— Мы рядом со святым человеком! — Соня Куркулис пригласила всех порадоваться соседству. Монахиню спросила: — Как вас называть? Сестра? Матушка?

— Сестра Малгожата. Я совсем не святая.

— И не сестра, — сказал грубый зубастый человек. — Сестрой станешь, если в рабочую коммуну войдешь. Будем в буржуев бомбы кидать. Только вы, монашки, ленивые.

Сестра Малгожата встретила наглый взгляд анархиста своим, тяжелым и недобрым. Про монахинь думают, что они кроткие. Не всегда правда.

— Много у вас таких сестер? — Кристоф оскалился скабрезной усмешкой. — Все хорошенькие?

Сестра Малгожата была вовсе не пожилой женщиной, как показалось Рихтеру на первый взгляд. Старила ряса и насупленное лицо. Вульгарный анархист Кристоф разглядел под рясой стройную фигуру.

— Двенадцать сестер, — ответила монахиня.

— Прямо цветник. Будем знакомы, — каркал Кристоф. — Меня можешь звать Гроб. Фамилия у меня такая. Кристоф Гроб. По-вашему, по-польски, тоже так и будет — Гроб. Коротко и ясно. Деревянный ящик.

— Могила, — поправила польская монахиня, — туда покойников кладут. По-польски тоже так: «гроб». И по-сербски тоже «гроб». У нас одна сестра из Сербии. А что значит слово «гроб» по-немецки? Вы немец?

— Самый настоящий фриц, — грубо сказал Кристоф Гроб. — Слово «grob» на языке немецких фашистов означает «грубый». Я — Кристоф Грубый. А для русских и поляков — просто «гроб».

— Мудрый язык немецкий, — заметил Марк Рихтер. — Все объясняет.

— Попрошу без национализма! — сказал Кристофер Гроб. — Это шутка. Немцы давно покаялись.

— Сегодня русским пора каяться, — сказала нежная Соня Куркулис. — Сестра Малгожата, время есть, можно я здесь исповедуюсь?

— В чем каяться? — каркнул Кристоф Гроб.

— Очиститься от России хочу, — сказала нежная Куркулис.

— Вот дура, — сказал грубый Кристоф. — Я полжизни каялся. Неизвестно в чем. Все колени стер, пока на коленях стоял. Американцы полмира кровью умыли, а я каюсь за дедушку. Которого в первый день войны убили. Может, хватит кривляться? Как ты, сестра, думаешь? На коленях стоять не надоело? Красивая же баба!

Монахиня ничего не ответила.

— А если бы ваш дедушка не погиб в первый день? — спросила Соня Куркулис, которой очень хотелось каяться. Ей так хотелось каяться, что глаза слезились. — Что тогда? Он ведь пошел убивать!

— Пошел убивать! Как ни включу телевизор, там истерика: русские солдаты идут убивать! Поймите однажды: солдаты не убивать идут, а умирать. Понимаешь?

Соня слушала внимательно, голову склонила вежливо, но не понимала.

Кристоф придвинул неприятное зубастое лицо к ее нежному лицу.

— Послушай. Солдата призвали в армию. Сапоги надел, пошел. Мы осуждаем. Зачем сапоги надел? Зачем идет в армию? Убивать? Так мы, буржуазные граждане, считаем.

Соня кивнула скорбно.

— Да, они идут убивать!

— Нет! — крикнул Кристоф. — Они идут умирать! Почему, когда солдат прощается с женой, его жена плачет? Потому что ее муж кого-нибудь убьет? Нет! Солдат умирать едет, а не убивать.

— Когда фашисты шли в Россию, они шли умирать?

— А как иначе? Зовут в армию — знаешь, что убьют. Зовут, как барана, на бойню.

— И вы уверяете, что немцы шли на смерть?

— А вы думаете, немцы шли евреев душить?

— Я так и думаю, — сказал Рихтер. Он закончил письмо, вернулся в вагон-ресторан, сел рядом с девушкой Куркулис. — Я, знаете ли, еврей.

— Так вот, запомните, что я вам скажу, еврей Рихтер. Наша немецкая беда не в том, что нас заставили евреев душить, а в том, что мы, немцы, сами себя готовы задушить. А евреи под руку попались.

— Интересно историю повернули, — сказал Рихтер.

— Другие повернули. Англичане все сделали чужими руками. И евреев передушили, и немцев с русскими перебили. И сейчас все чужими руками сделают.

— Любопытная теория. Расскажем Алистеру Балтимору.

— В России. В Германии. Вот сейчас с Украиной. Везде. Когда начинают гражданскую войну, интеллигенты галдят: ах, красные идут убивать белых! Белые идут убивать красных! Но люди идут умирать. А не убивать.

— Войну стараются изобразить человечной, — задумчиво сказала Соня Куркулис. — Какой стыд!

— Для буржуев война — игра в солдатики. Для рабочих — просто работа. Вы канализацию, наверное, никогда не чинили. А унитазом пользуетесь.

— Работа? Евреев душить?

— Я никого не душил, — сказал Кристоф.

— А стали бы? — спросил Рихтер. — Вы умирать ушли на войну. Пока не умерли. Зато получили приказ: газ пустить. Вы — рабочий войны, честный парень. Газ пустите?

Наступило молчание. В поездах молчание становится значительным: слышно, как свистит пространство: время и расстояние соединяются в одно.

— Не знаю, — сказал анархист Кристоф. — Честно. Банкир получает прибыль, а дети умирают с голоду. Политик разрывает договор, и убьют миллион солдат. Мальчишек в армию зовут, когда банкир с политиком свою работу сделают.

Соня Куркулис возмутилась:

— Социалисты всегда банкиров выставляют виноватыми!

Дверь вагона-ресторана открылась, и к компании присоединились сразу трое: Астольф Рамбуйе с бойкой супругой Жанной и веселый итальянец Бруно Пировалли.

— Знакомиться пришли! — сказала очаровательная Жанна.

— Попутчиков, как и врагов, надо знать в лицо, — сказал Бруно Пировалли и засмеялся своим добродушным смехом.

— Дружить салонами! — блистательная Жанна грациозно прошлась вдоль столиков.

Явился даже Алистер Балтимор — перламутровый англичанин не мог остаться в стороне.

— Рихтер, помнишь советские поезда? — сказала Жанна. — По десять человек в купе собирались, водку пили. Водочки здесь нет? Холодная курица? Огурчики соленые?

— Официант, — гаркнул грубый анархист, — у тебя водка есть?

Сдвинулись теснее, прижались плечами, и водочка сыскалась, а польская монашка развязала узелок, а там огурчики в банке. Сестра Малгожата явила сноровку, то ли приобретенную монастырской жизнью, то ли присущую польским хозяйкам: расставила стаканы, разложила огурчики.

— Зря в монашки пошла, — сказал грубый Кристоф. — Такую можно в жены.

— Теперь надо подружиться, — сказала Жанна. — Здесь у нас общий европейский дом, едем в дикую страну. Пусть каждый расскажет: кто он и чем занимается.

Попутчики осмотрели друг друга.

— Действительно, общая Европа, — согласился Алистер Балтимор и посмотрел в сторону двери.

— Кто начнет?

Немец Кристоф Гроб, в военном кителе и тяжелых сапогах. Польская монашка Малгожата в коричневой рясе. Итальянец Бруно Пировалли, всегда с улыбкой, блуждающей по нерешительному лицу. Англичанин Алистер Балтимор, серебристо-перламутровый, в завитках седых кудряшек. Латышка Соня Куркулис, нежная и гибкая. Француз Астольф Рамбуйе, суетливый и горделивый. Англо-русско-еврейский Марк Рихтер, профессор-расстрига с седой бородой. Азиатка французского подданства Жанна — блестящая в любом фрагменте своего организма.

Они изучали друг друга.

— Каждый расскажет свою историю! — Жанна Рамбуйе умела организовать общество.

— О чем с вами говорить? — спросил Кристоф Гроб. — Все равно не поймете.

— Придумала! — Жанна захлопала в ладоши. — В поезде вся Европа представлена. Испанца не хватает. Хотите, буду за испанку?

— Испанцы, — сказал Кристоф с досадой, — ни в Первой мировой, ни во Второй мировой не участвовали. И сейчас отсидятся в стороне. Вот только мы и есть Европа.

— Пусть каждый скажет, что такое европейское единство, — предложил Астольф Рамбуйе. — Мы в Брюсселе часто устраиваем такие brainstorms.

— Что такое Европейский Союз? Ни больше ни меньше?

— Европейское единство под угрозой. Допустим, мы — Лига Наций. Пусть каждая нация даст рецепт солидарности, — сказала Жанна.

— Креативная дама, — подал голос Балтимор. — Астольф, вы готовите речи вместе?

— Слишком широкая тема, — сказал Бруно Пировалли. — Надо задать параметры дискуссии.

Ученые вороны натренированы на особый характер бесед. Западное интеллектуальное общество выработало золотое правило: по узкому вопросу востребована широкая дискуссия. Данная комбинация создает иллюзию интенсивного процесса мышления.

— Скажем так, — сказал Рихтер. — Если найдем, в чем счастье одного — попробуем распространить счастье на всех. Начинайте, Кристоф.

Кристоф Гроб задумался.

— Отвечу как Маркс. Счастье — это борьба. Когда борются с капиталом, остальное само придет.

— Теперь Бруно.

— Счастье — это семья, где уважают родителей и дети здоровы.

— Соня?

— Счастье — это совесть! Так сказала бы Клара, она очень принципиальная. А я скажу: мир!

— Жанна?

— Счастье — это страсть. Счастье — это открытие новых миров. Америки, Марса, нефти, алмазов, любви.

— Астольф?

— Счастье — это закон.

— Алистер?

— Счастье — это уверенный покой. — Алистер положил ногу на ногу.

— Важные вещи перечислили, — сказал Рихтер. — Про детей Бруно сказал. Про мир сказала Соня. Кристоф про борьбу. Жанна — про страсть. Уверенность в завтрашнем могуществе — это понятно, Алистер. Закон от Астольфа. Моя очередь. Счастье — это жизнь без вранья.

— Забыли спросить у служителя Господа, — каркнул Кристоф. — Сестра, в чем счастье?

Ждали, что монахиня скажет: в Боге.

Сестра Малгожата сказала:

— В справедливости.

— Вот вам и принципы Объединенной Европы, — подвела итог Жанна.

— Оказалось просто, — сказал Бруно Пировалли.

— Восемь заповедей, — сказала Соня Куркулис. — Двух заповедей не хватает. Давайте еще у официанта спросим! Скажите, вы кто по национальности?

Официант изумленно рассматривал пеструю праздную компанию.

— Боснийский серб.

— Вас случайно не Гаврила зовут?

— У вас принципы есть?

— Как вы себе представляете счастье?

— Когда деньги есть.

— Хоть один человек честно ответил, — сказал англичанин.

Некоторое время компания молчала и слушала, как время сплетается с пространством.

— Ну что, теперь все стало понятно? — рассмеялся Алистер Балтимор. — Чтобы уважать родителей и сделать счастливыми детей, надо, чтобы родители оставили деньги, а вы деньги не промотали, а отдали в рост. Но тогда вы не сможете бороться с капиталом. Однако, если вы не будете бороться с капиталом, то вы должны допустить, что капиталистам часто нужны войны. А следовательно, мечта о вечном мире несбыточна. Отсутствие мира и наличие капитала стимулируют открытия и страсть, но будет ли это справедливая афера, в этом не уверен. И, согласитесь, все вместе это становится одной большой ложью.

— Похоже, у Общей Европы нет выхода, — сказал Рихтер.

— Поэтому Британия оттуда и вышла, — сказал Алистер Балтимор.

— А Украина вошла, — горько сказала польская монахиня.

— Пока еще нет, — сказала Жанна. — И не войдет.

— Нельзя быть такой жестокой, — сказал Бруно Пировалли.

— Разве это Жанна жестокая? Это Россия подлая, — сказала Соня Куркулис.

— А когда Украина войдет в Европу, — спросил Бруно, — она каким образом обеспечит общее счастье? Десятую заповедь добавят?

— Уже имеется, — грубый Гроб сказал. — Ненависть к русским.

— Сегодня, — сказала Соня Куркулис, — происходит формирование украинской нации.

— Подумаешь, радость какая, — сказал грубый Гроб.

— Отто Бауэр, — Бруно Пировалли был профессором политической истории, однако, несмотря на занятость, кое-что читал, — называет нацией группу, связанную общностью судьбы и общностью характера.

— Откуда возьмется всеобщий характер? — сказал грубый Гроб. — Одни украинцы в Монако дернули, там в казино играют, другие окопы роют. А бедняков давно на части разорвало — ноги туда, руки сюда. Нации нет никакой. Двадцать миллионов из страны сдриснуло.

— Уехали женщины и дети, — скорбно сказала Соня Куркулис.

— Кто смог, все уехали, — сказала сестра Малгожата. — Многих не отпустили.

— Нам рассказывают…

— Женщин не выпускают. — Слова недоброй монахини не понравились никому, кроме анархиста. — Мальчишек не отпускают. Только если взятку военкому дашь. Восемь тысяч евро. Если умирать не хочешь.

— Вы говорите неправду! — крикнула Соня.

— Говорю то, о чем знаю.

— А я что говорил! Бауэр, Бауэр… Маркса читай, профессор! Маркс пишет, что в каждом народе есть две нации!

— Уже никакой нации нет, — глухо сказала монахиня. — Нет ни нации, ни народа.

— Ага! Вот вам правда! — каркал Гроб. — И счастья тоже нет! И денег нет!

— Уважаемый Кристоф, — снисходительно сказал уязвленный Бруно Пировалли. — Вы не академик. — «Академиками» выпускники западных университетов называют себя и таких же, как они, обладателей дипломов. Это не значит, что все выпускники университетов соответствуют стандартам Платоновской академии. Это вообще ничего не значит. Но так принято говорить. — Не академик, а лекции читаете. И поэтому, уважаемый, я не склонен принимать ваши соображения…

— Наши аналитики, — сказал брюссельский чиновник Рамбуйе, который также называл себя академиком, — утверждают: происходит становление украинской нации. Что касается русских… — дипломат поджал губы.

— Данная война, — заметил Пировалли, — положила конец не только мнимому братству славян. Но и русской нации как таковой.

— Подведем итог, — сказал Алистер Балтимор. — Единая Европа невозможна.

— В очередной раз попытались, — сказал Рихтер.

— Европа выстоит! — воскликнул Бруно Пировалли и засмеялся.

Итальянское происхождение заставляет вспоминать о Данте и его фантазиях. Не получилось один раз, попробуем второй. Не вышло с Гарибальди, попытаемся с Муссолини. Не вышло с Муссолини, значит, план Маршалла поможет. Идея-то хорошая. Сейчас Европа развалится, а Украина ее сплотит. То-то будет славно.

— Единая Европа невозможна, поскольку общая семья требует общего капитала, а разумная бережливость на такой риск не пойдет, — упрямо повторил перламутровый английский галерист. — Общей Европы не будет, однако Украина туда войдет. Это один из тех английских парадоксов, которые вам, континентальным европейцам, придется принять.

Кристоф Гроб схрумкал соленый огурец, проглотил стаканчик водки.

— Украина войдет куда угодно. Лишь бы щель была. Просочится.

— Мы в Брюсселе, — значительно сказал брюссельский чиновник, — наблюдаем, как стремительно растет самосознание украинского народа. Но не склонны преуменьшать ситуативные риски.

Соня Куркулис просияла.

— Появился свет в конце тоннеля!

Брюссельский чиновник, которого назначили на роль осветительного прибора во мраке, деликатной улыбкой подтвердил, что старается светить как можно ярче.

— На наших глазах рождается нация! — Соня Куркулис сияла светом, отраженным от ровного мерцания брюссельской надежды.

— Происходит что-то еще, — сказал Рихтер. — Происходит война.

Падение яблока помогает понять закон притяжения, а развал семьи помогает понять причину гражданской войны.

— Мне кажется, что становление нации происходит только на гражданской войне.

Простота формулы удивила его самого.

— Это ведь очевидно. Я раньше этого не понимал. Гражданская война формирует нацию.

— Объяснитесь. — Загадок Бруно Пировалли не любил. — Гражданская война свидетельствует о гибели народа.

— Неужели сами не видите?

Как им объяснить? Процесс понимания возможен только через полное непонимание. Им, к сожалению, сейчас все ясно — и понимание не наступит никогда. Когда абсолютно всем ясна истина, это значит, что все видят поверхность вещи.

Как человек осознает любовь? В момент восторга? Нет. Только когда он любовь предает, когда человек разменивает любовь на дрянь, он неожиданно видит любовь цельной и великой. Так приходит понимание того, что есть любовь и что есть не-любовь. Вот флорентиец осознал любовь только через утрату. То чувство, которое казалось ему куртуазным и поэтическим, после смерти Беатриче стало суровым и величественным. Когда осознается размер потери, тогда становится понятно явление. Я не понимал, что значит для меня отец, пока отца не стало. Я не понимал, что такое семья, пока семью не потерял. Я не понимал, что значит Россия, пока все мне не сказали, что России больше нет.

— Русская культура не распадается, напротив; что за ерунда, — сказав так, Рихтер почувствовал на себе неодобрительные взгляды. Однако повторил: — Русская культура не распалась и во время той гражданской войны, что прошла сто лет назад. Я понял вдруг. Только что.

Рихтер осмотрел своих попутчиков (Лигу Наций), словно извиняясь за то, что сообщает очевидные вещи.

— Все обстоит прямо наоборот. Форма была потеряна — ну, как в двадцатые годы прошлого века. Русская культура время от времени утрачивает свои характеристики. Это временное явление. Затем культура собирается вновь. Помните, когда ртутный градусник разобьешь, шарики ртути сбегаются все вместе? Помните?

Соня Куркулис кивнула, радостно улыбнулась; она относилась ко всем своим попутчикам (кроме пугающего анархиста) с симпатией. Рихтера уважала.

— Однако, Марк Кириллович, одно дело градусник и ртуть — и совсем иное дело сталинские лагеря! Красный террор… Цвет нации… — и Соня сказала еще раз то, что говорят в таких случаях все. И справедливо говорят.

— Соня, вы правы. Во время революции и особенно во время Гражданской войны в России убили культуру. Но ведь культура воскресла, никуда не делась.

— Как так? — признать, что большинство ошибается, Бруно не мог. — Имеются очевидные вещи. Тоталитаризм. Демократия.

— Красные! Белые! Лагеря! Сталин! — Соня Куркулис тоже усомнилась. Авторитет Рихтера был поколеблен. Видимо, сказывается русское происхождение.

Марк Рихтер сидел между анархистом Кристофом и польской монахиней. Напротив — Соня, Бруно и Алистер Балтимор. Жанны он не видел, но чувствовал запах духов. Рихтер заговорил чуть громче. Ему казалось важным: пусть поймут — ведь мы все заблуждаемся!

— Мы все, — сказал Рихтер, — приучены школьным образованием: истина — это то, что знают все. Но крайне редко истина рождается из понимания. Истина рождается от непонимания общего понимания. Вспомните, Бруно, — обратился Рихтер к ученому ворону, и Бруно ответил лучезарной улыбкой, — вспомните: в тридцатые годы все были убеждены в мудрости Муссолини. Ошибались или нет? Вспомните, Соня, — обратился Рихтер к девушке Куркулис, и Соня смущенно улыбнулась, — вспомните: ваши бабушки верили Сталину. Верующих всегда большинство. Сестра Малгожата подтвердит, что в Средние века вера была всеобщей. Но сегодня все наоборот: сейчас все поголовно ненавидят Сталина и Муссолини и большинство — атеисты. Мы и раньше, и сейчас все думаем одинаково. Кажется, что общество изменилось! Однако не изменилось главное: хотя мы однажды поняли, что думать одинаково — плохо, и тем не менее все думаем одинаково. Вы уверены, что мы не ошибаемся?

— Мы научены горьким опытом, — сказала скорбная Соня Куркулис. — Второй раз не допустим тирании!

— Разве общее понимание — не тирания? Понимание и открытие разрушают коллективное сознание. Уважаемый профессор, — это был вопрос к Бруно, — объясните нам, чем директивная интерпретация фашизма отличается от реальности фашизма.

Итальянец отмахнулся: не время для дебатов!

Марк Рихтер продолжал:

— Существует понимание Гражданской войны прошлого века как гибели нации и культуры. Я утверждаю обратное: именно война красных и белых выстроила полюса и смысл русской культуры. Гражданская война подвела итог спорам западников и славянофилов, суммировала их. Так точно было и в Англии семнадцатого века. Так было во время Гражданской войны в Испании. Так было безусловно в Америке. Гражданская война не разрушила американскую нацию, напротив, Гражданская война Америку создала. Две партии до сих пор олицетворяют Север и Юг. Во Франции Вандея и монтаньяры не разделили нацию, нет! Этим противостоянием культура Франции и создавалась. Чередование империи и республики во французской политической системе — и противоречивый альянс в «президентской республике де Голля» — это и есть результат гражданской войны Вандеи и Конвента. Так сформировалась французская нация. Сто лет назад Врангель и Фрунзе не разорвали русскую нацию надвое, наоборот, именно на Гражданской войне они нацию и создали. На Перекопе, в Крыму, русская нация и кристаллизовалась. Русская культура сороковых и шестидесятых годов — следствие гражданской войны. Россия приобрела эту культуру на Перекопе. Татарское иго не подавило русскую культуру, оно русскую культуру отшлифовало в противостоянии княжеств.

Профессор-расстрига помолчал и добавил строку из неизвестного соседям поэта:

— Наш путь стрелой татарской древней воли пронзил нам грудь.

— Кому грудь пронзили? — поинтересовался перламутровый торговец авангардом.

— России, — деликатно пояснил Рихтер.

— I see, — англичанин расстроился.

— И вот что я утверждаю, — сказал Рихтер. — Русская культура через эту войну пройдет и осознает себя заново.

Соня ахнула.

— Сейчас? Когда горят украинские села?

— Да, именно так. Сейчас рождается заново русская нация. А села горят. Горят. Разве вы не знаете, что Воскресение начинается с пустой гробницы?

— Ваша мысль от меня постоянно ускользает, — сказал снисходительный Алистер Балтимор. — Не вполне могу соотнести пустую гробницу с войной на Украине.

— А я могу, — и сестра Малгожата заговорила в первый раз. До сих пор отвечала на вопросы односложно. — Была в Донецке с гуманитарной миссией. Видела женщин-украинок, которые сошли с ума. Видела разоренные кладбища. Танки ехали по кладбищу и выворачивали гробы. Это было девять лет назад. Когда русские вошли в Донецк и Луганск. Там мирно жили. Русские пришли освобождать.

— Русские всегда жили в Донецке и в Луганске. Там русский язык хотели запретить, — каркнул Кристоф Гроб.

— Лучше уж без русского языка, чем без рук и ног. Лучше, когда у тебя дом есть, дочка твоя в школу ходит. А без русского языка обойтись можно.

— А гордость? А достоинство гражданина? — спросил Кристоф. — Традиции вековые?

— Не надо достоинства, когда деточки у тебя живые.

Монахиня в эти минуты была похожа на Марию, жену Рихтера.

И Рихтер спросил:

— Сестра Малгожата, вы давно в монастырь ушли?

Сестра Малгожата не повернулась в его сторону и не ответила.

И Рихтер подумал: она детей потеряла, ушла в монастырь. Ее дом сожгли. Нет, невозможно. Она же полячка. Наверное, ездила в Донецк с гуманитарной миссией.

— Вы долго на Донбассе пробыли, сестра?

И на этот вопрос монахиня не ответила.

Алистер Балтимор, которому наскучила беседа, встал и ушел, не прощаясь.

— Англичанин уходит, не прощаясь, пить бургундское! — восхитился Бруно Пировалли. — Вот подлинный Брекзит: берешь лучшее от Европы и уходишь в одиночное плаванье. Вот становление нации! Поцелую дам и присоединюсь к островитянам.

— Отбываем в салон Рамбуйе. — Супруги Рамбуйе также удалились.

Впрочем, Балтимор тут же вернулся с бутылкой вина в одной руке и стаканом вина в другой.

Рихтер продолжал говорить с монашкой.

— Меня удивили ваши слова о справедливости. Необычно для монахини. Я думал, вы скажете, что Европу может объединить идея Воскресения.

Монахиня спросила в ответ:

— Вы верите в воскресение убитых украинских детей?

Марк Рихтер не сразу нашел что ответить.

— Я верю, что братство разумнее, чем война. Верю, что можно преодолеть небратство. Хотя у меня есть брат, с которым давно в ссоре. Верю в семью. Хотя моя семья распалась. Верю в Россию, хотя уехал из нее тридцать лет назад. Потому что в основе русской культуры — братство, вопреки всему. Знаете, сестра, я только теперь понял, как надо читать роман «Братья Карамазовы».

— Никогда не любил Достоевского, — сообщил англичанин. Алистер Балтимор выкладывал убеждения полновесными, значительными фразами. Сообщил мнение — и оглядел собрание. — Никогда не одобрял шовинизм. If you know what I mean. Всегда относился к этому русскому идолу с подозрением.

— Неужели вы читали роман «Братья Карамазовы», Алистер? Ведь в романе нет полосок и квадратиков.

Британец не счел нужным отвечать на оскорбление.

— Видите ли, роман написан именно о том, что братская любовь может преодолеть все, даже приговор природы. Карамазовы — татарская фамилия, значит «меченые чертом». И все братья очень разные, но преодолевают рознь во имя любви. И если вы читали, то помните, что объединяет всех именно смерть ребенка. Не разъединяет. Объединяет. Соня, вы читали книгу?

— В нашей семье Достоевский под запретом, — засмеялась Соня. — Моя сестра, Клара, считает, что русская культура должна исчезнуть! В русской культуре — только зло, общая покорность и угнетение соседей. Я Москву по-прежнему люблю, но Клара меня осуждает, она хотела на Донбасс ехать с русскими сражаться. Кларе стыдно даже говорить на русском языке. На Донбасс не поехала, потому что стрелять не умеет.

— Напрасно не поехала, — сказала монашка, — надо все доводить до конца.

— Вот это монахиня! — восхитился Кристоф Гроб. — Наш германский Вермахт не сравнится со шляхтичами! Вперед! Убивать за гроб Господень! Крестовый поход!

Это пройдет, думал Рихтер. Однажды люди поймут перед лицом беды, что братство надежней. Это придет не как благо, но как общий ужас: все поймут цену потери братства. И соединятся опять. Я им кажусь защитником тирании и гражданской резни. Что делать.

И Рихтер вспомнил рассказы матери про арест отца, вспомнил про свою расстрелянную родню. Вспомнил письменный стол, левый его ящик, где отец держал свои медали и медали братьев. И за Испанскую войну. И за Финскую войну. И за Великую Отечественную. И за целину. Это была дурная жизнь, и никто не был прав. Но они эту жизнь разделили с народом. Русские захватили Литву, Латвию, Эстонию, Финляндию, Бессарабию и часть Польши. Агрессоры. Правда, все это были страны, которым Ленин недавно дал свободу, но, тем не менее, территории захватили. Правда, Финляндия сражалась на стороне Гитлера. Но Советский Союз был агрессором. И Гражданская война разделила белых и красных. И народы переселяли. И семьи разделились.

И все ждали слова, способного сплотить и возродить народ.

И вот слово прозвучало. Когда началась война, все нужное было сказано. И на каждой улице из рупора раздались медленные ужасные слова. И пугающий голос, знакомый каждому голос, неторопливый, глухой голос тирана сказал, растягивая слова на восточный манер:

— Дарагие братья и сестры.