На Восток! Что может быть нелепее, чем двигаться на Восток с благополучного Запада? Все разумные люди стремятся на Запад! Вот куда следует стремиться — на Запад!

Однако поезд с оксфордской делегацией продвигался в восточном направлении, шел туда, где царят бесправие, холод и хаос; пассажиры сквозь заиндевевшие окна глядели на пейзажи, которые с каждым километром делались все более тусклыми, словно из природы изымали яркие цвета и добавляли специальный оттенок отчаяния: северо-восточная палитра — серая и мутная. Немецкий социалист Кристоф Гроб игриво ткнул в бок итальянского профессора:

— Что, макаронник, страшно? Карнавала тут не будет, обещаю! — и засмеялся своим противным каркающим смехом.

— А по-моему, сейчас уже начался карнавал! — И Пировалли добродушно потрепал Кристофа по плечу.

— Прекратите, — сказал Астольф Рамбуйе, — мы, европейцы, здесь на чужой территории. Попробуем быть достойными европейского братства.

— О! Брюссель заговорил! Избранные должны сплотиться! Концепция золотого миллиарда, вот оно как!

Пассажиры обменялись колючими взглядами. А экспресс с западными визитерами все шел и шел на Восток.

В это же самое время в украинском городе Мариуполь старенького школьного учителя убеждали бежать в западном направлении. Многие борцы за рыночную экономику давно уехали, но то были деятели иного калибра, их приглашали университеты. Никчемного преподавателя средней школы не мог позвать никто — но вот, однако, приехал за ним добрый человек, а учитель не желал расставаться со своим городом. Гость учителя настоятельно рекомендовал поторопиться.

— Поезжайте в Европу, вас там примут.

— Мне здесь хорошо.

— Здесь? Хорошо?

В предвоенный день на проспекте Металлургов появился гость, привлекая внимание прохожих. Горожане с изумлением взирали на пришельца: гость Мариуполя был облачен в лимонно-желтые панталоны и голубые штиблеты. В тот год многие вольнолюбивые люди одевались в цвета украинского флага. Экзотический посетитель явно был столичной штучкой, избалованный киевскими пирами и журфиксами — там буйство красок в чести, а провинциалы относятся к жизни скромнее. Яркий мужчина успел осмотреть достопримечательности, посетил легендарный завод «Азовсталь», а теперь с некоторой брезгливостью изучал убогую перспективу проспекта. Отыскал нужный дом, нужный подъезд и, стараясь не касаться нечистых перил, поднялся на третий этаж.

Здесь жил школьный учитель, преподаватель экономики в старших классах средней школы Мариуполя — именно он первым рассказал сегодняшнему кумиру интеллигентного Киева, Григорию Грищенко, о рыночной экономике, о Карле Поппере и открытом обществе. В жизни всякого крупного политика есть тот тихий воспитатель, та деревенская нянька, тот неказистый школьный учитель, который первым распахнул для него большой мир. Что видишь в Мариуполе? Завод и чахлые парки. А ведь помимо этого есть еще Оксфорд, Париж, Большие бульвары, Пикадилли, «Открытое общество», мишленовские рестораны. Все это может быть твоим, объясняет добрый учитель — ребенок должен понять истину, скрытую от него советской властью. Василий Богданович Сидур был именно таким учителем, который умеет тихими словами заронить в ученика мечту и желание перемен. Только теперь стало понятно, почему учитель был таким. Грищенко узнал причину вольнодумства школьного учителя сравнительно недавно.

Василь Сидур сегодня известен как сын легендарного Богдана Сидура, а для всякого украинца жизнь Богдана Сидура — урок сопротивления. Тогда, в те брежневские годы, Василий Богданович должен был молчать о судьбе отца, а держали в школе его из милости. Нынче портреты Сидура украшали улицы Украины. Вот и на проспекте Металлургов, на торце дома, где жил учитель, поместили плакат с портретом его отца. Портрет был гигантский, ветер шевелил полотнище, ветер морщил лоб покойного диссидента, надувал и сдувал его щеки. Подойдя к дому Сидура, гость города задержался у плаката и сфотографировался на фоне лица великого мученика. На плакате у Богдана Сидура было злое, беспощадное лицо. Сын героя, Василий Богданович Сидур, запомнил отца незлобивым человеком. Всякий раз, встречаясь глазами с отцом, нарисованным на плакате, учитель отворачивался.

— Когда вы нас учили, Василий Богданович, я и не знал, чей вы сын, — благосклонный киевлянин выдержал поток растерянных приветствий старичка, проявил преувеличенную почтительность к своему школьному преподавателю, постарался смягчить барственно повелительный баритон. Григорий Грищенко не стал распространяться о своих регалиях, и без того было ясно, что он персона значительная. Он отклонил попытку напоить себя чаем. — Времени в обрез, Василий Богданович. Я здесь проездом, выступал перед бойцами на заводе. К вам — по спешному делу.

Сыну знаменитого украинского диссидента Богдана Сидура, погибшего в советском лагере, столичный гость сообщил: скоро в Мариуполе начнется бойня — следует бежать, пока в город не вошли оккупационные русские войска.

— Полагаете, вас пощадят, Василий Богданович? За одну только фамилию — расстреляют.

— Куда мне ехать? — растерянно сказал учитель. — Здесь мой дом. Здесь память отца чтут. Вы портрет видали?

— Пока чтут. А в Донецке русские сепаратисты мемориальную доску, установленную в честь вашего батюшки, разбили.

— Варвары всегда найдутся. Мы русские памятники тоже сносим. Пушкина вот недавно сломали. Зря это делают. Спасибо… вам… тебе… не знаю, как к вам теперь обращаться. Спасибо тебе, Гришенька. Мне здесь очень хорошо. Чаю точно не хочешь? С пряниками.

Выслушав реплику патриота Мариуполя, гость квартиры на проспекте Металлургов поглядел в окно и не поверил сказанному. Хорошо в Мариуполе? Ну, знаете ли… Мариуполь произвел на гостя безотрадное, гнетущее впечатление. Сам гость приехал из Киева, города весьма веселого и задорного, города пенно-богатого, в котором денежная масса взбивалась в пену, словно мыло под кисточкой для бритья. Деньги были везде, и даже правительство Киева располагалось на Банковой улице. Взбитую денежную пену за день соскабливали со щеки города: пропивали в ресторанах, тратили на проституток, растаскивали по номерным швейцарским счетам. Но назавтра поступало новое мыло и деньги взбивали в пену заново: кутили, балагурили. Деньги приходили в Киев отовсюду, каждая цивилизованная страна считала своим долгом помочь молодой и страдающей демократии Украины; киевские рестораны не уступали московским, а киевские щеголи были бесшабашнее плейбоев Первопрестольной. Предвоенное время всегда отмечено лихорадочным весельем, это состояние сравнивают с возбужденным праздником в кабаре. Атмосфера карнавала в предвоенные дни казалась естественной — тем паче что вскоре ждали долгого поста. Вот еще сегодня мы спляшем, сегодня мы отменно покушаем, а завтра кошек жрать будем, а потом по нам жахнут бомбой! Впрочем, после аннексии Крыма все говорили, что война уже идет, и обстановку именовали не «предвоенной», а «военной». И впрямь, на Донбассе постоянно стреляли в людей — тщательно целились, попадали, убивали. Но то были незначительные потери, упоминать о жертвах Донбасса было неприлично. И что такое десяток убитых, когда на кону цивилизация! Ждали куда большего — и в ожидании массового забоя населения веселились; а Киев жирел и пух.

Мариуполь был иным; не то чтобы в Мариуполе не было денег — водились деньги, и притом деньги немалые! Но выглядел город безрадостно, потому что деньги из него выкачивали, а не вливали, как в Киев. К тому же на здешних домах остались следы от пуль. В четырнадцатом году город пытались взять русские сепаратисты, но были отброшены украинским батальоном «Азов». Следы боев четырнадцатого года никто не убрал — блочные дома, начиная с тех, что кривятся в поселке Широкое, сплошь были со щербинами от пуль. Проспект Металлургов располагался в центре и являлся по всем статьям приличным местом, но и здесь спокойствия не было. Тоскливо было на проспекте Металлургов, словно и не шумит здесь предвоенная фиеста.

— Тогда в Киев перебирайтесь. Но лучше — в Париж.

Учитель выслушал с апатичным, покорным судьбе выражением лица. Гость попробовал оживить сонное сознание.

— Не тому вы нас учили, Василий Богданович! Вы нас учили дерзать, искать лучшего. Считаю своей миссией вас спасти. Русские вам голову разобьют.

Василь Богданович помнил, как забирали отца. При Брежневе уже не присылали черный воронок по ночам; приходили днем, приглашали соседей в свидетели: милые люди, которых ежедневно встречал в подъезде, охотно откликались, с интересом наблюдали, как крутят руки жильцу с верхнего этажа.

— Ну, двигай, что ли, на выход, — сказал тот, кто пришел за его отцом.

Отец сжал руку сыну, потом поцеловал жену. Пожатие отцовской руки сын запомнил. Отца увели, больше отца никогда не видел.

Гость квартиры на проспекте Металлургов напомнил, как все было, живо описал арест, словно сам при аресте присутствовал; в заключение сказал:

— Со дня на день ждут вторжения.

— Куда вторжение? В южный город Мариуполь? Опомнитесь!

Школьный учитель и сам понимал, что Мариуполь эпитета «южный город» не заслуживает. Сегодня, когда западному телезрителю рассказывают о бомбежках Мариуполя, немец или англичанин воображают себе курортный рай вроде Сан-Тропеза, уничтоженный карательными войсками Путина. Воображение рисует картины: воют сирены над пляжами и снаряды утюжат песчаное побережье с шезлонгами. Это фальшивая картина; город убили задолго до бомбежки. Причем убивали долго и последовательно, спасти ландшафт могла только ковровая бомбардировка.

Некогда вальяжный парковый Мариуполь давно превратился в придаток гигантского завода «Азовсталь», отстроенного при Сталине на краю Азовского моря; Мариуполь был крупнейшим металлургическим центром Советской России. Каждый год завод присваивал себе новый район. Строили так, чтобы ядерный взрыв не остановил производство стали: готовились к большой войне семьдесят лет подряд, уходили на сотни метров в землю, убивая вокруг природу. Вода в Азовском море стала желтая, мутная и гнилая, в море сливали отходы, всю мерзость производства. Зато металлургия цвела и благоухала слаще сирени. Завод разросся до того, что заслонил море. Сегодня винили в бедах города советскую власть и Россию — и верно: все предприятия Украины были построены еще при советской власти. Впрочем, пользовалась советскими предприятиями теперь свободная Украина. Необъятных размеров завод «Азовсталь», что загромождал вид на море — возвели по распоряжению усатого палача народов в 1933 году. Корпуса завода занимали треть площади города и, собственно, сам город давно стал придатком завода, и город функционировал как агрегат по выкачиванию жизни и здоровья из своего населения. Завод, разлапистый паук, расползался вдоль побережья, оплел паутиной гнилых кранов и ржавой арматуры все прибрежные парки. На морском ветру железо ржавело стремительно, а чистить ржавчину никто не собирался: важна прибыль, а не уют города. Намек на приморский уют еще существовал. При советской власти, когда социалистическая нирвана нищеты позволяла работать не в полную силу, трудящихся отправляли по профсоюзным путевкам поправлять здоровье в Мариуполь. Счастливчики гуляли вдоль берега и любовались кранами, ржавой арматурой, блочными корпусами «Азовстали» и набегающей глинистой волной.

— Ах, Мариванна, поедем на будущий год на Кавказ!

— Чем тебе здесь плохо? Дыши прибоем!

Человек ко всему привыкает, привыкли и к уродливому побережью Мариуполя.

Уже в те советские годы самым простым способом добраться до пляжа было доехать по гнилому бездорожью на грузовике. Камазы вместо шезлонгов; однако в те годы город еще считали «зеленым». Теперь песок на пляже перемешан с железнодорожной сажей навсегда. Однако Украина вцепилась в Мариуполь и не отдала агрессивной России: за Азовское море боролись, или за курорты, или за металлургические комбинаты — кто разберет. Слава Мариуполя была едва ли не всемирной; попадая в город, приезжие удивлялись тому, что Мариуполь богатством уступает Кувейту. Быть украинцем сложно, как быть палестинцем: чтобы любить свой край, надо стараться найти в памяти хорошее, а хорошего мало; позади годы унижений и воровства. Но придумали новую историю, и придумали Мариуполь, которого никогда не было. Василь Сидур в окно своей квартиры видел совсем не то, что видел его гость. Да, отца сгноили в лагере, но ведь цвела сирень, с будущей женой он гулял по набережной, с одноклассниками ловил бычков.

Василь Сидур сказал:

— Люблю Мариуполь.

Учитель знал немногое, но цифры запоминал. В 1960 году распоряжением первого секретаря горкома партии, товарища Цыбулько, закрыли нефтебазу на берегу моря: признали завод «Азовсталь», порт и нефтебазу противоречащими культурному статусу города. Лицемерная советская власть одних сажала в колонии, других лечила в санатории. Пришла «перестройка», экономисты новой волны (он восхищался единомышленниками!) произвели дележ советского хозяйства, и, когда новый собственник ухватил город за горло, умерщвление природы пошло ускоренными темпами. Последние тридцать лет — годы, когда Мариуполь отписали в собственность Украине, а заводом овладел богач Ахметов — в южном городе строили только дрянное жилье для тех граждан, что гибли за металл и прибыль хозяина. То же самое происходило и в российских городах — в Череповце, Тольятти, Сургуте, Липецке, Норильске, Нижневартовске: все эти города работали как насосы: перекачивали деньги из данного края и здоровье из данных людей — в те места и в здоровье тех людей, которые этого больше заслужили. Смертность в Мариуполе превышала рождаемость в два раза — но вовсе не потому, что город бомбили. На деньги, выкачанные из Череповца и Нижневартовска, предприимчивые люди возвели дворцы на Лазурном берегу, а на деньги, извлеченные из Мариуполя, покупали палаццо в Венеции и виллы в Женеве. Богач Ахметов приобрел на Женевском озере самый дорогой дом в мире — дворец короля Леопольда; но тот, кто вообразил бы, будто прочие деньги были истрачены на здравоохранение Мариуполя, был бы неправ. На здравоохранение за годы украинской независимости не было истрачено ни копейки. Впрочем, не будем педантами: не стоит упрекать вольную Украину — в Англии здравоохранение тоже скверное; воровали из бюджета везде; досадно в Мариуполе иное. Северные города, вроде Нижневартовска, курортами никогда не были, претендовать на роскошные морские виды их обитатели не могли, — но курортный Мариуполь стал грязен и опасен внезапно. В отличие от Таганрога и Одессы, в Мариуполе провинциально-трепетный колорит уничтожили наглухо. И Василь Сидур спрашивал: а возможно, не стоило буквально все средства, полученные от «Азовстали», вкладывать в Лазурный берег и Венецианскую лагуну? Что-то можно было пустить на развитие Мариуполя. Например, больницу построить. Одну. Но не строили. Воспоминание о курортной сущности Мариуполя тешило сознание жителей города, однако это было воспоминание о том, чего никогда не было. Так украинец рассказывал украинцу, что история их страны не состоялась, а злонамеренно пресекалась русскими имперцами, но могла бы расцвести композиторами и философами. Так и мариупольцы верили, что живут в красивом городе. В пойме реки упорно ловили рыбу и раков, хотя отходы «Азовстали» делали рыбу ядовитой.

В последние годы для защиты приобретений (заодно и для защиты Родины, ридной неньки Украйны) предпринимателями Коломойским и Ахметовым был создал батальон «Азов», прославленный жестокостью и национализмом. Но кто же упрекнет бойцов в жестокости? Дрались они за свободу. Бойцы батальона «Азов» показали себя в уличных боях 2014-го, освобождая город от донецких сепаратистов.

— Я только что с завода. Говорил с бойцами. Ребята готовы к бою, но вам зачем погибать?

На заводе «Азовсталь» дислоцировали батальон «Азов», оборудовали каждый цех так, чтобы он стал неприступным редутом. Солдаты «Азова» считались проверенной в боях силой: на них киевский пропагандист тратил перлы красноречия. Главное: вырваться из-под диктата Москвы и перейти в Евросоюз. Производство во многих корпусах давно остановили: заливали железобетоном гигантские ангары, углубляли и без того глубочайшие котлованы, приготовленные Сталиным на случай ядерной войны, рыли тоннели, соединяющие подземный город. Этот укрепленный подземный город был и больше, и значительнее Мариуполя. Те, на чьи деньги форт возводили, — английские, американские и киевские финансисты — отлично понимали, что граждане Мариуполя оказались заложниками крепости; точнее говоря, гражданские жители оказались во рву перед крепостными стенами. Историки Столетней войны рассказывают, что жители французского города Руана, осажденного англичанами, провели во рву под крепостными стенами полгода — дело было зимой, потому многие замерзли насмерть, а другие умерли от голода. Оксфордский профессор Марк Рихтер рассказывал студентам, что французский комендант крепости не пускал гражданское население внутрь стен, чтобы не кормить лишние рты, а английский король Генрих V не разрешал беженцам пройти сквозь английские порядки. Вот когда начнется осада Мариуполя, дадут гражданскому населению уйти? Откроют мирные коридоры? Где они пройдут, эти пресловутые «мирные коридоры»? И всех ли пропустят? Куда прикажете уйти с детьми и скудными пожитками, сваленными в наволочку? До Польши не дойдешь, стало быть, надо идти в Россию — к агрессору.

— Вы только мне предлагаете бежать или моим соседям тоже?

— Информация закрытая.

— Знаете, у меня был ученик, Микола Мельниченко. Гордый человек. Он никуда не убежал. Вошел в батальон «Харон». И я им горжусь, он не спрятался.

Пройдет три месяца, начнется бойня и мировой обыватель станет ломать руки перед телеэкраном: ах, почему, почему вы не даете пройти сквозь российские войска мирному населению? Ответ знали все, но произносить ответ неловко: население приговорено изначально, именно тогда, когда город превратили в придаток крепости. Пройдет три месяца, и вице-президент Украины запретит гражданам Незалежной пользоваться «мирными коридорами», что открыты русскими солдатами. А куда ж идти, ахнет городской житель, у которого ракетой снесло крышу. Но логика осады Руана осталась неизменной: никуда не ходи, оставайся во рву.

На набережных Мариуполя торговали не раками, не судаками, не бычками, а гранатами. От Донецка, где установилась российская власть, до Мариуполя всего сто километров, расстояние ничтожное для снаряда, и потому (так объясняли любопытным) гигантский завод «Азовсталь» за последние восемь лет превратился в неприступный бункер, занимавший десятки километров вдоль моря, стал невиданной в Европе крепостью. Теперь курортный город был даже не придатком вредного производства, но стал прифронтовой полосой, обслуживающей гигантский вооруженный форт. Но когда идет бой за крепость — то все вокруг уничтожают. Этого кто-то не знал? Это для западного обывателя новость? Укрепрайон занимал треть города — как можно уничтожить крепость, не уничтожая всего живого вокруг? Есть такие методы? Методов таких не имеется, а срок уничтожения был назван точно: май.

— Надо жителей эвакуировать! И зачем было строить крепость внутри города?

Зима в Мариуполе мягкая, окно в комнате учителя распахнуто — любил, когда ветер с моря. Это гнилое обмелевшее море, прибой мутный, лилового цвета жижа, не похожая на морскую воду; однако ветер морской.

— Если все это так, то наших жителей пожалейте! Вы же сами отсюда родом, Гришенька! — учитель возмутился. — Либо жителей удалите из города, либо военных — с завода.

— Беру на себя ответственность, открываю секрет, рассчитываю на понимание. Панику сеять не намерены.

Перед школьным учителем стоял, сияя лимонными панталонами, политический комиссар. Грищенко и сам сознавал вопиющий стиль своей амуниции. Для разговора с бойцами «Азова» наряд был выбран правильно: людей нужно будоражить. Пусть крикливо, зато — отчаянно. Школьный учитель не привык к такому напору, жмурился от сияния комиссара идеологического фронта.

— Знаете, Микола Мельниченко не предлагал мне уехать… Он даже звал меня примкнуть к ополчению.

— День на сборы. — Грищенко даже пальцами щелкнул, как факир, демонстрирующий фокус. — Двадцать четыре часа — и вуаля! Ваш отец погиб в лагере у москалей. Не забывайте об этом.

— Сталин — не москаль… Брежнев сам из Днепропетровска… Хрущев одних отпускал, других сажал… а Хрущев, знаете ли, хохол. Украинское ГБ пострашнее московского. Вы уж поверьте своему школьному учителю.

— Брежнев — типичный советский негодяй, то есть русский имперец.

Василь Сидур кивал, слушая своего выдающегося ученика. Было видно, что Грищенко легко может владеть аудиторией.

— Все вы говорите верно, Гришенька. Брежнев — русский, и Днепропетровск — это город Екатеринослав. И Мариуполь был русским городом. И Одесса. И Харьков. Русский язык здесь, в Мариуполе, всегда был главным. На втором месте греческий. Вы пропагандист, верно?

— Идеолог, — поправил Грищенко. — Идеология проста. Святая ненависть. Вы ненавидите убийц отца? Но это частность. Теперь мы обобщили: ненавидим всех русских и все русское. Происходит становление украинской нации.

— Не умею я никого ненавидеть. Печалиться можно. Горе не в том, что русские на наши земли вошли. Бойцы «Азова» — ваши ученики, вы им так и говорите. А для меня горе в другом. Русские свой подарок назад отобрали. А это некрасиво. Русские братство предали. Теперь нет братства.

— Никогда русские нам братьями не были. Четыреста лет унижали. Историка Костомарова не печатали, потому что он украинец.

— У меня было издание Костомарова тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Причем уже четвертое издание… Жалко, что продал книгу, — сказал школьный учитель. Видя, что собеседник огорчен его словами, уточнил: — Вы странно наше семейное диссидентство интерпретируете. В Мариуполе все говорят по-русски, и греков больше, чем украинцев. Отдельных ценностей Украины не существует.

— Вот именно! — воспламенился Грищенко. — Украина разделяет европейские ценности!

— Какие же такие?

— Рыночную экономику и демократию!

— Да-да-да… — школьный учитель взвесил ценности и обстоятельства, дал окончательный ответ: — Приватизации завода не ждал, и того, что на заводе будет вооруженный форт, не ждал. Уехать не могу. Отец говорил: «Почему я должен уезжать из своей страны? Пусть те, кто меня гонят — пусть сами уезжают».

— Слова великого сына украинского народа! — объявил Грищенко.

— И Мельниченко, который остался бороться — тоже сын украинского народа. Повторю за отцом: пусть уезжают. Уже двенадцать миллионов украинцев уехало. А я здесь останусь.

Его отец умер от голода в мордовском лагере в 1982 году, а спустя три года погиб и другой диссидент, поэт Василь Стус. Их — Дзюбу, Стуса, Черновола и его отца — называли сегодня «украинскими националистами» на том основании, что они выступили против арестов украинской интеллигенции. Василя Стуса сажали дважды, причем его адвокатом выступал молодой тогда юрист Медведчук, который не защищал, а ухудшал положение подзащитного. Сегодня этот самый Медведчук стал предпринимателем, миллионером и пророссийским политиком, оправдывал аннексию Крыма. А в советские годы Медведчук отнюдь не защищал — но доказывал вину осужденного поэта Стуса. Сидур, как и Стус, был осужден по той самой 58-й политической статье, которую якобы отменили, но возродили в 1962 году. Срок заключения, как и в проклятые годы: десять лет мордовских лагерей и «пять по рогам» — то есть пять лет на поселении. Как и Стус, его соратник Богдан Сидур объявил голодовку и умер в карцере от голода.

— Ваш отец умер от голода! — воскликнул Грищенко. Полные щеки куратора современного искусства приятно контрастировали с разговорами о голоде. — Москали уморят и вас.

— Так весь Мариуполь вымрет. На какие деньги восстанавливать?

Грищенко поморщился.

— Найдем деньги. На репарации восстановим. Когда поставим Россию на колени, русские ответят за каждый камень, за каждый разбитый завод, за каждую уничтоженную клинику… Будут выплачивать миллиарды! Нам надолго хватит.

— Красивый план. Заплатят за разбитый завод, который они сами и построили, — печально сказал Сидур. — А если они не дадут денег?

— Очередь стоит — дать Украине деньги. Это очень перспективный заем.

— Не понимаю. Запутался. Деньги дадут. Откуда возьмут? Напечатают и дадут?

— Не наша забота. Наша забота — выстоять.

— Гришенька, я всю жизнь этим занимался. Учил тому, о чем представления не имею. Мы какую экономику строим?

— Боремся за то, чтобы москали сгинули, а Украина стала жить по законам рыночной экономики. Мы защищаем демократию Запада и рыночную систему Запада.

— Неужели моя жизнь нужна американской демократии? На кой ляд великой стране моя жизнь? Или жизнь Миколы Мельниченко? Мельниченко сражается не за демократию, а за свой дом.

— Американской демократии нужно справедливое устройство мира.

Школьный учитель наклонился к лицу своего бывшего ученика и, едва шевеля губами, прошептал:

— Подвох тут какой-то, Гришенька. Жил Мариуполь металлургией. Потом завод присвоил один богач. А теперь на заводе крепость. Есть у меня предположение… Нашу «Азовсталь» вообще закроют… Не нужно конкурентов. Вот раньше был мировой рынок алмазов, и у Советского Союза — тридцать процентов алмазов. А сейчас — ноль. Раньше наша сталь была в цене. А после войны производство не откроют.

— А мы деньгами возьмем, — весело сказал гость из столицы.

— Я же школьный учитель, Гришенька. Мне со школьными прописями легче. Ну помоги мне понять… Власть народа зависит от избранных представителей. Представители народа зависят от денег, которые получают из бюджета на нужды людей. А бюджет откуда берется?

— От лучшей промышленности мира! — сказал Грищенко.

— Развивают промышленность на деньги, которые получают от Федеральной резервной системы. Или уже не так? Я школьный учитель на пенсии. Помоги!

Грищенко пожал плечами. Происхождение денег его не интересовало.

Василий Богданович Сидур даже закрыл лицо руками, стараясь сосредоточиться.

— Вот нам дадут много денег, Гришенька. Их напечатает Федеральная резервная система. Эта система не принадлежит государству, не принадлежит народу. Это владение частных лиц. Но снабжает государственные банки деньгами. И нас тоже снабдят деньгами. Получается, что демократия зависит от частного капитала.

— Конспирология! — заметил Грищенко, отсекая пустые прения. — Россия стремится возродить империю, а цивилизованное человечество против этого. Вот и все.

— Так я понять хочу… Сидит тиран над картой, и его точит злоба: хочу иметь империю до края земли! Захвачу Пиренеи, покорю Амазонию! Это бессмысленно, Гришенька. Если он все захватит, ему придется свои деньги печатать. Но не сможет, потому что его деньги никто не возьмет. Значит, тиран — заложник цивилизации. Я запутался, Гришенька.

— Учитель, ваши прописи устарели.

— Запутался я, Гришенька. Президенты избраны демократическим путем. Президент страны отвечает за бюджет и выполнение социальных программ. Пенсионная система, строительство жилья, затраты на медицину… Я учил всех вас экономике… А если бы мне сказали: управляй микрорайоном! Или такой дырой, как Мариуполь? Я бы растерялся: денег нет. И стал бы рассуждать про экономические циклы. Но теперь говорят: напечатаем деньги. Я неуч, Гришенька, а ты меня зовешь лекции читать. В знаменитые университеты. Вам кто-то зарплату платит, Гришенька? На какие деньги в годину народных скорбей ты, Гришенька, свои панталоны прикупил?

— Ваш отец бы расстроился, — горько сказал Грищенко. — И мне слушать вас стыдно. Вам бы в пропагандисты к Путину пойти. Там хорошо платят. А я жизнью рискую!

— Чьей? — спросил школьный учитель.

— Своей! — сказал лимонный комиссар.

— Это пожалуйста, Гришенька. Жизнь твоя, можете рисковать, — учитель постоянно сбивался с «ты» на «вы», слишком значительна была личность посетителя. — И моей жизнью тоже рискуй. И жизнями тех, кого заселили на мариупольский завод, чтобы оттуда стрелять, тоже рискуйте. Но ведь народу-то сколько в Мариуполе. Неужели всеми можно рисковать? Вот моего старшего сына уже убили. Горе у меня, Гришенька.

Комиссар подумал, что совершил ошибку, не расспросив о семье учителя. Надо было построить разговор иначе. Следовало сначала узнать, есть ли у школьного учителя дети. Досадно, что не спросил.

Грищенко выдержал скорбную паузу.

— Хотя бы вы сами можете уехать.

— Как же я от своих братьев уеду? Я свой народ люблю. И украинцев, и русских. Любовь нельзя строить на ненависти к другим людям.

— Германские нацисты — не братья евреям. Я объясню вам, Василий Богданович, что такое настоящее братство. Ваш сын погиб за Украину, но мы за него отомстим. Братство — это когда парни, бойцы «Азова», стоят плечом к плечу и готовы зубами рвать оккупантов и убийц. Этих тварей. Этих нелюдей.

— А, ну тогда конечно, — печально сказал учитель. — Тогда все хорошо.

И, продолжая думать об экономике, он сказал:

— Пенсия маленькая. Книги выручают, книги теперь дорогие… — школьный учитель указал на пустые книжные шкафы, где прежде стояли и Шумпетер, и Хайек, и Кейнс, и Смит, и либералы вроде Спенсера и Милля, и Карл Поппер, который был некогда его кумиром. — Все распродал, пока покупали. Просить не привык. Эмиграция унизительна. Счастливчиков мало.

— Отчего же мало, — возразил Грищенко, который любил прокатиться в Европу.

— Чужую семью на себя не примеришь. А без своей семьи скверно. Приживалы спиваются и жиреют… — уже сказав, учитель сообразил, что его гость как раз мужчина упитанный и может принять на свой счет. Чтобы увести разговор в другое русло, экономист сказал:

— И вообще, одиноко. Плохо, что не существует братства эмигрантов. Говорят, есть клубы знакомств для стариков, если старик хочет жениться. Почему нет братства эмигрантов? Братство ненужных людей.

— Не все судьбы плачевны, — назидательно сказал Грищенко. — Вот, например, писатель Зыков процветает на Западе.

— Приезжал в Мариуполь с лекциями, значительный человек. Гришенька, ведь и мне тоже придется говорить такое, чтобы тем, кто меня пригласил, понравилось. Рыночная экономика, демократия, свобода…

— Вы нас сами этому учили. — Грищенко ласково поглядел на старика, несвойственная комиссару забота заставила его смягчить голос. — Помните, как вы тайком от директора нам рассказывали про Шумпетера? Вы меня всему и научили! Мы вас в Оксфорд устроим. — Это было чистой фантазией, Грищенко упомянул Оксфорд, желая ободрить старика.

— В Оксфорде настоящие ученые. А я пень деревенский.

— Вы, конечно, отстали от жизни, Василий Богданович. Реальность отличается от мечты вашего отца и от ваших надежд. — Ни с кем Григорий Грищенко не говорил еще так ласково. — Мы придумаем что-нибудь! А что касается эмиграции, так вам и сейчас одиноко.

— Это верно.

— Украинцам сегодня везде рады. Мы же не цыгане. Защищаем Европу от варваров!

«Украина будет донором безопасности», — сказал Зеленский. Что значит слово «донор», недоумевал школьный учитель. Украина будет отдавать свою кровь. Наивная детская мысль колотилась в мозгах школьного учителя. Уж если неизбежно нужно решить судьбы цивилизации и мировой экономики, то почему надо решать именно здесь, в Мариуполе? Если надо оборонять Бреттон-Вудскую систему от золотого стандарта, если надо пролить кровь за рыночную экономику, то почему именно кровь его семьи? Разве нельзя делать, как прежде делали: вывести войска в открытое поле, пусть там солдаты и сражаются? Вот эти пусть за Бреттон-Вудскую систему, а эти — за что-то там свое. Те, что справа, — за сланцевую нефть, а их оппоненты — за природный газ. Но пусть дерутся в поле, не трогая городов. Нельзя так?

И растерянно учитель сказал:

— Гришенька, вот вы человек влиятельный, большой человек. Вы не можете там как-то повлиять? В большом городе кому-то подсказать. Ведь есть же у Путина какая-то совесть.

— Нет у него ни души, ни совести.

— Хоть что-то на этом месте шевелится. Вы бы извергу намекнули, через своих агентов… Ну, есть же у вас агенты… шпионы всякие… намекните ему, что мы свои войска выведем в чистое поле, не надо Мариуполь штурмовать. Если он такой выродок, вы ему подскажите.

— В поле нас перебьют. Нет у нас авиации.

— Может быть, жребий бросить: кто выиграл? Или еще как-то. Вы человек значительный, Гришенька. Повлияйте. Не надо город штурмовать.

— Братство «Азова», — сказал Григорий Грищенко, — отстоит город. Мы дадим здесь показательный, решительный бой.

— Братство, — сказал школьный учитель, — это наше самое главное, это наше, украинское. Я не могу уже больше ненавидеть, Гришенька. И не хочу ни над кем победы. Даже мстить за сына не хочу. Свобода — это когда дети живы. Я — украинец. Настоящий украинец. Не с плаката. И Мариуполь — это Украина. Хотя мы все говорим по-русски. И все мы — украинцы. Русские, украинцы, греки, армяне — мы все здесь украинцы. И знаете, почему так? Потому что мы все разделяем бесправную украинскую судьбу. Потому что все обмануты. Мы — украинцы, потому что нас разменяли на медные деньги. Куда бежать? Если бы у меня осталась семья, возможно, рассуждал бы иначе. Теперь поздно бежать. Отец умер от голода в мордовском лагере, а сына убили под Донецком из-за того, что жирные люди не поделили Крым, который никогда украинским не был. Русские — преступники. Но зачем моего сына отправили к преступникам? Зачем? Долг перед государством? Но государство, которое само живет в долг — не имеет права требовать долгов со своих граждан. Это экономический нонсенс. Вам никакой банк не оформит кредит, если вы банкрот. А вы хотите брать гражданский долг в кредит. Так нечестно, Гришенька. Ему сорок лет было, Гришенька. Внуков мне не оставил, жалко. Сейчас в армию призвали второго сына. Ему двадцать пять. Не успел жениться. Его тоже убьют под Донецком. Можно было откупиться от призыва. Военком берет всего восемь тысяч евро. И тогда не призовут в армию. Но у меня нет таких денег. А сыночек есть. Последний мой сыночек. Оставьте меня умирать в Мариуполе. Сыночек под Донецком. А я тут. И Микола Мельниченко где-то рядом. Он не уезжает.

Григорий Грищенко благосклонно и с пониманием выслушал этот монолог. Встал.

Время, отпущенное на визит в Мариуполь, истекло. Он тепло попрощался с учителем. Впереди поездка в Варшаву и в Берлин. И впереди главное — бой за цивилизацию.