Сказать, что арест Романа Кирилловича наделал шуму в столице, было бы преувеличением.

Ну, арестовали, и ладно. В двадцатые годы двадцать первого века, ровно как и за сто лет до того, в злые времена Гражданской войны, к арестам уже привыкли. Точнее даже сказать так: люди на короткое время забыли о практике постоянных арестов, но когда им напомнили — люди не особенно даже удивились. Исторический процесс устроен в России как процесс допроса обвиняемого, который ведут «добрый» следователь и следователь «злой». Злой следователь кричит на подозреваемого, выбивает признание зуботычинами; добрый следователь извиняется за грубые методы коллеги, предлагает папиросу, уговаривает добровольно пойти на сотрудничество со следствием. Обалдевший от побоев узник уверен, что в руках доброго следователя его дело будет рассмотрено справедливо — однако узник заблуждается: оба следователя выполняют одну работу, они действуют заодно. Приговор вынесен уже заранее, а каким путем будет получено признание, безразлично. Так и перемены в российской истории — с «заморозков» на «оттепель» — действовали на умы граждан разрушительно: за тридцатью годами репрессий в России, как правило, следует десять лет либерализации, и всякий раз люди верят, что вот, наконец, пришло полное избавление от предначертанной народу судьбы. Злой следователь ушел, уже не бьют ногами по лицу, уже и сыры из Франции завезли в магазины, уже и книги Солженицына напечатали. Теперь Россия станет демократической! Ни в коем случае: процесс истории однороден, просто злой следователь иногда уходит на обеденный перерыв. Когда «горбачевский» период следствия миновал, вернулись времена привычные, злой следователь вернулся с обеда: раскрасневшийся от водки, лихой: мордобой и возврат к арестам никого не шокировал.

В городах стали пропадать люди. Но, помилуйте, когда же на Руси так было, чтобы люди не пропадали? Выйдешь на двор, соседа встретишь, махнешь стопку, пройдешься с ним до пивной, а по дороге и сгинешь. Мало ли что бывает: то от жены к любовнице кто уедет в Сыктывкар, то под трамвай кто грянется, то в полицию по пьяни попадет, а там и преступление какое под него сыщется — раз, и нет человека. Но ведь и политические аресты пошли.

Задерживали активистов на демонстрациях, возбуждали уголовные дела против журналистов оппозиционной прессы, порой арестовывали ученых, обвиненных в государственной измене, и весьма часто ловили чиновников, уличенных в коррупции. Эка невидаль: крадут чиновники! Конечно же, всякий знал, что дела о коррупции возбудили те, кто повинен в коррупции еще более крупных масштабов. Так уж повелось, что ворюга галактического размаха находит в своем окружении ворюгу помельче, дабы списать на подчиненного свои проделки. А, поди-ка ты сюда, паскуда Иван Иваныч, уж не ты ли прихватил пакет картошки со склада — и это в то время, как крестьяне голодают? Народ в обиду не дадим, а тебя, шельму, взгреем! Повелось исстари: коли в обществе зреет недовольство, следует отыскать нелюбимого народом незначительного вельможу и кинуть мздоимца на пики стрельцов. Так еще Грозный поступал, и народ скептически кривился: а того ли мы растерзали? Впрочем, хорошо, что хоть этого отдали на расправу. Так что арестам чиновников скорее радовались, хотя в осмысленности арестов сомневались. А что касается ученых и государственных тайн, тут и подавно — простор для сомнений. Такое встречалось лишь в рассказах Артура Конан Дойла про похищенные чертежи подводной лодки да в риторике сталинских лет — вот тогда ловили профессоров, продающих иностранным державам чертежи подводных лодок и планы аэродромов.

Граждане наблюдали за репрессиями лениво и с умеренным интересом: так прохожие смотрят на изнывающую в лае дворовую собаку — уж не взбесилась ли? Ну, лает государство, огрызается на вверенный ему посадский люд; на то оно и государство.

Военные действия на Донбассе считать за войну отказывались. Да, стреляют. Но, позвольте, а где же не стреляют? Везде в мире стреляют, затем и ружья делают, если вдуматься.

Старуха Прыщова поведала об аресте Романа Кирилловича своей знакомой продавщице из магазина «Пятерочка», рассказала о процедуре задержания равнодушно, расплачиваясь за кильки. На вопрос о том, не засланный ли это шпион с украинских территорий и не хранит ли Роман Кириллович дома оружие, чтобы совершить террористический акт, Прыщова ответила так:

— Какое еще оружие, дура ты старая. Кому оно нужно? Вон, Витька, внук моей сестры-покойницы. В Калуге живет. Жену взял за загривок и башкой об унитаз тюкнул. А сам в окно сиганул. И оружия никакого не надо.

Устал переживать народ. И за демократию устал переживать, и за патриотизм, и даже лозунг «своих не бросаем», коим возбуждали тлеющую войну на Донбассе, уже не будоражил обывателей.

— Кому это они «свои»? — говорила грубая Прыщова. — Мне вон кота кормить нечем, квартиру отбирают, прибавку к пенсии обещали — ну и раскошелились на пачку пельменей. Это кого же я теперь должна не бросать? Мне кот — свой, а эти уроды в Донецке — они мне сбоку припека.

Россия ли отправила на Донбасс диверсионные отряды (как считали люди, наделенные гражданским сознанием западного образца) или восстали исконно русские обитатели донбасских степей и шахтеры (как утверждали русские патриоты) — теперь было не столь важно: равномерно тлела гражданская война и к вечно тлеющей войне люди привыкли. То снаряд с украинской стороны в Донецк прилетит, то донецкие ополченцы выстрелят из гранатомета в сторону Украины — об этих казусах журналисты рапортовали регулярно, но не забывали и о гала-концертах, и о презентациях новых ресторанов. То пятерых школьников в Донецке кассетной бомбой убьет возле киоска с мороженым, то старушка пойдет в булочную, а в окно влетит граната и разорвет старушку на части вместе с буханкой — слушать этакое неприятно; но, будем откровенны, про аварии на дорогах слушать тоже нерадостно. От трагических новостей устаешь, и даже те, кто не хотел прослыть черствым обывателем, порой посещали рестораны в то время, когда Донецк бомбили силы украинской армии или когда так называемые «ополченцы» стреляли по украинским позициям.

Интерес к «донецкой авантюре» (или к «донбасскому сопротивлению», как кому нравится) был вял еще и по той причине, что в отряды диверсантов (можно их называть «повстанцами») ринулись из мелких городов, граничащих с Украиной: гремело имя некого Петрова, по прозвищу Бульдозер, жидкого в кости мужичка с рыжей бороденкой, отличавшегося неукротимым нравом и желанием стрелять. Мужичок до вторжения на Донбасс работал на стройке, но, возглавив отряд инсургентов, сделался полковником, покрылся медалями, носил на поясе несколько револьверов и покрикивал на местный люд от имени Российской империи. Ринулись в бой разнокалиберные персонажи, от мелких уголовников до романтических неудачников; кто вооружился спьяну, кто по зову сердца, кто по приказу ведомства. Первое время так называемой «Донецкой народной республикой» управлял сотрудник госбезопасности, вальяжный средних лет мужчина, присланный из Москвы. Московский эмиссар был президентом новоявленной республики ровно до тех пор, пока не нашелся на эту роль коренной уроженец Донецка — так выглядело натуральнее. Влился в строй бойцов патриотический писатель, получивший чин майора. Журналисты брали у инсургентов интервью, а те, развалившись в креслах под софитами, рассказывали, что крошили они неприятеля беспощадно; заявляли (мол, всего не разглашаем, но, когда узнаете подробности, ахнете!), что там, где стоял их батальон, живых «укров» не осталось. Либерально настроенные журналисты втайне негодовали, но интервью брали исправно, никому бы и в голову не пришло сказать собеседнику, что тот — убийца. Подходили к теме осторожно.

— Так вы, значит, прямо из ружья стреляли? — интересовалась столичная дама, волнуясь. Сама понимала несуразность вопроса; однако аудитории подробности интересны, уточнить требуется.

— Из автомата. Очередями. — Нарочно резко ответил, чтобы шокировать гламурную дамочку, пусть знают столичные вертихвостки, что такое мужчина-солдат. Что такое долг перед Отечеством — не осознавали? Это вам не устрицы жрать в отеле «Ритц». Устрицы можно потом поесть, когда приехал с передовой, вот тогда можно прийти в обеденную залу, не снимая сапог, как делал бездарный генерал Веллингтон во время наполеоновских войн. Объехал британский герцог фронт в Испанских Пиренеях — и прямиком на Беркли-сквер, аккурат к аперитиву успел, протопал через залу в армейских высоченных ботфортах; дамы ахают, краснеют, волнуются. Мужчины пахнут потом, их руки в крови, от мужчин разит перегаром солдатской водки — и вот, я здесь, прямо с передовой, здесь я, среди вас, штатских щелкоперов, в этой модной телекомпании. Ну, спрашивайте меня, солдата.

— Вас призраки убитых не посещают? — это уж вовсе шутовской вопрос к солдату империи.

— С какой стати им меня посещать?

Такого рода интервью стали для общества нормой, будоражили воображение. Никому и в голову бы не пришло спросить того же самого писателя, а не привозил ли он в Донецк гуманитарную помощь. Привозил или не привозил (а он привозил) — это было не главное. Главное было приучить слушателя к легитимной агрессии. Посмотришь такой репортаж, и потрясет грубая правда войны; а зачем эта война нужна — такой вопрос отметали с порога: война, знаете ли, не спрашивает, нужна она или нет — война живет своей собственной правдой. И люди смирились с этим фактом, как привыкают к дождю и к ценам на крупу. Привыкли к злому следователю, стрельбе, пропаже людей и к арестам. То одного возьмут, то другого. Не всех подряд, конечно, хватают. Так сказать, избирательно. Выдергивают из общей толпы, как редиску из грядки — наугад. А за что берут, тоже понятно: за несоответствие духу эпохи.

Демократическая общественность (никто не знал, что такое «демократические выборы» в стране, где партии сформированы олигархами, и термином пользовались, чтобы обозначить несогласных с установившейся властью) поддерживала в своих рядах напряжение гражданской совести. Всякий случай нарушения прав фиксировался. Однако постоянное напряжение совести приводит к тому, что совесть изнашивается.

Война на Донбассе шла уже восемь лет, попривыкли. Сперва выходили большими группами, потом группы стали пожиже: что толку митинговать, если война идет себе и идет, а ты с плакатом все стоишь и стоишь. Но хранили убеждения свято, откладывали про запас, прятали: а как иначе — в публичное обращение убеждения ведь не пустишь. Так иные граждане, не доверяя государственным банкам (и справедливо: жди от банкиров беды), хранят наличность под подушкой. Постепенно количество нереализованных убеждений, надежно спрятанных от обращения, доросло до критической массы. Граждане перестали различать те случаи, когда востребована их совесть, и те случаи, когда востребована готовность демонстрировать напряжение совести. В общественном сознании случилось то же, что и в экономике — произошла инфляция эмоций. Схожую инфляцию страстей испытала и патриотическая часть населения (то есть те, кто одобрял власть и полагал, что демократические процедуры соблюдаются, а испрашивать мнение Запада на сей счет зазорно). Патриоты митинговали и витийствовали не хуже демократов, а пожалуй, и более бурно. В конце концов, в распоряжении патриотов были главные газеты и телеканалы — вещай хоть круглые сутки, миллионы будут слушать, раскрыв рот. И в самом деле, доколе Россия будет жить по западной указке! Телевизионные дебаты и проповеди преданности Отечеству сперва возбуждали народ, но по прошествии лет равномерно бурлящая преданность выкипела. Сколько преданность ни демонстрируй, больниц от этого в стране не прибавится; пенсии увеличили, зато срок выхода на пенсию отодвинули на пять лет. Не то чтобы люди устали от лицемерия власти, люди просто устали: живут ведь не только на митинге, но еще и у себя в квартире. Это были попросту очень усталые люди, которым надо лечить детей, кормить котов, чинить канализацию, считать копейки до следующей пенсии.

Полемических перлов набралось изрядно, что у одной, что у другой стороны; однако досадно, что и у либералов, и у патриотов были общие приемы риторики. Усугублялось дело тем, что и звали ораторов одинаково: главным в патриотическом вещании был политолог по фамилии Киселев (Дмитрий), и главным в либеральном вещании был политолог по фамилии Киселев (Евгений); популярным телеведущим украинской свободной мысли был журналист Гордон (Дмитрий), и популярным ведущим патриотических сил был журналист Гордон (Александр); главным изданием либеральной прессы был еженедельник «Колокол-2», а главным телеканалом патриотического вещания стал «Царь-колокол». Борьба мнений, конечно, была беспощадной, но аргументы у той и другой стороны до обидного совпадали, и граждане (если их не оповещали заранее) терялись: а кого они, собственно, слушали? За красных надо кровь пролить или за белых?

Те, кто манипулировал сознанием людей — телеведущие, лидеры фракций, журналисты, разнокалиберные чиновники, — неумолимо двигали народ к большой войне, день ото дня разогревая страсти нации, а народ устал от войны еще до того, как большая война началась, и народ пережил все драматические эмоции столько раз, что добавить к переживаниям было нечего. Донбасс надоел. Так надоедает ежедневно стоять у постели умирающего и сострадать; ты все сострадаешь и сострадаешь, а он все стонет и стонет — тут поневоле устанешь.

Произвол полиции шокировал, но постоянно испытывать шок невозможно. И «демократы», и «патриоты» набрали столько акций и бондов гражданских чувств, скопили столько наличности убеждений, что девать их было решительно некуда, а купить на них было нечего.

Некий студент, взбудораженный демократическими лозунгами, швырнул пластиковую бутылку из-под кока-колы в полицейского и был приговорен к двум годам колонии; общественность негодовала. Но, с другой стороны, что такое «общественность» и что значит «негодовала»? Если речь о старухе Прыщовой и ее знакомой продавщице, так эти равнодушные бабки на происшествие внимания не обратили, а если говорить о модной столичной публике, о завсегдатаях концертных залов и рестораций, то количество обедающих и внимающих на убыль не пошло, переживания аппетит не испортили. Разве что разговор оживился ненадолго.

— Нет, вы подумайте! За то, что бросил пластиковую бутылку!

— Стаканчик бумажный!

— Бутылку!

— А в бутылке что? Коктейль Молотова?

— Если бы! Взорвать эту власть пора!

Однако не взрывали. И непонятно, кстати, было — кого именно надобно взрывать: обычно революции связаны со взрывами банков и расправой толпы над буржуями, но такого никто не планировал. Банки никто взрывать не собирался: в них хранились сбережения как патриотов, так и демократов, а вешать буржуев на фонарях — такое и в голову гражданам прийти не могло: буржуи платили им зарплату. Повесишь на фонаре буржуя, а кто ж тебе на ипотеку отстегнет? О, как хитро все переплетено в этой цивилизации: даже протест толком не организуешь, даже ленивый и подлый парламент не взорвешь. Степан Халтурин и Гай Фокс не нашли бы поддержки в яростной толпе ниспровергателей. Ниспровергать, конечно, необходимо, но с умом! Революции ненавидели и превыше всего ценили капитализм; одно подкачало: капитализм получился в России не вполне такой, как хотелось — у других-то капитализм поприятней будет, даешь капитализм с человеческим лицом! Рестораны работали исправно, и в большинстве модных мест приглашали на должность главного повара — итальянского или французского шефа; их творения хвалили как патриоты, так и демократы; а что до старухи Прыщовой, то ее вкусами никто не интересовался. Политические дебаты тянулись по тряской российской равнине, но вяло. Иные осуждали имперские настроения, другие им возражали: мол, Россия столь велика, что удержать распадающиеся регионы необходимо.

— Помните, тридцать лет назад страна расползлась, потом собрали… О боже, как надоело, ведь говорили про это уже сто раз!

— Вон в Каракалпакии опять волнения…

— А где же эта Каракалпакия, господи прости?

— А у Аральского моря!

— Так ведь нет давно Аральского моря, высохло!

— Аральского моря нет, а Каракалпакия есть! Вот и волнуются каракалпаки!

— Что ж, для них теперь новое море выкопать?! Как же надоела эта политика!

Политика годится для застольной беседы, но никак не больше, чем концертная программа или современное искусство. Граждане стали отвлекаться на насущные дела. Кто готовил пятнадцатое переиздание комментариев к воронежским тетрадям Мандельштама, кто размышлял над оригинальной постановкой пьесы «Не все коту масленица», кто просто скорбел — интеллигенция жила обычной своей, размеренно тусклой порядочной жизнью, без ярких (никому не нужных) вспышек, но и не сдавая рубежей. Резонно заметил куратор музея современного искусства Казило: «Искусство стоит над политикой, оно соединяет, а не разъединяет». А журналистика есть наиболее изощренное из искусств, а стало быть, в известном смысле, зоил стоит над политикой. Прикажут одобрить, так и одобрим; велят осудить — гневно осудим.

Так что арест Романа Кирилловича сенсацией не стал.

В сущности, Романа Кирилловича Рихтера арестовали за растрату в особо крупных размерах, и, хотя мыслящие люди понимали, что обвинение облыжно, но статья-то уголовная. Опричники явились за ученым по причине его антиимперских взглядов, дабы задавить демократию окончательно — это ясно, но денежки народные куда делись?

Газета «Колокол-2», издание, срывающее маски и ставящее точки над i, посвятила аж целую полосу аресту Романа Кирилловича. Главный редактор газеты Плескунов просчитал риски и созвонился с владельцем издания. Газета, выходящая на деньги генерала ГРУ в отставке, миллиардера и мецената Буйнославского, давно живущего в Швейцарии и владеющего сетью гостиниц в Анталии, заручилась согласием владельца. Следовало выступить против произвола, но соблюсти дипломатичную форму.

Пригласили юриста, господина Виталия Басистова, фигуру небезызвестную в адвокатских кругах столицы; Басистов пробежал глазами текст — нет ли нарушений цензуры. Адвокат рекомендовал убрать персональные выпады: не стоило, по его мнению, называть следователей «приспешниками кровопийцы», это можно толковать как оскорбление действующего президента. Избыточно резко сказано насчет того, что «только свободный ветер с Украины сможет разогнать тучи над российским болотом»; строго говоря, эта фраза из области метеорологии, не относится к делу. Также не следует указывать на то, что министр внутренних дел — вор; факт сей не доказан и не имеет отношения к растрате. Лучше обойти вопрос о пропавших деньгах вовсе. Замечания адвоката учли. Публицист ограничился замечаниями общего характера, сделав темой ущербность русской культуры в целом.

Публицист Клара Куркулис во вверенной ей колонке буквально отхлестала российские правоохранительные органы по щекам, но так, что придраться было не к чему. «Опричники, имперцы, общественность обращается к вам с вопросом: доколе? Лично мне уже стыдно говорить и писать по-русски!» Клара Куркулис славилась убийственными статьями — если после ее колонок Россия еще не рассыпалась в прах и некоторые люди еще продолжали говорить по-русски, то лишь чудом.

Диана Фишман, ответственный секретарь «Эмнести Интернешнл», высоко ценила труд Клары Куркулис.

— Клара умеет затронуть самую суть проблемы. Вопрос — в воспитании гражданского сознания. Со мной сотрудничает сестра Клары, — благосклонно заметила госпожа Фишман. — Сестры давно и последовательно борются против империи.

Тот факт, что Роман Кириллович был отнюдь не противником Российской империи, но, напротив, считал имперскую стать России необходимостью для входа в мировую цивилизацию, — этот факт нисколько не интересовал ни автора колонки, ни собственника газеты; да, собственно, взглядами узника вообще никто не интересовался. Важно было то, что арест Романа Кирилловича Рихтера стал тревожным сигналом, «третьим звонком к началу погрома», как образно выразилась Клара Куркулис.

И пока Роман Кириллович находился в следственном изоляторе, светлые умы города размышляли, как спасти ученого — и, в его лице, российскую оппозицию империи. Горевали, но умеренно — привыкли к потерям.

Обсудить надо, но без спешки; назначили совет в ресторане.

Особенность, даже пикантность ситуации предвоенной столицы состояла в том, что «патриоты» и «либералы» (непримиримые идеологические противники) часто были друзьями в быту, вместе проводили каникулярное время на Кипре или на Сардинии, более того, окармливались из одного источника. Человека, не посвященного в тонкости бизнеса, это могло удивить, но люди осведомленные понимали, что данное обстоятельство скорее удобно: в случае беды не надо далеко ходить — твой противник тебя же и выручит. Присутствовали: издатель Плескунов, редактор недавно запрещенной газеты «Будем!» Шелепухин, а также ведущий оппозиционной программы «Сумерки империи» (финансируемой государственным концерном «Газпром») писатель Зыков — все они собрались в грузинском ресторане «У мамы Зои», чтобы выработать план спасения Романа Кирилловича. Пригласили и адвоката Басистова (совет законника необходим), и куратора музея современного искусства Казило (обокрали именно его ведомство). Прибыл на встречу оппозиционер Тохтамышев, только что вернувшийся из Оксфорда. Тохтамышев пришел со своим коллегой по Камберленд-колледжу, а ныне депутатом Государственной думы — господином Прокрустовым. Здесь же присутствовала и госпожа Фишман. Одним словом, люди диаметрально противоположных убеждений, но связанные профессиональными интересами и дружеской симпатией. Так часто бывает.

Ждали редактора «Радио Свобода» Владика Цепеша, но того отвлекла театральная премьера в Праге. Ко времени суда он непременно подъедет, как заверил присутствующих Прокрустов. Обычно депутат Государственной думы вместе с Цепешем посещал премьеры, но предвоенная обстановка меняет график.

— Дело идет к открытой войне, господа! Выпьем же за славу русского ржавого оружия, — гудел Зыков и дрожал от саркастического хохота.

Хозяйка грузинского заведения расставляла закуски. Не high table в Оксфорде и уж тем паче не застолье патриотов-олигархов в «Порфире», но весьма недурно кормят «У мамы Зои».

Басистов поднял палец, обращаясь к госпоже Фишман:

— Прошу учесть, внимание Запада скорее нежелательно. Россия позиционирует свою особенность по отношению к западному законодательству.

— Как понять? Здесь права у человека, что ли, иные? А как же Страсбург? Гаага? Мы еще его к суду притянем! — ну, этого, который все затеял! — ну, главного! — мы его самого в Гаагу! — ха-ха, боюсь, у вас ничего не получится! — собрание волновалось, кушало, и лобио исчезало с тарелок.

Литератор Зыков гудел, гудел, как далекая электричка:

— Россия совершила самоубийство! Мы сегодня поминаем покойную державу!

Факт смерти Российской державы был очевиден всем, даже депутату Государственной думы. Поскольку на поминках принято закусывать, то питались обильно. Меж переменами блюд обсуждали спасение старого ученого — борца с автократией.

Прежде всего поинтересовались, а не может ли музей отозвать иск. Присутствующие были уверены, что руководству музея ничего не стоит пересмотреть бюджет, обнаружить деньги, считавшиеся похищенными (ну, мало ли, как бывает: завалились за подкладку или были истрачены на закупку канцелярских принадлежностей). Казило отмел данную возможность: деньги утеряны безвозвратно.

— Допустим, бухгалтерию музея взломали хакеры, — высказался Прокрустов. — Вывели деньги на Антигуа. Так часто делают. — Всем известно, что взламывают счета — скажем, из Министерства обороны деньги пропадают. А из государственной корпорации по нанотехнологиям исчезли миллиарды.

— Неужели — миллиарды?

— Долларов? — поинтересовался Тохтамышев.

— Да уж не тенге. Уверяю вас, не тенге. И ничего: сошло с рук, никто не арестован.

Зыков захохотал, затрепетал, как холодец, его живот: слово «тенге» насмешило литератора. И в самом деле, мы все о долларах думаем, а ведь и тенге имеются.

— Развалить дело ничего не стоит. Судье занести сколько требуется тенге, — предложил тучный Зыков.

Поскольку Зыков плотно общался с государственной корпорацией «Газпром», то был осведомлен о размерах выплат, бонусов, премий и «серых зарплат», что раздают в коричневых конвертах. Знал, как серьезные дела делают. Сотрапезники покивали.

Лишь скептик Шелепухин, потерявший свою газету и веру в человечность, отмахнулся от плана дать взятку и высказался за организацию побега.

Возможно, звучит излишне романтически, в монте-кристовском духе, однако времена настали брутальные, «гибельные времена» (как выразилась в своей колонке Клара Куркулис), и решения требовались отчаянные.

— Подкоп? — осведомился Зыков саркастически.

— Вы шутите? — Плескунов изумился. — Чем копать?

— Подкоп не нужен. Инсценировать инфаркт. Роман Кириллович — человек пожилой, сердце шалит. Переведут в больницу. Из тюремной больницы часто бегут.

— Сюжет в кино подглядели? — адвокат Басистов поморщился. — Ну какой побег, какие больницы, какие взятки? Бежать невозможно и некуда бежать. В багажнике автомобиля везти профессора в Грузию? Профессор задохнется, а если выживет, так в Грузии найдут. И «развалить дело», — поклон в сторону Зыкова, — невозможно. Если в следственном комитете не сочли возможным «домашний арест», но оформили задержание до суда, то существует всего два пути.

— Какие же?

И все присутствующие испытали привычное напряжение совести.

Совесть следует тренировать ежедневно, упражняться на митингах и в коллективных письмах протеста, в доносах на инакомыслящих внутри своей партийной ячейки. Совесть всегда готова к борьбе.

— Первый, самый простой способ, — объяснял Басистов, — переквалифицировать дело. Изменить статью на более легкую: не растрата, но халатность. Сейчас Роману Кирилловичу грозит двенадцать лет. В его возрасте… сами понимаете. Но если статью изменить, тогда год или полтора, которые длится следствие, зачтут как отбытое наказание — и выпустят Романа Кирилловича на свободу прямо в зале суда.

— Полтора года! — вскричал Плескунов. — Профессора уморят за полтора года!

— Второй вариант сложнее. Влиять на следствие через прокуратуру. Главный прокурор может счесть улики недостаточными для предъявления обвинения.

— Это подходит, — сказал Плескунов.

— Вопрос в том, сколько возьмет прокурор, — сказал практичный Зыков. И все покивали: в конце концов, всё упирается в финансы.

— Вопрос о деньгах не стоял и стоять не может. — Басистов решительно отмел возможность взятки. — Я представляю закон. То, что вы предлагаете, господа, даже не ребячество — неуважение к законам государства.

Многие возмутились адвокатскому цинизму. Понятно, что господин Басистов — лицо официальное; по должности обязан делать вид, что в стране действует закон — но всему должна быть мера! Здесь все свои, все понимаем, как оно устроено. Сколько можно лгать?

Шелепухин устало махнул рукой, подозвал официанта, спросил водки. Принял из холуйских рук холодную рюмку, выплеснул водку в рот, сглотнул. Зарплаты третий месяц нет, но за выпивку платит Плескунов, черт с ним, раскошелится на лишнюю рюмку. Будь оно все проклято!

Прокрустов же сказал так:

— Не стоит думать, господа, что в нашем государстве нет законов и принципов.

— Стало быть, это законно — стягивать войска к украинской границе? — едко поинтересовался Шелепухин. Он быстро пьянел.

— Наши войска. Куда хотим, туда и стягиваем.

Плескунов ответил адвокату так:

— Мы благодарны за консультацию. Отечественное законодательство чтим. — Кривые улыбки присутствующих, легкий смешок прошелестел над грузинскими закусками. — Слухам об арестах инакомыслящих не доверяем: в России все поголовно преданы императору. — И снова улыбки, саркастические, горькие. — Закон в нашем отечестве превыше всего. — В Басистова только что помидорами тухлыми не кидали; впрочем, откуда у мамы Зои тухлые помидоры? — Слышал я, что в Восточной Украине хозяйничают российские диверсанты, которых называют донецкими шахтерами. Но это, понятное дело, сплетни. Их там нет, как говорится. — И снова горестный смешок пронесся над шашлыками. Давно уж осмеяна фальшивка русского правительства: появилось даже определение войсковых подразделений на Донбассе — «ихтамнеты». — И мы не сомневаемся, «военные учения», которые проводит Россия на границе с Украиной, — это не подготовка к войне, а просто армейская тренировка. Ведь так?

Помрачнели лица сотрапезников. Отвлеклись от раздумий о судьбе профессора — тем паче что как раз перешли к жаркому, а основное блюдо требует тем посерьезней. Судьба Романа Кирилловича важна, но куда важнее то, что российские войска в последние недели стянуты к украинской границе. Официально назвали цифру: сто пятьдесят тысяч русских солдат. Наверняка, врут: на самом деле — вдвое больше, как минимум. Россия людей не считает: бросят в огонь сотни тысяч, солдатики и пойдут. Объявили о проведении беспрецедентных военных учений под названием «Союзная решимость» — будто бы с 10-го по 20 февраля 2022 года и прямо вдоль украинской границы надобно вести армейские учения. Дивизионы ракетных систем, зенитные комплексы, общевойсковые армии. Кому же вдруг понадобилось? И спрашивали друг друга тревожно: это что ж такое? Война будет? Так ведь идет уже какая-то война на Донбассе, неужели мало? Нет, это так пока, войнушка. Не может ведь быть такое, чтобы серьезная война. Ну какая война, помилуйте!

— И что же, господин адвокат, вы мне как главному редактору газеты, несущей людям правду, посоветуете? Связать арест ученого с мировым именем (видите, в Оксфорде волнуются!) с передислокацией российских вооруженных сил?

— А как иначе? — гудел Зыков.

— Орки к войне готовятся! — крикнул Шелепухин.

Слово, заимствованное из сказок Толкина, прижилось. Сперва русских назвали «орками» украинцы. Называя русских «орками», украинцы думали, что сами они напоминают «эльфов». И, даже если облик боевика батальона «Азов» не всегда напоминал эльфа, а эмблемой служило изображение Бафомета, суть была понятна — с востока движется тьма черной империи, и силы зла необходимо остановить. Постепенно терминологию усвоили все, в том числе и сами русские, которые именовали себя «орками» горделиво — мол, движемся сплоченно и все западное крушим.

Плескунов поправил Шелепухина:

— Не орки, но доблестные защитники Родины. Отечество охраняет свои рубежи, а старого профессора решили сгноить в лагере, дабы предотвратить террористический акт. Вот официальная версия.

— Вам как газетчику ирония положена, — корректно ответил адвокат Басистов. — Мне гонорары за шутки не начисляют. Со своей стороны могу вам порекомендовать искать связи с прокуратурой. Убедить прокурора в невиновности Романа Кирилловича. Счет за работу пришлю в газету: полагаю, вашему спонсору не составит труда оплатить.

И ушел, не притронувшись к шашлыку.

— Опытный интриган, — сказала ему вслед Диана Фишман, но так, чтобы адвокат не услышал. — Его ценят по обе линии фронта. Басистов давно уже украинских политиков консультирует. И с российскими силовиками работает. Особняк его видали в Переделкино? Аккурат напротив дачи Пастернака. Мрамор из Каррары завозили.

— Неужели из Каррары? — спросил Шелепухин горько. Почему-то именно Каррара его особенно оскорбила. — Вот прямо из Каррары?

— Насколько мне известно, из Каррары. Дело в том, что мы с супругом покупаем в той же фирме, мы брали мрамор для своей дачи на Сардинии, — любезно объяснила Диана Фишман, нечуткая к обидам московского безработного.

Шелепухин спросил еще водки.

Шашлык доедали без комментариев. За десертом, однако, план спасения ученого созрел.

Речь не о взятках, есть ведь и такое понятие, как мужская дружба: например, ты кому-нибудь даешь акции строительной фирмы, а он твоему другу помогает с арендой участка под Москвой, а друг этот играет в теннис с зятем прокурора.

Выстроили три возможных цепочки. Вариант первый: литератор Зыков переговорит со своими работодателями из «Газпрома» (государевыми сатрапами), те донесут до прокурора просьбу либерального общества. Вариант второй: Прокрустов выйдет на депутата правящей партии, а депутат обратится с запросом в тот комитет партии, где состоит прокурор. Третий вариант показался наиболее простым: американский меценат Фишман (супруг госпожи Дианы Фишман) связан с президентом Нацбанка делами сугубо художественного характера. Возможно, в деловых контактах и просматриваются интересы оружейных корпораций, но вникать в мелочи мы не обязаны. Фишману ничего не стоит переговорить с президентом банка, который дружен с прокурором: будут обсуждать вопросы авангардного искусства, крылатых ракет, инвестиций в космическое вооружение, и речь сама собой перейдет на воровство в особо крупных. Тут будет уместно вспомнить о Романе Кирилловиче.

На том и порешили: схема убедительная.

Неясным оставалось одно: а для чего же нужна вся эта возня и что делать с Романом Кирилловичем потом, после его освобождения? Некстати вспомнили, что профессор-то не либерал отнюдь. Может, пусть его сидит? Решение предложил Казило, будущий директор музея современного искусства (кресло директора опять возникло в его сознании и даже увеличилось в размере: прежде это было обычное рабочее строгое кресло с подлокотниками, а вдруг стало вольтеровским, министерским).

— Роману Кирилловичу надо будет доказать, что он предан государственному делу, — сказал Казило. — Публично проявить, так сказать, патриотические чувства. Вижу его директором нашего филиала в Донецке.

— Как это в Донецке?

Изумились: неужто в этом изувеченном городе музей современного искусства имеется? Там же все в пыль разбомбили.

— Так ведь пора и восстанавливать город!

— А что, если подумать про Севастополь?

— Шире надо смотреть: скоро Восточную Украину присоединят к России, вот там и возведем музей.

И действительно, с чего же и начинать восстановление разрушенного соседнего государства, как не с музея современного искусства? Благо, материалы под рукой: горы мусора, шпалы, рельсы, трупы, обломки орудий — смел все в кучу, вот тебе и инсталляция «Нет войне!». Пусть поработает профессор, докажет преданность Отечеству.

И картина сама собой нарисовалась: из дымящихся руин вздымается здание музея современного искусства, а там по белоснежным стенам развешаны черные квадратики. Да, утопия! Да, прекрасная мечта! Но можно воплотить в жизнь. Так судьба Романа Кирилловича была решена, а Прокрустов пообещал дозвониться до самого Варфоламеева, чтобы и тот со своей стороны поспособствовал. Кто такой Варфоламеев, объяснять не требовалось.

— А если дело повернется иначе? — гудел Зыков. — Что если не Украину к России присоединят, а наоборот: Россию разгромят и присоединят к Украине? И наш дорогой узник окажется директором добротного европейского музея.

— Весьма вероятное будущее, — сказал обездоленный Шелепухин. Ни каррарского мрамора, ни дачи в Переделкино, ни даже маленького домика на Сардинии. За что прикажете бороться? Он был зол на всех и желал гибели своему проклятому отечеству. — Искренне верю в торжество Украины.

— Вряд ли Украина доживет до такого времени, — сказал Прокрустов. — В пепел сотрут.

— Европа защитит.

— А что, если Европы никакой не останется? — спросил осторожный Прокрустов. Надо предвидеть все возможности.

— Как это: Европы не останется? — изумился буддист Тохтамышев.

— Очень просто, — сказал Прокрустов. — Разбомбят. Бомбами.

Весельчак Зыков гулко захохотал.

— Тюкнут старушку-процентщицу. Топором по темени, то есть бомбой. Думаете, про что Достоевский роман «Преступление и наказание» написал? Русский Раскольников убивает капиталистку Европу. Великий империалист, скорее всего, этот сценарий в виду и имел.

— Никто в России войны не хочет, — сказал Прокрустов. — В Государственной думе многие уверены, что война придумана Америкой ради уничтожения Европы. Сценарий простой. Взорвут русский газопровод, втянут старуху-процентщицу в войну, Россия ударит по Германии и Франции…

— Но Америка во всяком случае останется, — Диана Фишман сперва встревожилась, но овладела собой, — с Америкой ничего не случится.

— Рассчитываю на это, — гудел Зыков, — поскольку уезжаю преподавать в Стенфорд, читаю там курс по новейшей русской демократической мысли.

Прокрустов улыбнулся.

— Представляете, начнется учебный год — а нет ни России, ни Америки, ни Стенфорда, ни демократии?

И каждый из присутствующих немедленно забыл о Романе Кирилловиче и думал уже только о своей судьбе: как повернется его биография, кому из влиятельных чиновников позвонить, с кем связаться, как убежать и куда бежать.

— Весьма дурная шутка.

— Думаете, шутка?

И тревога возникла в грузинском ресторане. Могут ведь и в Стенфорд не позвать, могут и визы отменить, могут и беглые олигархи гранты оппозиционерам не выплачивать, могут на Западе объявить русских вне закона. Ведь жили, в сущности, недурно… Тирана свергали… Митинги дружные… Неужели жизнь кончилась? Зря старались?

И всем стало обидно, как бывает обидно вкладчикам банка, когда они узнают, что, пока копили, деньги обесценились.