Двадцать четвертого февраля 2022 года российские войска перешли границу Украины и началась война.

Как это принято среди политических журналистов, для усиления эффекта восприятия вторжение назвали «вероломным» и «внезапным».

Люди ждали роковых слов и, когда наконец услышали их, пережили желанный взрыв эмоций. В театре, в спорте, в газете сильные эмоции приветствуются. Зловещие интонации диктора, произносящего слова «вероломное нападение», действуют на нравственное сознание столь же сильно, как завывающий голос рефери, выкликающий имена боксеров, действует на публику в зале. Разумеется, публика заранее знает, кто выйдет на ринг, и все политики мира знали заранее, что война между Россией и Украиной неизбежна.

В реальности ничего внезапного и вероломного не произошло. Войну планировали несколько лет, подтягивали войска к границе, строили углубленные на сотни метров бетонированные укрепления, тренировали украинскую армию, перетасовывали капиталы. Война (событие, для человеческой природы противоестественное) стала наиболее здравым решением вопросов, связанных не только с Украиной и Россией, но и с проблемами общего характера: с экономикой сервисного капитализма, с энергетикой, с банковскими кризисами, с диалогом Европы и Америки. Война была нужна деловому миру давно; в известном смысле это была «плановая операция». Иное дело, что население Украины об этом не известили. Да и население России было не в курсе. Но привлеченные к делу хирурги, ассистенты, медперсонал готовились к операции заранее.

Война меняет в человеке главное: происходит утилизация явления «смерть». В сущности, война не делает ничего иного, нежели тяжелая болезнь или старость. Нельзя умертвить мертвее, чем это делает с человеком обычная смерть. Боль утраты и ужас небытия меняют тех, кто наблюдает агонию близкого. В отличие от такой смерти (с такими смертями все смирились), гибель на войне — и даже гибель миллионов — вызывает в зрителях телепрограмм абстрактные эмоции. Спросите себя, что вы, персонально вы, переживали сильнее: смерть матери или мучительную смерть шести миллионов евреев, задушенных газом «циклон», и постарайтесь ответить честно.

Марк Рихтер, услышав о том, что началась война, не почувствовал ничего, кроме страха за детей; страх этот был вызван тем, что дети далеко, и он не понимал теперь, когда сможет к ним вернуться. Даже если остановить поезд, он окажется посреди белой равнины, и отсюда нет никакого выхода. Дети остались без отца, и он не сможет их защитить. Он не думал о тех, кого убивают в эти часы на войне, хотя понимал, что началась бойня и жертв будет много. Рихтер думал о своих мальчиках, о том, что семью, скорее всего, выселят из дома, что лицемерие и жестокость администрации колледжа станут еще сильнее.

А то, что война началась, Рихтера не удивило; странно было бы, если бы так долго готовились и не начали. Его, историка Столетней войны, всегда удивлял эпитет «вероломный» в отношении открытия военных действий. Война (и это очень ясно видно по истории Столетней войны) напоминает шахматный турнир: сегодня один играет белыми, завтра другой; белые ходят первыми. Не все ли равно, кто сегодня играет белыми.

Он не удивился, но испугался. Марк Рихтер, несмотря на свои — как он сам считал — решительные поступки (вот, решился поехать в Россию), был человеком отнюдь не храбрым. Слово «война» его испугало, хотя в своих умственных построениях он часто склонял слово «война». Одно дело рассуждения и совсем иное дело — реальность.

Сейчас бы поговорить с Теодором Дирксом, подумал Рихтер.

Ни с кем из попутчиков говорить не хотелось, а Тео ведь поймет, думал он; Теодор все понимает. Поговорил он с Миколой Мельниченко.

— Началось? — сказал Рихтер. Интонация была вопросительной, словно Мельниченко мог успокоить его.

— Началось очень давно, — ответил Мельниченко.

Конечно, существуют в мире и вопросы еще более значительные, чем проблемы финансов и передела энергетического рынка. Об этих «глобальных вызовах» рассуждал, волнуясь, профессор Оксфордского университета, гебраист Теодор Диркс. Высокий сутулый профессор любил порассуждать о том, что наконец пришла пора установить контакт с внеземными цивилизациями, пугал собеседников тем, что экологическая катастрофа грозит гибелью планете; говорил о том, что потепление и таяние ледников обрекают Канаду на затопление. В сущности, речи Диркса, произнесенные многократно, успели надоесть: профессор говорил о голоде в Африке, о касте неприкасаемых в Индии, о том, что бедствия третьего мира забыты — и пора объединить усилия, чтобы предстать перед внеземными цивилизациями единым разумным человечеством. Сейчас — в ту минуту, когда споры кипели по поводу «демократии» и «авторитаризма» — эти напоминания об Африке выглядели демагогией.

Сентенции, достойные гебраиста (то есть субъекта, имеющего дело с отвлеченными библейскими текстами), не находили сочувствия в рядах его коллег по колледжу — и едко высмеивалась. Какая, в самом деле, нужда в том, чтобы объединять человечество, если решаются насущные проблемы по различию донбасской цивилизации от украинской и отличию украинского этноса — от российского? Словом, общие проблемы политиками не рассматривались, а вот тактических вопросов накопилось изрядно.

Дату вторжения все разведки мира знали заранее, сроки почти не скрывали; китайское правительство даже обратилось к правительству российскому с просьбой не начинать войну до завершения Олимпийских игр в Пекине, чтобы не отвлекать зрителей от спортивных каналов. Обыватели сочли эту просьбу восточным юмором, но русское командование отнеслось с пониманием: подождали до завершения спортивных состязаний. Американская разведка определила дату с ошибкой на шесть дней, британская служба указала дату с погрешностью на два дня, а спустя полгода после начала кампании украинский президент признался, что дату начала операции он знал в точности аж за три месяца до начала войны, но своему народу об этом не говорил, чтобы население Украины не разбежалось. Паника среди населения (ведь не исключено, что иные матери захотели бы спрятать детей — у женщин развит инстинкт защиты потомства) могла воспрепятствовать регулярным денежным вливаниям Запада. Каждый месяц Украина получала от Соединенных Штатов семь миллиардов долларов на укрепление обороны, но стоит ли оборонять страну, из которой бегут? Следовательно, дотации могли прекратиться, что нежелательно. Все ли буквально деньги были истрачены правительством именно на оборону страны, или что-то пошло на иные нужды, неизвестно, но в целом резоны президента свободной Украины были понятны. Тут въедливый собеседник спросит: а деньги разве не на спасение людей даются? Нет, конечно. Деньги даются на укрепление плацдарма. Цинично? Но история цивилизации есть циничная интерпретация Божьего замысла.

— Ведь войну планировали долго, разве не так? Все планировали.

На Диркса, нарушавшего подобными вопросами плавное течение беседы за high table, смотрели косо, на провокационные реплики не отвечали.

Переживая, что его могут неверно понять, Диркс оправдывался:

— Согласитесь, чтобы сыграть в футбол, надо собрать на поле двадцать два игрока. Но чтобы подготовить войну, требуется еще больше народу! Может быть, две тысячи специалистов. Ведь это сложно, согласитесь? Снаряды, самолеты, финансы! Целые институты работают на войну!

На Диркса смотрели в раздраженном недоумении. Собственно говоря, общественное мнение было сформировано уже бесповоротно: Украина борется за идею Европы — так провозгласили, и европейский обыватель, платя налогами за убеждения, верил, что на Украине защищают в настоящие минуты его демократические взгляды.

Там, на неизвестной никому Херсонщине, в донецких степях и решается судьба категорического императива и законов Монтескье. Почему именно место с труднопроизносимым названием Волноваха воплощает идеалы Просвещения, сказать было непросто. Украинцев до сих пор европейцы знали в основном по обилию украинских девушек (прислуги или иных, менее почтенных профессий) в странах западной демократии; нельзя сказать, чтобы девушкам сострадали. Но тут обнаружилось, что Украина есть средоточие «европейских ценностей». Государства Запада включились в войну мгновенно, не успели первые российские солдаты ступить на территорию суверенной Украины, как на Россию наложили экономические санкции — и даже не «наложили», но навалили, насыпали. Санкции обрушились водопадом: отменили все банковские операции, отказались от российских нефти и газа, закрыли счета российских банков, заморозили вклады частных лиц в западных финансовых учреждениях, аннулировали все торговые соглашения, изолировали страну от западной системы рынков и финансов — и все это за две недели.

Произвели это те же самые люди, что привыкли обедать со своими российскими инвесторами в дорогих ресторанах и совершать совместные круизы на яхтах. Но бизнес есть бизнес, а демократия есть демократия.

— Я не понимаю, — разводил руками сутулый Диркс, — получается, что к войне все были готовы?

Церемония вечернего обеда была нарушена этим вопросом.

Коллеги профессора по колледжу слушали, пережевывали пищу и кривились — хотя бифштекс был, как и всегда, отменный.

Принято было считать, что войну начал один-единственный человек — жестокий российский президент с восточным лицом. Этого маленького человека, неумолимого и надменного, ненавидели. Аналитики войны (как до начала военных действий, так и постфактум) приводили несколько резонов, объясняющих вторжение. Самым популярным объяснением была смертельная болезнь: зная, что умирает, безумец захотел унести с собой на тот свет всю планету. Второй причиной называли зависть Путина к западному обществу. Утверждали, что Запад отверг дружбу с российским олигархатом, и разобиженный президент азиатской автаркии решил мстить. Находились и те, кто считал определяющим тот факт, что Путин (до избрания на пост президента России) служил в органах госбезопасности, а это известно что за чудище. Комитет госбезопасности затаился, плел паутину вокруг новоиспеченной российской демократии — затем сжал щупальцы, задушил несчастную. Зачем комитет госбезопасности совершил этот отвратительный поступок? Ведь, если разобраться, самим комитетчикам неплохо жилось при капитализме, стали миллионерами, вкусно ели и мягко спали — а теперь? Но, судя по всему, такова природа чудовища: вопросы надо обратить к социальной зоологии. Ах, неужели все было напрасно! Зря собирались интеллигенты в кафе «Жан-Жак» и обсуждали переписку Цветаевой с Пастернаком. Впрочем, даже в то блаженное время в кафе «Жан-Жак» внимательный посетитель заметил бы странность: в свободолюбивом заведении, названном в честь вольнодумца Руссо, самым популярным блюдом был салат цезарь.

Встречались и такие, кто верил российской риторике: вот министр иностранных дел Лавров, новоявленный Горчаков наших дней, напоминал Западу, что существовала договоренность о нерасширении блока НАТО на Восток. Мол, Украина пожелала в НАТО войти, вопреки договоренности, а Россия не желает получить военные базы на границе. Были и такие, кто уверял, будто Запад подогревал всегдашнюю неприязнь украинцев к России. Дескать, свержение пророссийского президента Януковича совершилось на Украине по прямому указанию американских спецслужб, а перепуганная Россия ответила на внутреннюю украинскую революцию аннексией Крыма.

Но и это мнение могло быть оспорено: ну почему аннексия? Референдум же был! Жители Крыма сами захотели обратно в Россию. Пророссийские (есть ведь и такие) западные граждане напоминали, что Крым почти триста лет был российским, за полуостров заплачена страшная цена в четырех войнах, а Украине цветущая земля в Черном море досталась по административной игривости — во время существования Советского Союза. Послушайте, говорили такие спорщики, если мы осуждаем решения советской власти (а мы их осуждаем, не так ли, то почему именно решения Хрущева мы должны приветствовать, а решения Берии осуждать? Почему надо следовать ошибке пьяного Ельцина? И стоит ли так переживать утрату дареного Крыма: easy come, easy go. Однако Украина настаивала на том, что мнение Хрущева следует уважать, и международное право было на стороне обиженных.

Иные западные комментаторы полагали, будто речь идет о возрождении Российской империи в границах империи Екатерины. А раз империя, то полковник госбезопасности нуждается в финансовой стабильности своей автаркии — строит гигантский газопровод, чтобы торговать с Европой, и строит пирамиду власти («зловещий колосс на глиняных ногах», как называли новую власть либералы) на торговле энергией со свободным миром. Нападение на Украину произошло накануне запуска гигантского газового трубопровода, который гарантировал снабжение Европы энергией, а России — деньгами. Нажав на спусковой крючок войны, авантюрист Путин разрушил собственный проект, который вынашивал десятилетия. Нелепо, не так ли? Наряду с прочими мнениями, зрела уверенность в том, что Россию заманили в ловушку: дескать, Украина послужила приманкой для глупого российского медведя. Зачем бы западному миру Россию заманивать в ловушку? Торговля есть торговля, хоть с Китаем, хоть с Россией, хоть с чертом лысым; все держится на рыночных принципах! Но Россия, как считали «левые», всегда манила капиталистов своими ресурсами — вот и нашелся повод сатрапию атаковать и расчленить. Распад Советского Союза был началом гибели империи, говорили подозрительные; сперва откололись страны Восточной Европы, затем отпали союзные республики, а вот теперь пришла пора развалить саму Россию. Собиралась страна веками, а развалится в течение десяти лет. Даже карты появились: как будут делить Россию — от былой империи останется только Московское царство, а Татарстан, Поволжье, Сибирь, и Кавказ, и даже Архангельские и Алтайские земли — уйдут. Куда уйдут эти свободные от московского ига земли, не уточняли, но, видимо, предполагалось, что хозяин сыщется.

Какая бы из версий ни была верна (бывает и так, что верны сразу несколько), но поступательное движение машины истории забуксовало, пар и брызги мазута (мазут истории — это кровь) заволокли пространство.

Как проглядели?

Спустя восемьдесят лет после Второй мировой войны любому школьнику известно, что интересы Муссолини, Троцкого, Сталина, Франко, Хорти, Петена, Квислинга, Пилсудского, Маннергейма, идеи Юнгера и Шпенглера, Хьюстона Чемберлена и Ленина, Штрассера и Хайдеггера, Маккиндера и Хаусхофера, аппетиты Сименса и Мессершмитта, Форда и Круппа и еще расчеты многих тысяч мыслителей, промышленников и авантюристов — сошлись в единую волю к войне, и только тогда массовое смертоубийство совершилось. Гитлер был барабанщиком в крестовом походе, но уж не в одиночку отставной ефрейтор задумал такое масштабное предприятие.

Гебраист Теодор Диркс (профессор по роду занятий был наслышан о Божественной воле) именно это и имел в виду, говоря, что войну, скорее всего, ожидали как суммарного результата многих проектов; камушек в механизм точно кто-то кинул: но разве одним камушком такую махину поломаешь?

В любом обществе всегда находится несдержанная активистка, позволяющая себе нарушить чинную беседу. «Как не стыдно, Диркс!» — воскликнула Тереза Маккой, профессор социологии, член консервативной партии. Дама обвела глазами обеденный зал и нашла в каждом из ученых воронов понимание. Взоры ученых воронов подернулись пленкой презрения: десерт клевали в молчании. Теодор уткнул глаза в тарелку с морковным кексом, томился. Украина была жертвой агрессии, Запад стоял на страже свободы, любые сомнения в статусе жертвы расценивались как нарушение основных принципов демократии.

— Вы разве не понимаете, что Украина сейчас сражается за всех нас? За будущее мировой демократии?

— Я просто пытаюсь взглянуть на проблему с разных сторон.

— Не все так однозначно, да? — передразнила его Тереза.

И те, кто слышал диалог, рассмеялись горьким смехом. Восемь лет назад словами «не все так однозначно» российские агрессоры пытались оправдать захват Крыма: мол, «не все так однозначно», мол, исторически Крым и впрямь российский, Украине полуостров достался случайно. Теперь, когда началась тяжелая война, этими самыми словами про «неоднозначность» дразнили пророссийски настроенных людей. Голодный зверь, которого не сумели приручить, отверз алчную пасть; прогрессивному человечеству оставалось убить зверя.

— Вы не так меня поняли! — воскликнул смущенный Диркс.

— Очень надеюсь, — сухо сказала Тереза, и ученые вороны вернулись к морковному пирогу. Ложки зацокали по тарелкам.

С тех пор Диркс в колледже уже про войну не говорил; привычка рассуждать осталась, но профессор стал осмотрителен. Слушателем избрал аспиранта Каштанова, больше говорить было не с кем. Аспирант Каштанов достался гебраисту по наследству от уехавшего Рихтера. Навестив Марию Рихтер (деликатный Диркс сделал вид, что зашел за книгой, которую когда-то одолжил ее мужу), профессор гебраистики встретил аспиранта Каштанова; тот неукоснительно снабжал Марию продуктами. Каштанов покупал хлеб, макароны и мед, переминался с ноги на ногу в прихожей, деньги за покупки брал, стесняясь, придирчиво пересчитывал пенни, чтобы не присвоить лишнего.

— Я, Мария Павловна, в голодном городе вырос, знаю, что нужно в доме держать. Лишнего не покупайте. Консервы можно, но не всякие. Макароны долго не портятся. Хлеб можно заморозить, хранится долго. Мед силы дает. На Урале медом спасаемся.

Диркса и Каштанова усадили пить чай — стол был накрыт на десять персон: кроме двух мальчиков, Марии и профессоров, пригласили льва Аслана, Винни Пуха и трех гномов. Перед каждым поставили чашку и блюдце с медом.

Тощая женщина с прямой спиной разлила чай. Слева от Марии сидел большой желтый лев, сразу за львом — старший сын. Справа сидел потрепанный плюшевый медведь, рядом с ним — младший мальчик. Гномы освободили два стула для аспиранта и профессора, сами устроились втроем на одном стуле, ели мед из одной миски по очереди.

Пуха ткнули носом в блюдце с медом, он облизнулся и ворчливо сказал, что мед неплох.

— Пух разбирается. Он пробовал разные, — пояснила Мария. — И Аслана надо было позвать тоже.

— И гномов надо накормить, — сказали мальчики. — В горах тяжелая работа, надо подкрепиться.

— Мне тоже нравится мед, — сказал лев Аслан, — но прошу оставить порцию и для Марка Уллиса.

— Это его друг, — пояснили мальчики, — тоже лев.

— Мой самый надежный друг, — сказал лев Аслан.

Гебраист Теодор Диркс посмотрел на застывшее лицо Марии, шевелившей губами и произносящей реплики за плюшевых зверей, и решил, что женщина от горя сошла с ума.

— Знаю, вам страшно за мужа, Мария.

— Марк знает, что делает. Всегда знал.

— Вам его не жалко? — неуклюже спросил Диркс. Хотел сказать о том, что семья важнее обиды, что человека следует простить и принять обратно, что скоро большая война и не время для ссор, но слова не выговаривались. — Война будет. Надо всем вместе. Жалко людей.

— Зверей жалко, — ответила Мария. — Люди привыкли. А зверей жалко. — И она обняла плюшевого льва Аслана, дотянувшись через львиное плечо и до своего мальчика, прижала их обоих к себе.

— Люди сегодня стали зверьми, — сказал Каштанов. — А звери всегда были людьми.

И мальчики обняли своих плюшевых друзей, и звери прижимались к детям.

— Вы их защищайте, — сказал детям Каштанов. — Винни Пуху друзья нужны.

— У него есть тигр. И Пятачок. И лев Аслан.

— Но вы всех должны защитить. Вы сильнее.

— Они нас защищают, — сказал лев Аслан, — я на этих ребят надеюсь.

— Если что, ты меня тоже зови, — обратился к Аслану внимательный Каштанов. — Ты знай, что я рядом. — И пожал льву лапу.

— Благодарю, — сказал Аслан. — Я тоже буду рядом.

— Я надеюсь на тебя, Аслан, — сказал ему Каштанов.

На улицу профессор Диркс и аспирант Каштанов вышли вместе.

— Как вы думаете, — спросил Диркс, — что они делают с медом, который наливают в блюдца для игрушек? Сами съедают потом?

— Насколько я знаю, — серьезно сказал Каштанов, — Пух очень любит мед. Полагаю, он все вылизывает дочиста. Аслан — крайне аккуратный и воспитанный лев. Разумеется, он не оставляет грязной посуды.

И Теодор Диркс оценил Каштанова; он пригласил Каштанова к себе; и теперь Каштанов приходил к Теодору Дирксу по субботам, а своему университетскому тьютору, профессору Медному, аспирант представил дело так, что гебраист разбирает с ним библейские реминисценции у Ницше. Профессор Медный относился к встречам неодобрительно, но принял как досадную реальность; не упускал случая осведомиться: не принял ли Каштанов иудаизм. Каштанов улыбался в ответ своей тихой улыбкой. В кабинете у Диркса они сидели у низкого окна, выходящего в чахлый палисадник, и говорили о войне.

— Говорят, что нельзя нападать на слабого, — Диркс рассуждал скорее сам с собой, но все же слушатель был необходим. — Украина слабее России, верно. Но воюет не Украина, сегодня против России воюет весь западный мир.

— В Челябинске был такой прием, — сообщил Каштанов, — когда по дворам идет большая кодла, вперед пускают мелкого шибздика.

— Что значит «шибздик»? — поинтересовался профессор Теодор Диркс.

— Шибздик — тщедушный человечек. Самоуверенный, но страха он не внушает. Тонкие ручки, тонкая шейка. И вот кодла видит прохожего. Вперед высылают щуплого мальчишку, и тот начинает хамить прохожему. Требует, чтобы прохожий отдал пальто, толкает его. И вот если прохожий толкнет шибздика в ответ, в дело вступают большие парни. Окружают прохожего, имеют моральное право: защищают малыша. Главарь говорит: «Отдай пальто, не мучай ребенка!» И все вместе бандиты бьют одного прохожего. Они чувствуют, что поступили правильно.

— Так вы думаете, Каштанов, что Украина — это маленький бандит, которого выпустили на Россию? — Теодор Диркс старался видеть вещи объемно, профессор допускал сложности, но вовсе потерять точку отсчета он не собирался. — Будьте осторожны в формулировках, Каштанов. Разве Россия — безобидный прохожий? С ядерным арсеналом.

— Просто вспомнил, как в Челябинске делали.

— Ловушка, да? Но вы же не думаете, что Россия не виновата, скажите прямо, Каштанов. Не виляйте.

Каштанов посмотрел своими тусклыми спокойными глазами.

— А я не виляю.

— Виновата Россия или нет? — Диркс сердился на себя за то, что, желая сложности, пошел на разговор с русским; русские — они все заодно; не зря говорят сегодня о коллективной русской вине. — Отвечайте прямо!

— Россия виновата. Сильно виновата. Перед своим народом тоже виновата. Плохо дело.

— Но я слышу в ваших словах неприязнь к Украине! — воскликнул правдивый Диркс. — Будьте честны со мной. Вы, Каштанов, на стороне России? Невозможно! Россия — это агрессор!

— Зачем вы провоцируете меня, профессор? — спросил Каштанов. — Я против войны. Я за своего друга Миколу Мельниченко, который сражается за Украину. Поймите меня. Я не могу быть против своего брата Миколы.

— Но вы за Россию? Да? Скажите!

— Я против братоубийственной войны.

В те дни все газеты Запада писали о том, что Путин — это новый Гитлер, и сравнивали захват Крыма и Донецка с гитлеровским требованием данцигского коридора.

— Прошу вас ответить мне прямо. Чтобы наши отношения были возможны, мы обязаны быть честны друг с другом. Вы не любите Украину?

— Украина — это свобода, — сказал Каштанов.

Каштанов, глядя прямо перед собой, в убогий закуток, называвшийся садиком, сказал так:

— Знаете, Украина непобедима. Потому что Украина воплощает свободу. Ее сегодня назначили воплощать свободу. А свобода — это дым, это газ, это ничто. Дым невозможно победить.

Теодор Диркс опешил. В Британии так не принято говорить. Свобода — это… Ну, словом, свобода — это свобода.

— Уточните вашу мысль, Каштанов.

— У меня такое чувство, что над миром расплескали дурман. Химическое оружие. Отравляющее вещество, которое мутит сознание. Называется «свобода». И что это такое, никто не знает. Но люди впадают в экстаз. Но спросите их, что такое свобода. Они не знают.

— Наверное, люди ответят вам, что свобода — это состояние, противоположное рабству, — мягко сказал гебраист.

— Конечно. Так они и ответят. И вот, когда ты не раб, ты можешь делать что угодно. Вероятно, что-нибудь хорошее, да? Лечить людей от рака. Помогать голодным. Воспитывать детей. Строить дома бездомным. Опекать собак и кошек. Прокладывать дороги в тайге. Это нужно. Так надо делать, если ты хороший человек. Летать на другие планеты. Это ведь полезно. Вдруг там жизнь. И мы научимся от других планет чему-нибудь очень хорошему. Да? Вот за этим свобода нужна. Правда? Больше низачем свобода не нужна.

— Ну, конечно.

— Тогда почему сразу с этого не начать? Сразу начать с того, чтобы учиться на врача. Разве запрещают? Сразу начать строить дома. Вон сколько камней лежит на земле. Бери и строй. Немедленно класть дороги. Строить мосты. Ведь этого никто не запрещал. Можно взять к себе в дом кошек и заботиться о них. И можно пойти воспитателем в детский сад. Это же не запрещают.

— Нет. Не запрещают.

— Но миллионы людей идут убивать, чтобы отвоевать свою свободу. И когда они убьют много других людей, когда они свою свободу завоюют, тогда они немедленно начнут делать хорошее, верно? Чтобы реализовать свою свободу. Иначе зачем было убивать? Они же ради свободы убивали других, да? Значит, когда всех, кого они хотят убить сегодня, они уже убьют, то тут уже можно начать делать хорошее?

— Вероятно, самое время будет начинать, — со слабой улыбкой сказал Теодор Диркс.

— Так почему же сразу не начать? Вместо того, чтобы убивать. Вообразите, сколько денег они сейчас тратят на смерти. Сколько глупых людей доводит себя до исступления. Пока они убивают, уходит их жизнь. Но можно было сказать: вы сразу начинайте с хорошего. Почему же не говорят?

— Наверное, потому что у каждой стороны есть свой рецепт хорошего, — предположил Диркс.

— Вы лучше меня знаете, что это не так. Рецепт один. Когда болезнь, то это болезнь. Когда бедность, это бедность и голод. Холод — это холод. Надо греть, кормить и одевать. Мне сегодня лев Аслан рассказал. Он тоже знает.

Профессор гебраистики с удовольствием слушал Каштанова.

— Значит, Украине не надо сражаться за свободу?

— Откуда же я знаю? — горестно сказал Каштанов. — Украина больше ничего не умеет. Она только и умеет что сражаться за свободу. У степи нет другой веры, и это такая степная страна, которая верит в свободу, как в Бога. Есть восточные степи, в них сражаются за рабство. И есть европейские степи, в них сражаются за свободу. Вы ведь лучше меня историю знаете. В Риме под аркой двуликого Януса проводили толпы пленников. Одно лицо Януса — это рабство, другое лицо — свобода. Жестокий голодный идол. Вчера рабству скармливали людей, не считая. Сегодня свободе скормят сотни тысяч людей. Свобода — это голод пустого сердца.

— Голодное сердце? — спросил Теодор Диркс. Ему очень нравился Каштанов. Профессор-гебраист подумал, стоит ли рассказать аспиранту свое толкование притчи о первородстве, но решил, что сегодня не стоит.

— И деньги, — сказал Каштанов. — Очень много денег. Труд всех людей. Свобода — паразит, никогда не будет сыта.

Справедливо или нет было соображение Каштанова, но Украина действительно требовала много денег у Запада, и неисчислимые потоки денег хлынули на Украину, и никто не знал, сколько еще потребуется для украинской свободы. Украинский президент просил еще и еще, и ему давали десятками миллиардов. Правда, миллиарды эти переходили из кармана берущего обратно в карман дающего: тот, кто давал миллиарды, сам же и поставлял оружие, то есть сам покупал у своих же корпораций. Но что-то оседало и на Украине; и немало — киевские рестораны были по-прежнему полны.

В прошлом комический актер, президент вольной страны Володимир Зеленский великолепно владел лицевыми мышцами (в конце концов, любой политик актер). Его лицо было то волевым, то скорбным, то любящим: для сообщения о том, что в интересах страны требовалось сэкономить двадцать один миллиард, он выбрал твердое лицо хирурга, принимающего решение о необходимой плановой операции. Он пояснил народу, что сроки нападения скрыл, чтобы получить деньги для защиты нации — и рачительный украинец рукоплескал хозяйственному решению. Поскольку президент Украины был профессиональным актером и использовал навыки своей профессии в новой роли (ставшей главной в его карьере), поскольку сценический дар был велик, граждан у телеэкранов не покидало ощущение, что они смотрят захватывающий фильм. Удивительно, что комический актер играл главную роль в трагедии — однако перемена амплуа не сказалась на мастерстве. Новую трагическую роль артист исполнял блестяще. Знаменитый актер Голливуда Шон Пенн даже прилетел в Киев, чтобы передать свою собственную статуэтку Оскара (высшей награды за актерское мастерство) президенту Украины. И никто не возмутился, хотя, казалось бы, такой жест должен оскорбить: тем самым подтверждалось, что президент играет роль в спектакле. Пьеса тем временем длилась и становилась все более кровавой. Статисты гибли тысячами, массовка шла на убой, но возле рампы на первом плане блистали примы. Открытым оставался вопрос: кто автор пьесы? Противник? Или сюжет написан самой историей? И в том, и в другом случае роль примы была срежиссирована не самим актером и финал драмы был неясен.

Но деньги были получены, и операции пора было начаться.

И операция (русское командование со свойственным России безразличием к переживаниям других стран назвало войну «спецоперацией») действительно началась. По всей тысячекилометровой границе России с Украиной пришли в движение войска. Граждане у телевизоров ужаснулись новостям. Неизвестно, какие злодеяния были действительно совершены, а какие придуманы — с первого же мгновения войны журналисты работали, создавая летопись, подменявшую события. Финансисты, политики, военные (вовсе не одни врачи) часто прибегают к «шоковой терапии» — надо оглушить субъекта известием, и человеком, потерявшим ориентацию, легче управлять.

Вообще говоря, люди гибли регулярно и без войны: никто не думал остановить голод в Африке, от голода ежегодно погибало десять миллионов человек; каста «неприкасаемых» в Индии насчитывала двести миллионов человек и умирали они ежедневно в большом количестве. На нищих и тощих африканцах тестировали сомнительные медицинские препараты. Лодки с африканцами, пытавшимися пересечь море, чтобы доплыть до Италии, давно называли «жидкое кладбище», поскольку большинство их тонуло. Аппетита рядового западного гражданина эти обстоятельства не нарушали. Но война в центре Восточной Европы привела европейца в волнение.

Этот разительный эффект был достигнут массированной коверной бомбардировкой мозгов читателей. Как известно, Гитлеру удавалось в течение десяти лет скрывать существование лагерей уничтожения, и даже на Нюрнбергском процессе нацисты умудрялись оспорить наличие газовых камер. Не было газовых камер, все взрывали, когда отступали, — и доказательств нет. А евреи просто куда-то попрятались. Случайно, чудом уцелевшие свидетели и редкие фотоматериалы — вот все, чем располагал суд. Не то теперь!

Сегодня суд получил бы столько фотографий, что хватило бы и на Холокост, и на армянский геноцид, и на Голодомор, и еще лишние бы фотографии остались. И что самое примечательное: ни одна из фотографий не была бы сделана на месте событий.

Немедленно, на второй день после начала войны, придали огласке вопиющие злодейства российской армии, переступившей границы соседей только для того, чтобы насиловать женщин и убивать детей. Точно ли это было так, или факты были придуманы газетчиками, строго говоря, этого не знал вообще никто.

— Позвольте, — запинаясь и страшась собственной храбрости, говорил Теодор Диркс в колледже. — Я не сомневаюсь… я всей душой… верю и все такое… негодую… но ведь нам долго врали про «оружие массового поражения» в Ираке, а там не было никакого оружия массового поражения. Нам врали про зверства Каддафи, а он ведь, наоборот, лучше людям делал, гидромелиорацию пустыни провел… И врали, чтобы оправдать войну… А вдруг нам и сейчас врут? Нет, я ведь только предположил…

— Вы издеваетесь над жертвами, Диркс? — и ученые вороны, ни один из которых никогда не видел поля боя и даже падаль клевал только со страниц газет, жгли несчастного гебраиста взглядом своих красных глаз.

Злодейства были спланированы, обдуманы, их проектировали специалисты в кабинетах, расположенных в светлых офисах мировых столиц: в мире накопилось столько проблем, что пора исправлять, а исправляют социальные казусы или войной, или революцией. Революцией ошибки мира исправляют бедняки, а богачи исправляют положение дел — войной.

Украинское правительство утверждало, что граждане Украины борются за свободу от российского гнета, хотя государство Украина уже тридцать лет было свободным. А российское правительство сообщило своим гражданам, что следует бороться за то, чтобы Запад не приблизился к границам России. Каждое правительство считало себя вправе посылать мальчишек умирать; сообщали семьям, что умирать их дети будут за свободу, хотя если бы матерей убитых спросили, за что именно ее сыночку оторвало ноги, не всякая мать смогла бы точно определить причину. Собственно говоря, «свобода» матери заключается в том, чтобы ее сын жил. Но, видимо, имелась какая-то еще, высшая Свобода. И эта высшая, жадная до мальчишеской крови Свобода требовала переустройства мира; ни матерям убитых, ни самим солдатам этого не говорили.

Говорили просто: убей брата, он тебе не брат более.

Оказалось, что украинцы всегда ненавидели русских. Взаимная неприязнь тлела со времен предательства Мазепы, когда романтический гетман примкнул к Карлу Двенадцатому, чтобы бесславно сгинуть под Полтавой. Как тлеет пожар в торфяных болотах и сырая топкая почва хлюпает, но обжигает, так тлела ненависть к москалям — и ответное презрение великороссов к малороссиянам. Унизительное положение брата, не наделенного ни державой, ни скипетром, потерявшего первородство, получившего вместо чечевицы — вареники, делало любое горе (голод, разруху, войну) втройне нестерпимым.

Славянские племена прожили в составе одной державы триста пятьдесят лет, с коротким перерывом, ознаменованным рейдами Петлюры и его бесславным гетманством. Петлюра был малосимпатичный субъект, но уже и еврейские погромы Петлюры стерлись из памяти, и кровь Петлюры, замаравшая парижский тротуар, была отмыта, а с еврейского часовщика Самуэля Шварцбурда, застрелившего Симона Петлюру в отместку за погромы, давным-давно взыскали штраф в один франк — за уборку парижской мостовой.

Забыть бы все — как это бывает в добрых семьях. Казалось, триста пятьдесят лет совместной жизни и сходство языка, одежды и веры должны уберечь от резни. Однако не забывали. И мир воспользовался этой страшной памятью, когда пришла пора радикальной операции для всего организма. Миру пригодилась старая распря славян.

И крысы, и вороны, и обыватели сытого мира сошлись на кровавое брашно.

— Вы уверены в том, что мира быть не может? — жалкий вопрос Рихтера удивил Миколу Мельниченко.

— Теперь? После вторжения? Уже никогда не будет мира. Вы нам не братья. Вы — враги.

— И не будет больше единого народа?

— Его никогда не было. Мы не братья.