— Знаю, зачем еду. Я-то хорошо знаю! А ты про себя не знаешь, — сказал Кристоф.

Анархист прошел вдоль книжных полок, перетасовал книги. Нашел «Одиссею», показал обложку.

— Греческий герой.

— А я кино смотрел. Ты сразу понял, что Итака никому не нужна? — спросил его Кристоф. — Кусок камня. Ничего там не растет. Зачем Одиссей вернулся?

— К жене. Домой.

— Вернулся на один день. Бог сказал, что он пробудет дома один день. А не был двадцать лет. — Зачем домой едет? Убивать женихов? Если свое хозяйство не уважаешь, зачем за него драться? Зачем возвращаться, если должен уехать? Чтобы мстить?

— Наверное, так. За жену.

— А что, он жену осчастливил? Пришел — ушел. Царю покрасоваться надо. А у бедных простая жизнь каждый день. Ну, если не может он там жить, так лучше отдал бы жену и царство. А то ни себе, ни людям.

— Он не может отдать.

— Когда украинцы входят в города, оставленные русскими, то всех сочувствующих русским расстреливают. А при этом говорят, что это их города. Вот я и не понимаю: если это твои города, то зачем убивать людей, которые живут в твоих городах?

— Украинцы хотят вернуть Донбасс. Такая война.

— Раньше не знали, что там русские живут? Называли этот край своим и не знали, кто там живет?

— Кристоф, на это нет ответа. Во время Столетней войны убитых крестьян никто не считал. Считали рыцарей. Сражались за территории. Крестьянина убивали за землю, на которой стоит его дом. А его дом, который стоит на этой земле, горел.

— Обидно, — сказал Кристоф. — И крестьян давно нет, крестьяне теперь не нужны; а граждане вроде бы нужны. Дерутся за Донбасс, который никому не нужен. — Анархист оскалился и с непонятной Рихтеру злостью добавил: — Мне бы только туда доехать! Мне бы с ними поговорить!

— Допустим, доедешь. А дальше? — спросил Рихтер. — Знаешь, что именно рабочим сказать?

— Это разве жизнь? Дерутся за то, что им не принадлежит. Как на Итаке — нет никакой жизни. Одиссей сначала перебил всех женихов, потом убил их родителей, потом сам уехал. Жену опять бросил. И добился: осталась пустая Итака. Никому не нужна. Ну, вот ответь: зачем? Знаешь, из-за чего сегодня идут войны?

— Скажи, если знаешь.

Анархист наклонился к его уху, обдал тяжким дыханием.

— Так ни одной общественной идеи не существует. Нигде. У вас что, в Оксфорде мыслители имеются? Не верю! Неужели лекции пророк новый читает? Черта лысого! А беспокоит всех другое: людей много нарожали. Вывод сделали. Надо миллиард людей вырезать.

— Кто так решил? — Рихтер сомневался. Но не может так быть, думал он, что зло возникает само по себе.

— Нашлись люди. Деловые. Прогрессисты! Христианская демократия — как же я обожаю этот оборот! Христианская демократия! Ну, объясни мне, профессор Рихтер, как может христианство быть демократическим? Что, заповеди голосованием принимают? Если большинство — за, так мы и ближнего, и дальнего возлюбим? А ну как — против? Не пройдет поправка? Как демократия может быть христианской? Голосуем, исходя из принципа «подставь вторую щеку»? Славно! А рынок-то как же? Рыночек ваш любимый: как с ним быть? Возлюби ближнюю кормушку и дальнюю кормушку возлюби тоже! Телевизор включи: там христианские демократы новых правых костерят. Пусть лучше придут «зеленые»… А новые левые еще хуже правых. Их сейчас от новых правых не отличить. Только анархия спасет!

Кристоф впал в бешенство, привычное для анархиста состояние. Настроения менялись у Кристофа легко — от мрачного молчания переходил к язвительной полемике и немедленно затем впадал в ярость.

— Вот была в Западной Германии христианская демократия, а в Восточной был казарменный социализм. Вроде бы ничего общего! Объединили. Почему, если социализм объединяется с демократией, получается война, ты не знаешь?

— Не знаю, — сказал Рихтер. — Объясни мне, если ты понял.

— Как же это неприятно! — Кристоф юродствовал. — Мирно все жили, оружием торговали, наркотики поощряли, социалистов поприжали — но ведь не задушили же! Демократия и рынок. Ах, как же так вышло, что война отовсюду лезет?

— Война?

— Фашизм в тебе, фашизм во мне! Рассовали по томам библиотеки. Разобрали на отдельные предложения. Строчку туда, строчку сюда.

Он прав, подумал Марк Рихтер. Говорит анархист просто, но точно говорит. Любая социальная конструкция рассыпана внутри библиотеки; и фашизм тоже здесь; чтобы фашизм заново собрать, надо полчаса, не больше.

— Зло уничтожить нельзя, — сказал Рихтер. — Фашизм присущ человеческой природе, как жажда управления и власти. Во мне он есть, я ведь жил постыдно. Но его стараются спрятать. Понимаешь, Кристоф, — терпеливо объяснял Марк Рихтер, но объяснял он это самому себе, — ты язвительно высказался по поводу «христианской демократии», я оценил. Но это не языческая демократия, которая судила Сократа. Здесь слабым дают пособия, а старикам пенсии. Запад многого добился.

— Пыль в глаза, — сказал анархист Кристоф. — Мы все уши развесили. Богатые добрые нищим пособия дают! Оказалось, мы — одна семья! Мы — один народ! И дурачки вроде меня поверили! Но тут вот какая ловушка: социализму государство-то не нужно! Социализм — ведь это ступенька к коммуне, или не так? А здесь — государство укрепляли и укрепляли. И меня даже уверили: без государства и справедливого социализма нет!

— Социализму государство нужно временно, — поправил Рихтер.

— Временно — это как раз самое долгое! Факты, они такие: из временного социализма низов сделали базис для бесконтрольной власти. Я им верил. Экологию спасали! Теперь «зеленые» за атомную бомбу и за НАТО. Шлюхи! — Кристоф повернулся к полячке и сказал: — Пардон, мадам! Слово грубое. Прошмандовки. Вы уж меня простите. А хотите вежливые слова… — анархист широко зевнул, — тогда — к профессору.

Кристоф неожиданно выдохся, словно выпустили газ из воздушного шарика. Сник, сел в вольтеровское кресло. Зевнул во весь зубастый рот.

— Устал я; не лектор. Все просто, Рихтер. Пойми ты ради бога и студентам передай: без разницы — «настоящий» социализм или нет, «настоящая» демократия или нет. Просто ведь все: в России было равенство, а на Западе — выборы сильнейшего на рынке. Две составные части фашизма разделили. Этим вот разделением мир и спасался. Верили, что идет соревнование. Нет общей концепции угнетения. А теперь все заодно и против нищих. Нас спасет коммуна и анархия.

— Я всегда думал, — медленно сказал Рихтер (а Кристоф тем временем расположился в вольтеровском кресле, перекинул костлявые ноги через подлокотник и шевелил пальцами ног в рваных носках), — что главная проблема Запада — это навязанная связь демократии и рынка. На долгие десятилетия это было мотором коррупции: лидер рынка становится лидером демократии.

— Коррупция — это пустяки. Устал я. — Кристоф указал на спящую девочку. — Вот ребенок правильно поступает. Спит. И мне спать пора.

— Я думала, вы про Донбасс расскажете, — сказала полячка.

— Вон, профессора слушай. На Донбасс он поедет, романтик. И не знает сам зачем.

Все стараются объяснить войну словами из старого словаря, но старые слова не годятся. Всегда та же самая ошибка, думал Рихтер. Всякую войну надо объяснять заново.

— У меня нет ответа, — искренне сказал Марк Рихтер. — Когда уезжал из Оксфорда, не думал, что поеду в Донбасс. Чувствую, что так правильно.

— Только ты объяснить себе не можешь, почему так вышло.

— Не могу, — сказал Рихтер. — Я не люблю Донбасс.

— Никто не любит.

Рихтер повторял про себя то, что говорили многие из его былого окружения. Его способность анализировать притупилась от собственных страхов.

Донбасс никто не любил. Украинцы ненавидели шахтерский район Украины, где жили русские, за предательство «незалежного» государства, а русские презирали жителей Донбасса за эгоизм. Из-за этого шахтерского района Россия вступила в войну; так во всяком случае считали русские граждане. Уже и шахты эти проклятые никому не нужны, и производство давно уже встало, а люди все дрались за обладание черной землей. С тех пор как шли бои, это пространство издевательски именовали Бомбас. Бомбили район, потому так и прозвали. И люди, населяющие Донбасс, симпатий не вызывали: пьянь и рвань. «А, вы про Бомбас», — устало говорили демократические граждане и устало смеялись. Бомбас всем надоел. Может быть, не стоило отделяться? Может быть, они сами виноваты? Человек сам хозяин своей судьбы, если вдуматься.

Восемь лет подряд украинская армия обстреливала город Донецк, потому что украинские солдаты имели право стрелять в этот город — и отрицать их право на обстрел собственного города не мог бы ни один международный трибунал: сепаратисты, поддержанные имперской Россией, заслужили свою участь — они сами стреляли в ответ. Как посмели отъединиться? Как посмели разорвать отношения с Украиной? Украинские пушки (то есть английские и французские пушки) являлись пушками справедливости и возмездия. Каждый снаряд, направленный в Донецк, вразумлял агрессора: не бери чужое! Каждая мина напоминала: знай свое место! Каждая пуля ввинчивала в голову врага: эту землю, этот кровавый Бомбас, нам Россия подарила вместе с фабриками, заводами и людьми — и не смей касаться этих подаренных территорий, имперский оккупант! Наказывали не собственно империю — как ее, подлую, накажешь? — но наказывали пиратский анклав, сто квадратных километров территории, именовавших себя «республикой» при империи. В этой войне громогласно утверждался крепостной принцип: людишки приписаны к земле, а земля, согласно бумажке, стала украинская, стало быть, имеется законное право стрелять. Ах, вы теперь считаетесь республикой?

Они были обречены в любом случае, эти донецкие бандиты. Если победит Украина, их заставят стыдиться своего происхождения, они будут стоять на коленях. Россия, спаси! А Россия их использовала. Донецкие сепаратисты были нужны как открытая рана на теле Украины: Бомбас был диверсионным отрядом России и одновременно заложником Украины. Однако там жили люди — условия так себе, нечем хвастаться, не курорт, но это была их жизнь.

Россия использовала существование этих людей как предлог, чтобы начать войну — все в мире это знали, это понимал и Рихтер, и сами люди Бомбаса тоже знали, что живут в качестве предлога для вторжения в «незалежную».

Самый распространенный диалог (как правило, между представителями былых советских республик, но и шире — во всем подлунном мире) звучал так:

— Как вы считаете, все ли русские виноваты в этой войне?

— Все!

— Все русские — преступники?

— До единого!

И уж если абсолютно все русские виноваты в войне на Украине, то что сказать о населении Донецка, об этом племени отверженных и отпетых? Впрочем, они рождены рабами, это их судьба. Человечество прозрело: русская культура есть культура рабов. Прогрессивную мысль остановить невозможно, решено перетряхнуть всю историю, и вот уже свободолюбивый дискурс добрался и до Византии; стало модным бранить эту (однажды уже преданную Западом) державу. В Византии, как выяснили спустя шестьсот лет, жили одни рабы, сатрапы и базилевсы; от константинопольского православия и пошло все зло! И, уж если Византия нехороша, то что сказать о кровавом Бомбасе?

Рихтер рассуждать связно не мог. Он не мог предать свою любовь к Западу и свою горькую любовь к России. Он был классическим межеумком, не нашедшим свое место между двух лагерей войны.

Но в рассуждении о Донбассе ему не хватало важной детали; Марк Рихтер чувствовал, что упускает что-то существенное.

Кристоф дремал в кресле; бунтарь всхрапывал, задрав подбородок и кадык кверху, потом рывком просыпался и тревожно оглядывался. Рихтер решил, что ему снятся баррикадные бои.

— У сегодняшних бойцов поразительное свойство — отсутствие цели, — сказал Рихтер сонному анархисту. — Помните этих украинцев? Никто, кроме Мельниченко, не мог сказать, за что они сражаются. А Мельниченко говорил просто: сражаются, потому что обречены.

— Не знают они, — анархист зевнул, сквозь сон ответил, — ну, совсем не знают… Если припереть к стенке, скажут, что воюют за право быть свободными. А сами ездят на поклон к американцам. Такая вот свобода. Отсутствие цели… это скорее хорошо, — говорил Кристоф, зевая. — Потому что цель у всех одна — деньги. Так что, если цели нет, уже плюс. А знаете, что самое страшное? Через полгода все договорятся. Уже сейчас договариваются, проценты считают. А через полгода согласуют пункты. — Кристоф почесал живот, устроился в кресле поудобнее. — Американцы свою экономику спасут, русским какой-нибудь кусочек пирога отрежут. И мир успокоится. А что сто тысяч убили — так их пустили на удобрения.

Так и будет, подумал Марк Рихтер.

Кристоф потянулся, пошевелил пальцами в носках. Его огромные зловонные сапоги стояли подле кресла.

— Я тебе объясняю, Рихтер. Им тоже объясню. Вот чего Маркс хотел? Ну, сам подумай. Рабочим надо было дать классовое сознание, верно? Так это же страшно для буржуя, классовое сознание надо отменить! Вот рабочим и дали демократию — вместо классовой солидарности. А демократия — это что такое? Это семейное, национальное сознание. Народ — это семья, нам вдалбливают этот бред с утра до вечера. Его легче усвоить, чем солидарность трудящихся. Так и германский пролетариат использовали. А сейчас используют донецкий. То, что там от пролетариата осталось.

— Слишком просто, — сказал ему Рихтер. — Фашизм — это пирамида. Но пирамиду надо строить. Фашизм — это ретро-империя. Но надо припомнить старую империю.

— Ты думай, Рихтер. Глупости не повторяй. Разве демократия — это равенство? С чего ты взял? Вот берешь формулу французской революции и республики. Взял? Egalité из формулы давно убрали. Fraternité оставили. Liberté добавляют по вкусу. Совсем другая формула получилась. Демократия — это как раз и есть узаконенное неравенство в семье. Так вот из немецких рабочих сделали нацистов. По-твоему, почему Вальтера Ратенау убили? Рапалльский договор, он в чем состоит? Не задумывался?

— Я не знаю, Кристоф. В Оксфорде специализация узкая.

— Ландауэра знаешь?

— Нет, — сказал Марк Рихтер. Оксфордский библиотечный авторитет рассыпался. — Не читал.

— Рудольфа Рокера читай! «Национализм и культура»! А, что с тобой говорить. Только время тратить. И ты такой же, как все…

— А из русских рабочих как фашистов сделать? Из англичан? Из украинцев? Из них тоже делали фашистов после войны?

— Изо всех. Одноразовые люди. Я им все расскажу. Существует только одна война — классовая.

— Какой-то ты непоследовательный анархист. За борьбу классов выступаешь. Анархисты против классовой теории.

— Я, Рихтер, не в университете служу. Мне дела нужны. Оружие у рабочих уже есть. Мы, анархо-синдикалисты, стоим в первых рядах рабочих. Когда разобьем буржуев, организуем безклассовые коммуны. — Кристоф зевнул еще раз и заснул. Рухнул в сон, как срубленное дерево; сразу захрапел.

А Рихтер продолжал с ним говорить.

— Договорятся или нет (скорее всего, договорятся, ты прав), это не снимет основных вопросов. Ты не ответишь на эти вопросы классовой войной. Классовая война будет оперировать лозунгами «демократии», или я не прав?

Марк Рихтер говорил, а Кристоф уже спал.

Но полячка слушала внимательно. И спросила по-русски:

— Зачем в Донецк?

Смутьян храпел в дедовском кресле, цыганский ребенок спал на диване под низкой лампой — любимое место его брата. Полячка сидела напротив Марка Рихтера и говорила с ним по-русски.

— Почему решили ехать в Донецк, Марк? — повторила полячка по-русски.

Марк Рихтер решил не удивляться, помедлил и ответил тоже по-русски:

— Дед оттуда, был анархистом. Как и Кристоф. Знаешь про пятый год? Первая революция в России. Это надо знать. — С полячкой говорил как со своей студенткой. — Видишь ли, я никогда не думал про Донецк. Оказалось, есть вещи, которых нельзя избежать.

Полячка кивнула. В чертах молодой женщины лежала старость — Рихтер прежде счел это профессиональной усталостью от постов и молитв. Сейчас она сняла рясу и завернулась в широкий теплый платок; то был платок его матери, который по наследству перешел жене брата — оренбургский серый пуховый платок. В Израиль такую вещь не берут, слишком русская; уезжая, еврейка оставила платок в Москве. Полячка, видимо, нашла платок в одном из шкафов. Рихтеру было неприятно, что женщина самовольно открывает шкафы в чужом доме. В платке выглядела моложе; к тому же видны были ее ноги, тонкие щиколотки, круглые колени. Рихтер приглядывался к полячке и продолжал:

— Город был русско-еврейский. Пролетарский город, как Марсель для французской революции. Туда казаков приглашали, рубить рабочих. И рубили.

— До сих пор много казаков, — сказала полячка. Откуда могла знать?

— Деда сослали в Сибирь, он бежал. Потом Аргентина. А Юзовку переименовали в Сталин. Потом назвали Донецком, — рассказывал Рихтер. — Донецк стал символом пролетариата. Такая репутация. А какой город теперь, я не знаю.

Полячка кивнула. Рихтер продолжил:

— Есть такие места, где все линии пересекаются. Революция, капитализм, разбой, все сразу. Может быть, потому, что это гиблое место.

— Так, — сказала полячка.

— Пролетарский город с еврейскими погромами. Отошел к Украине по Брестскому миру. Что там произошло, я не знаю. Потому и еду.

Вокруг стояла дедовская библиотека, ни в одном из томов ответа не было.

— Разве можно перестроить одну шестую мира и остальное не трогать? Россию выставили на рыночную площадь — стали рвать. Вместо барака построили бордель. Вот это и была перестройка.

— Похоже, — сказала полячка.

— В Россию и Украину валилось немерено денег. Развратные деньги. Ни Россия, ни Украина не захотели истратить шальные деньги на свой народ. Страны жили как шлюхи.

— Как шлюхи.

— Покупали пудру и духи. Могли строить заводы, больницы, университеты, самолеты, корабли. Но строили только дворцы для ворья. Борделем пользуются все. Знаешь, что такое бордель?

— Да, — сказала полячка, — знаю. Я проститутка.

— Настоящая проститутка? — Рихтер не поверил. — Ты не монахиня, давно понял. И не полячка.

— Украинка.

— Малгожата — это Маргарита. Тебя зовут Рита? — спросил Марк Рихтер.

— Рита. Донецкая путана. Рита Мойра.

— Странное имя.

Рихтер никогда в жизни не разговаривал с проституткой. Подобно большинству людей, не соприкасавшихся с острыми краями жизни, он считал, что проституция, разбой, убийство — эти явления находятся на окраинах бытия. Вульгарное слово «проститутка» его шокировало. Рихтеру потребовалось несколько минут, чтобы осознать относительность термина.

Его первая реакция была обычной для всех.

— Как это — проститутка?

— На шахте тяжелей. Все подруги пошли в путаны, — Рита Мойра говорила спокойно. — Полмиллиона девочек за десять лет. Я хотела на американскую базу в Корее. Трудно попасть.

— Ты уже давно?

— Мне сорок два. Значит, уже двадцать лет. Украинки по всему миру работают.

— Живешь в Польше?

— Работала в Донецке. Они меня передали во Львов, когда русские вошли. Там три года. Потом пять лет в Польше. В Кракове стала Малгожатой. А мать в Донецке с ума сошла. Отца на подвал забрали, сказали маме: раз у них дочь украинская шлюха, то они должны деньги давать городу. Республике рабочих надо платить. Каждый месяц плати. Я работала. Не хватало — поляки скупые. Они все на жен тратят.

— Посылала деньги?

— Сколько могла. Себе на еду оставляла.

— Долго?

— Три года. Если клиенты англичане, больше выходило. Прямой рейс «Лондон — Краков». Бритиши на выходные прилетают. Женам говорят, что едут за дешевым пивом. Хотя пиво тоже пьют.

— Отец живой? — спросил Рихтер.

— Нет, в подвале забили. Долго били. Умер.

— Забили? Русские?

— Он же отец украинской шлюхи.

— Зачем в Россию приехала?

— Иначе в Донецк не попасть.

— Зачем тебе в Донецк?

— Найду, — сказала проститутка Рита, — и зарежу.

— Кого найдешь?

— Макара этого. Я так и ксендзу сказала. Клиент у меня был в Кракове, ксендз. Он адрес костела дал в Москве. Ему сказала, что зарежу.

— Попу?

— Без штанов такой же поп, как все мужики.

— Сутану ксендз дал? Зачем?

— Если бы ехала как путана, с поезда бы сняли. На священников внимания не обращают.

В иное время Рихтер нашел бы, как пристыдить. Но первый шок от слова «проститутка» уже прошел. Марк Рихтер сказал так:

— Зарезать непросто.

— А ты мог бы? — спросила Рита Мойра. Оценивающе оглядела профессора.

— Если детей обидят. Или жену. Но я сам их обидел. Себя не зарезал.

— Ты трус, Рихтер. Обыкновенный трус. Сиди и рыдай. Не помогает так. Лучше зарезать.

— Наверное, — сказал Рихтер. — Просто мне резать некого. Вот Кристоф хочет воевать с капитализмом. Убьют солдат, а не банкиров. А ты режь, конечно. Если знаешь кого.

— Мать рассказала.

— Может быть, ей наврали. Врут много.

— Значит, ошибусь. Бывает.

— И не жалко человека?

— Они, когда власть забрали, над украинцами глумились. С тех, кто ларьки держал, мзду берут. Если какое дело завел — отнимут. А я же путана, у меня денег нет. Меня взяли на подвал. Обслуживать бойцов. Положили меня на стол, там на столе и спала. Пальто дали. Месяц держали. Потом убежала. Во Львов уехала. Что ты сказал?

Рихтер ничего не сказал.

— Но они рабочие. Я рабочих уважаю. Кристоф хорошо говорил, я все слушала.

Проститутка закуталась в платок, стянула узлом на груди.

— Тебе от меня противно?

— Нет, — сказал Рихтер.

— Брезгуешь мной? Что я, такая грязная, в твоей квартире? На кровати твоей матери буду спать? Тебе грязно от меня?

— Нет, — сказал Рихтер. — Мне просто нечего сказать.

Стыд душил его; всегда найдется кто-то, кому больнее, чем тебе.

— Юзовку, наш Донецк, еще англичане строили, — проститутка говорила. — Тогда, в начале двадцатого века, заводы строили. И теперь тоже строят. Укрепления из донецких заводов и шахт. На совесть возводят. Там и жить можно. Когда доедем, можно там заночевать.

— Хорошо, — сказал Марк Рихтер.

— Там тепло.

Звонок в дверь — и оба встрепенулись. Время не позднее, почему не навестить друга, только друзей в городе не было и никто не мог знать, что они здесь.

— Тебя в розыск еще не объявили? — усмехнулась Мойра. — Мне-то бояться нечего. Пуганая.

Рихтер распахнул дверь; на пороге стояла соседка Рафаэла Сигизмундовна Стацинская, полная дама, закутанная в халат с восточными узорами; дама изысканная, и это свойство она обнаружила в первой же фразе.

— Рассказывают, польская панночка здесь теперь квартирует? Ах, не ошиблись, действительно, вот она, красавица! Добро пожаловать в столицу! Вы позволите войти?

И, не дожидаясь позволения, вошла.

— Я по-соседски, по-московски заглянула. Так уж у нас принято. Мы тут душа в душу живем. И к вашему брату, Роман Кирилычу, отношусь по-родственному. Он мне иногда говорит: ты мне прямо как сестра. Верите?

— Нет, — сказал Марк Рихтер.

Женщина не понравилась ему.

— Как это — не верите? Почему? — Рафаэла Сигизмундовна даже порозовела от незаслуженной обиды. — А вы мне, панночка, верите?

— Да какая вам разница? — равнодушно ответила Рита Мойра. — Верю, не верю.

— Роман Кирилыч, брат ваш, он отзывчивый. Вот и понадеялась. Я потому пришла, что посылочку хочу в Ригу передать. Вы же полячка? Ну, европейская свободная гражданка, — Стацинская вздохнула, — у вас же там все рядом. Польша, Литва. Посылочку передадите? Бандероль, значит, с московскими сладостями. Моим друзьям весточку.

— А вы бы на почту сходили, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Марк Рихтер. — Они как раз по этой части, они посылки наловчились отправлять. Марочку наклеят — и в ящик почтовый положат.

— Так ведь время военное! Вдруг не дойдет, — сетовала Рафаэла Стацинская, скорбя о своих рижских друзьях, коих обнесут пастилой.

— Есть такая возможность, уважаемая соседка, — согласился Рихтер. — Но есть ведь и другая возможность. Боюсь, вскроют вашу посылку на таможне, они везде валюту ищут. Работа у них такая. Откроют да все сласти и съедят. Кстати, у вас что в посылке? Давайте взглянем.

Поскольку в посылке, тщательно перевязанной розовой лентой и аккуратно заклеенной, действительно была валюта, которую предусмотрительная Стацинская начала отправлять за рубеж, Рафаэла Сигизмундовна отклонила это предложение.

— Целый час упаковывала. И теперь открывать? Нет, не ожидала от вас такого равнодушия. Брат приличного человека — и вдруг проявляет черствость.

— Представьте себе такую ситуацию, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Марк Рихтер. — Вот панночка вам поверила, взяла посылочку. И едет домой в Польшу. А на таможне ее остановили — ленточку на коробочке развязали, а там доллары. И пойдет панночка в тюрьму. Вам ее будет жалко?

— А почему же ее остановят? И не остановят вовсе. У панночки лицо такое позитивное.

— Значит, все-таки валюту вывозите? — спросил Рихтер.

— Очень мне оскорбительны такие подозрения, — Рафаэла Сигизмундовна спрятала посылку за спину, — и жалею уже, что вас попросила. Рассчитывала на вас. Вот вам европейское воспитание.

— А не надо на Европу рассчитывать. Да мы не европейцы. И не в Европу едем, — сказал Марк Рихтер.

— А куда же? Все разумные люди в Европу едут. Напрасно, оказывается, я на вас понадеялась.

— Напрасно, — сказал Марк Рихтер.

— Ах, как же мне обидно за Роман Кирилыча. Сам такой отзывчивый, позитивный мужчина…

Анархист Кристоф всхрапнул и скрипнул желтыми зубами. Ему снились баррикадные бои.

— Сейчас наш товарищ проснется, — успокоил Стацинскую Марк Рихтер, — и мы его попросим. Он в Интерполе работает. Должен помочь.

Стацинская удалилась, а Марк Рихтер сказал проститутке Рите:

— А ведь она легко могла тебя и меня под статью подвести. И знала, что делает.

— Конечно, знала.

— Легко предала.

— А то меня мало предавали. Цена мне три рубля.

— Я хочу сказать тебе важную вещь. Но сначала ответь на простой вопрос. Ты двадцать лет делала со многими мужчинами то, что можно делать только с одним.

Рита Мойра посмотрела презрительно. Она о себе рассказала все, рассказала ясно. Рихтер спросил о вещи несущественной, дряблой, сентиментальной; все, что забыл за месяцы путешествия, выговорилось в больном вопросе.

— Ответь, как ты предавала сама себя? Ты это осознавала?

В основе любой измены — предательство самого себя. Вот и он себя предал.

Рита отвечала спокойно:

— Зачем спрашиваете? Наверняка изменяли жене. Шли в гостиницу с такой вот, как я. Снимали штаны. Забирались на чужую женщину для удовольствия. А я ложилась под мужчину — чтобы жить и кормить мать.

— А до того? Не всегда ты мать кормила, — проститутки умеют найти слезливое оправдание, про это все знают.

— Не помню. В школу ходила. Из нашей Авдеевки в Оксфорд не берут. На завод идти не хотелось. Завод уже продали капиталисту Ахметову. Он завод закрыл. Замуж не звали. В магазине работала.

— Учиться можно.

— Чему?

Он сам не смог бы сказать, что было тому причиной, но с неотвратимостью пришла мысль о брате, о Романе Рихтере. Он вспомнил брата в подробностях: как падает прядь волос на левый глаз, как он поворачивает голову, как говорит: сперва приглушенным голосом, но постепенно набирая силу и звук. «Дождался, Роман. Вот тебе и твоя империя, Роман, вот тебе и твоя европейская держава». И Марк Рихтер понял, — сам не знал, как и почему понял, — что Романа перевезли в Донецк. Объяснить не мог, но уверился совершенно. Они должны были его так унизить, подумал он. Я еду туда умирать, потому что это край пустой надежды. А его туда отвезли, чтобы ткнуть носом в Империю. Они специально его так унизили, думал Марк Рихтер. И тяжелая обида за брата заполнила его существо. Потом он подумал, что всегда предавал всех: Родину, брата, жену и детей. И теперь ничем своего предательства не окупит.

— Прости меня, Рита, — сказал Рихтер, — прости мне эти жалкие вопросы. Тебе тяжелее, чем мне. Всем тяжелее. Я прожил жизнь предателя.

— Нравоучения тебе удаются, — сказала Рита Мойра презрительно. — Ты же профессор, болтун. Ты обыкновенный балабол и трус.