Я предпочту хаос и гражданскую войну в России тому, чтобы она вновь объединилась в централизованное государство». Странно, правда? Как же можно предпочитать войну? А сегодня мы ведь воюем, цыганочка. И многих людей убили. А многих еще убьют.

Тут вот что интересно, цыганочка. Если мы утверждаем, что среди народов есть «цивилизованные» и «варвары», то тем самым мы подходим к теории эволюции. Дело не в так называемом «культурном дарвинизме», цыганочка. Главная проблема в том, что эволюция не ведет никуда, кроме как в тупик. Совсем не варварство есть тупиковая ветвь эволюции — вот в чем парадокс. Теория Дарвина нам ясно показывает, что наиболее совершенная, селекционная ветвь вида оказывается в тупике: совершенство приспособлено лишь к определенным условиям, изменение климата, времени, экологии эту «высшую» ветвь цивилизации убивает. Ради самозащиты цивилизация выбирает наиболее неурожайную, дрянную представительницу самой себя, чтобы в ее лице уцелеть; а сама цивилизация отомрет. Вот в чем неприятность, цыганочка. Когда кого-то долго называют варваром, он им становится. А хорошо это или плохо, мы ведь с тобой не знаем.

Скоро рассвет. Серое окно стало бледно-желтым.

Анархист Кристоф стал ворочаться в кресле, шевельнул ногой.

Вот он, мой товарищ анархист, думал Рихтер, он не делит мир на «цивилизацию» и «варварство», потому что он не верит в демократию.

Позднее желтое зимнее солнце осветило библиотеку.