В начале всякого века происходит бойня. Утихает к сороковым годам, в начале следующего века пирог кроят заново. Кроили испанское наследство, кроили Африку, а в двадцать первом веке кроили наследство Российской империи. Приватизация помогла расчленить русский континент на феоды, революции окраин «раскачали лодку» былой империи. Пора начинать большую войну.

Делили на этот раз не колонии, как во время Первой мировой, и не системы управления, как во время Второй мировой; на Третьей мировой делили экономические пузыри. В битве за пузыри, за сферы влияния, за символы всякая реальность (даже реальность смерти) не принимается во внимание. Тем горше участь солдата: он не попадет даже в статистику потерь.

Следовало давно привыкнуть: осязаемые предметы и реальные факты не нужны истории и экономике. Никто никогда не разрешит бедным людям заниматься сельским хозяйством по своему усмотрению — хотя на планете много пустых пространств; нужно, чтобы бедные люди голодали, но не вспахивали пустые поля — символический рынок не выдержит этого. Никто и никогда не разрешит бедным людям самим строить себе жилища на пустырях: девелоперы должны надувать пузыри недвижимости. Никто и никогда не разрешит бедным людям натуральный обмен — дешевле кормить их из милости и давать пособия, лишь бы не нарушать логику рынка.

На войну бедняков позовут, но убыток в личном составе пехоты не заметят. «Бедные люди» умрут на войне за символ, и гигантская туша России развалится. Ни империя Габсбургов, ни Африка не избежали своей участи, не избегнет судьбы и Россия.

Было решено — такое решение принимает не один маленький человек, но такова логика символов, — что России пора исчезнуть.

Игрушки, собравшись вокруг стола в доме Марии, обсуждали схожую проблему.

— Как ты считаешь, Пух, — спросил тигр Ры, — мы — настоящие или игрушечные?

— Разумеется, настоящие. Мы настоящие игрушечные, — важно ответил медвежонок Пух.

— Меня вот что смущает, — пояснил тигр. — Видишь ли, Пух, в одной книжке я увидел фотографию тигра в джунглях. И мне дали понять…

При этих словах старший мальчик смутился и отвел глаза, но Мария положила ему руку на плечо и развернула к себе, так что мальчик должен был глядеть прямо на тигра, сидящего подле Марии.

— Я виноват, — понуро сказал мальчик. — Прости, тигр. Я сказал, что хотел бы увидеть настоящего тигра. И показал, где настоящие водятся. Это была фотография.

— А разве фотография — это настоящий тигр? — спросил Пух. — Фотография — это просто бумажка такая.

— Это бумажка, но на бумажке изображен настоящий тигр, — объяснил мальчик. — Так придумали, чтобы его изображение жило отдельно от тигра.

— Но сама бумажка — это не тигр.

— Нет, конечно. Фотография — напоминание о тигре.

— Как это? Вот я отлично помню Пятачка. Без всякой бумажки.

— Ну, фотография — это свидетельство. Понимаешь, что такое свидетельство?

— Ты постарайся, объясни, а то ведь нам обидно.

— Например, я могу тебе рассказать о дереве в далеком лесу, но лучше самому увидеть дерево. Но дерево — далеко. Тогда я дерево нарисую и тебе покажу рисунок.

— Твой папа нам часто показывает разные картины.

— Так вот: фотография — просто самый точный рисунок.

— И все?

— И все.

— Значит, бумажка-фотография — это напоминание о чем-то настоящем?

— Можно так сказать.

— Получается, я — не настоящий, — горестно сказал тигр Ры. — Настоящий — там, на бумажке. Видишь, Пух, мы с тобой не настоящие. Наверное, где-то живет и настоящий медведь.

— Плюшевый, как и я? — с сомнением в голосе осведомился Пух. — В красной майке? С опилками в голове? Трудно поверить. Подожди, Ры, тут путаница. Ответь, — обратился Пух к старшему мальчику, — а сама бумажка — она ведь настоящая? Бумажку можно потрогать? Завернуть в бумажку сандвич? Накрыть бумажкой горшок с медом?

— Бумажка настоящая, — неуверенно сказал мальчик.

— Тут недоразумение, — сказал Пух. — Объясни: как одно настоящее может напоминать другое настоящее? По-моему, это фальшивое напоминание. Есть просто два разных настоящих.

Мальчик растерялся.

— А гномы? — спросил гном Тонте. — Разве есть где-то настоящие гномы, которые гномистее нас?

— Еще гномистее? — не поверил гном по имени Унте. — Так не может быть.

— Говорят, в горах живут другие гномы, — объяснил Тонте. — Они живут в горах, мы живем у Марии. Объясните: кто кого напоминает? Мы напоминаем горных гномов, или они напоминают нас?

— Я напоминаю тебя, Тонте, — размышлял вслух Унте, — ты напоминаешь меня… Это нормально. Мы братья. Может быть, у нас есть и другие братья.

— Вы не поняли главного! — Тигр Ры даже рычал горестно. — Бумажка-фотография — настоящая. Но это — настоящая бумажка, а не настоящий тигр. Бумажка рассказывает о тигре, но она бумажка, а не тигр. И я теперь думаю, что я напоминаю настоящего тигра, а сам ненастоящий, как та бумажка.

— Надо спросить у Марка Уллиса, — пискнул Пяточок. — Умнее Марка Уллиса никого нет!

Мудрый лев Марк Уллис дремал, положив голову на тяжелые лапы, но все слышал.

— Полагаю, — сказал Марк Уллис, — что вы неверно используете слово «напоминание». Следует говорить «символ».

— Символ, — подтвердил лев Аслан, — это именно то, что ты хотел сказать, дорогой Ры. Уверяю: ты — тигр, ты отнюдь не символ.

Орангутанг дядюшка Френдли только вздохнул. Слово «символ» было ему совсем непонятно.

— Значит, есть настоящий тигр, есть напоминание о тигре и есть символический тигр? Это очень сложно.

— А ты понимаешь, в чем разница между настоящим живым и символом? — спросил Пух у старшего мальчика. — Если понимаешь, то расскажи. И не расстраивай тигра и гномов.

— Мне папа объяснял. Может быть, я сумею.

— Попробуй, — сказал Пух.

— Папа говорил: все живое есть воплощение идеи. Но когда идея получает воплощение, то идея оживает и живое живет само по себе. Ты — так он про меня говорил — воплощаешь любовь меня и мамы. Но ты сам живой. И настоящий. Папа показывал мне на наши книжки и говорил, что каждая книжка — это живой человек. Потому что писатель вложил в книжки свою душу.

— Видишь, тигр, значит, ты — воплощение идеи тигра, и ты такой же живой, как другой тигр, который на фотографии.

— А символ, — продолжал мальчик, — не живой. Символ обозначает наличие идеи, но не воплощает ее.

Новый медведь, большой китайский панда по имени По, внимательно прислушивался к диалогу и затем сказал:

— Спасибо, что приняли меня в свою семью. Большая честь жить среди вас, настоящих, наделенных большим сердцем. В магазине, где меня нашла Мария, было много солдатиков; теперь я понимаю, что это были просто символы.

— Печально, — сказал Марк Уллис, — что люди придумали такие символы самих себя. Вероятно, это им помогает убивать друг друга.

— Поистине грустно, — задумчиво произнес По, — жить среди символов. Если верить в символы, то перестаешь ценить живое.

Во многом панда По был прав.

Дряблая социалистическая Россия была расчленена на феоды, промышленность приватизирована, и символические богатства земли (ибо кто ж знает, сколько богатств внутри) перешли в собственность люмпен-миллиардеров. Народу объявили, что народная собственность принадлежит государству, а государство решило перевести землю и недра — в символы. Символическому народу раздали акции символических предприятий, и один из менеджеров, осуществлявших «приватизацию» народной собственности, сказал: «Безразлично каким образом — но важно уничтожить социализм».

Люмпен-миллиардеры ненавидели социализм за отсутствие рынка; государство мешало соревнованию. Нужен рынок, а рынку необходим директор, как дорожная полиция нужна скоростной автостраде. «Системные либералы» (так в России называли сторонников распределения народных богатств) придерживались твердого мнения: выборы президента должны быть открытые и честные, поскольку не имеют ровно никакого значения. Не вполне понятно, зачем честно выбирать того, кто не играет никакой роли — но для символического общества эта несообразность нормальна. Если выберут неудачного директора, его переизберут.

Бедным людям говорили, что неполадки на рынке происходят по вине директора рынка и директора надо переизбирать — но открыто и непременно честно! Колонны демонстрантов с плакатами «За честные выборы!» и «Не трогать итоги приватизации!» пересекали разграбленную страну и создавали впечатление активной социальной жизни. Граждане либерального толка дежурили ночами у избирательных урн: надо чтобы выборы символического лидера были реальными, а не условными!

Раздражало то, что нынешний директор рынка был избран нечестным путем.

Сперва возражений не было, директор всех устраивал: неприметное лицо, мелкий рост; по роду занятий был шпионом, агентом КГБ (впрочем, люди, симпатизирующие новому директору, говорили «разведчик» и вместо «мелкий рост» говорили «невысокий»). Люмпен-миллиардеры пригласили маленького человека в управляющие, выбирали придирчиво, как сторожевого пса: надо чтобы с бульдожьей хваткой, а хозяина не трогал.

Чистоплюи ахнули:

— Как так? Мы ведь против сталинского прошлого! Ведь архипелаг ГУЛАГ же!

— Ведь вы же сами, вашество, — искательно обращались интеллигенты к люмпен-миллиардеру, — вы говорили-с, что преступления ГБ перед народом неисчислимы… — дивились служилые интеллигенты. — Как же можно-с?

— Глупцы, — отвечал хозяин своим интеллигентным лакеям, — это перед символическим народом преступления ГБ, может быть, и неисчислимы… А начальству офицеры госбезопасности служат хорошо, проверенные песики. А что вы обличаете сталинизм, это правильно, я даже и деньжат подкину — тут как раз приватизировали комбинат… Бери, голубчик, не стесняйся: тут и на обличения хватит, и на курорт поедешь с семьей.

Интеллигенция внимала и кивала: начальству виднее! В те годы приглашать гэбэшника к себе в охрану стало модным, будоражило воображение — прежде боялись офицеров безопасности, а теперь они офицеришке отдают приказы.

Хозяева завели личные гвардии, собственных следователей и судей, казалось, что и ГБ приватизировали. Интеллигенция в первые годы правления обожала маленького человека.

Директор рынка адекватен. Тих и послушен.

Так же точно в годы смуты 1612 года (когда поляки и литовцы овладели Кремлем, да не удержали трон) — так же вот и бояре в те годы выбрали на царство неприметного и убогого Михаила Романова: дескать, он «мал и разумом не дошел». Выбрали Мишку Романова затем, чтобы не дать никакому из боярских кланов преимущества перед другим: пусть уж правит мелкое ничтожество. Мы будем дергать марионетку за ниточки, каждый в свою сторону, и таким образом сможем соблюдать принцип «равноудаленности от власти». План бояр 1612 года нынешние бояре повторили в точности. Они даже именовали свой союз «семибанкирщина» — пародируя пресловутую «семибоярщину» 1612 года, те самые семь родовитых семейств, что правили Россией.

Один из них, до того, как стать миллиардером, спекулировал театральными билетами, скакал на морозце у входа в Большой театр, сшибал по трешке за каждый билетик. Другой из нынешних «бояр» прежде спекулировал валютой, а третий держал кооператив по строительству деревянных туалетов на садовых участках, четвертый имел два ларька для торговли цветами; вот пятый был комсомольский активист и воровал редко, зато шестой был экономистом и дружил с седьмым, рэкетиром.

Вот они и выбрали нового Бориса Годунова из офицеров ГБ. Они им управляли, а он их ненавидел. Приземистый, с лицом, на котором не отпечатывались чувства, он говорил тем, кто выбрал его за невзрачность, цедил сквозь зубы: вы взяли меня на службу за то, что я серенький, послушный, обучаемый? Да, я такой. Вам понравилось, что я человек без свойств, тихий, как тень, какими вы были до того, как разбогатели? Извольте, из меня выйдет отличная тень — ваша тень. Вы были тенями советской экономики, верно? Вы были тенями мирового валютного фонда? Вы были тенями западных корпораций? А я стану тенью тени. Вы тихо крали из российского бюджета и прятали награбленное в тень? Отлично, я научился у вас, знаю, как вы все устроили. Он собирал на каждого досье, и, пока люмпен-миллиардеры думали, что дергают его за ниточки, он нашел все их тайные нити.

Носил ботинки на гигантском каблуке, да еще подкладывал в них тройные стельки, чтобы быть повыше, и все равно был неприметен. Но именно по причине своей незаметности он постепенно подмял под себя всех. Он стал тенью люмпен-миллиардеров, гомункулусом, символом. И, поскольку решено жить по символическим законам в мире теней — должна была появиться совершенная тень, тень тени, которая всех накроет ровной серой темнотой.

Маленький человек перестал быть директором рынка, превратился в царя. Стали говорить, что КГБ уничтожает демократию. Его называли Крошка Цахес, Моль, Тень. Никто не знал, есть ли у него семья, рождаются ли дети, имеет ли он друзей.

Говорили, что он ест специальную еду, которую сначала пробуют слуги, чтобы избежать отравы. Ходили слухи, что он носит бронежилет. Что окружил себя тройным слоем охраны. И даже будто бы создал специальную внутреннюю гвардию, вторую армию, преторианскую — оснащенную не хуже, чем армия внешняя. Говорили даже, что его охраняют от солнечного света из-за страха, что у него самого рано или поздно появится тень. Шепотом передавали, что он обижается, если ему припоминают, что когда-то он носил портфель за хозяином, и что обидчиков он запоминает и уничтожает. Какие только дурацкие слухи не ходили про него!

Его ненавидели все. Ненавидели люмпен-миллиардеры, ненавидели символические президенты прогрессивных стран, ненавидели пузырящиеся парламентарии, его ненавидели правозащитники. Ненавидели так, как прежде ненавидели Сталина: восточный тиран — это всегда страшно. Ненавидели маленького человека так же, как монархи девятнадцатого века ненавидели Наполеона: самозванец, капрал, безродный узурпатор — и хочет быть равным? Нет, даже не равным — самозванец возмечтал мир перекроить под себя!

Постепенно его окружила стена страха, боялись даже те, что привели директора рынка к власти. Его выбирали в тихие администраторы, а он возомнил о себе!

Допустим, «опричника» Бориса Годунова удалось сместить быстро — с помощью Лжедмитрия и поляков. А сегодняшний опричник засиделся на троне. Неужто придется опять поляков звать? И решили бояре: придется. Те, кто числил себя в новых Шуйских и Голицыных, в новых Мстиславских и Трубецких, эти новые, уже «не-маленькие» люди понимали: выбор невелик. Симулякр (ибо что есть сменяемый символический директор рынка, как не симулякр) на глазах обрастал плотью, становился тираном, то есть реальностью. Перестал быть символом. Этак и символический обмен в мире развалится.

Логика западного символического обмена успела перевести «народ» в условную статистическую единицу. Логика восточного тирана тоже не жалеет народ, но по другой причине. В земле, присвоенной самозванцем, в Евразии — действует натуральный обмен: жизни отдают за державную мощь. Две безжалостные логики никогда не договорятся: значит, будет война.

Стивен Блекфиллд, профессор политологии Камберленд-колледжа, возвращался с семинара, посвященного сегодняшней ситуации — сегодня он много раз слышал слово «война». Проходя внутренний двор колледжа, профессор привычно показал коллегам большой палец, он делал так, здороваясь по утрам и прощаясь вечером: мол, все идет отлично. Но все шло скверно. Блекфилд возвращался в деревню около Стратфорда, это другое графство, Уорикшир, ехать от Оксфорда почти два часа, ближе бюджетного дома не нашлось. Хотелось дом большой, красивый, и чтобы около парка, и чтобы родина Шекспира, и театральные фестивали. Он рассчитывал на долгую покойную жизнь с доброй женой, но сегодня дома ждала тяжело и неизлечимо больная жена — два часа быстрой езды, и он обнимет ее, измученную. Если бы они нашли дом ближе к университету, легче было бы. Пусть был бы некрасивый дом, три комнаты с низкими потолками, как у всех профессоров — ведь Оксфорд дорогой город. Но теперь переезжать поздно, и кто же знал, как жизнь сложится. Вот и мир неизлечимо болен, думал Стивен Блекфилд, и кто же знал, чем тотальная победа демократии обернется. Англия вошла в дурную, безответственную эпоху: Брекзит был необходим, чтобы избавиться от европейских корпоративных обязательств, от налоговой клетки — но необходим ради простых англичан, а воспользовались Брекзитом иначе. Профессор Блекфилд был лейбористом и череду премьеров-тори презирал; марионетки сменяли друг друга, как в спектакле; но и среди лейбористов серьезного лидера не было. Вчерашнего премьер-министра судили за буйные балы и безудержное обжорство в период эпидемии, когда население страны страдало взаперти, лишенное работы и пособий; понятно было, что судить толстяка надо за иное — а за пьянки его пожурят и оправдают. Но разве помогло бы осуждение одного коррупционера? Статистика и анализ цифр — профессор привык скрупулезно анализировать реальность экономики — показывают, что социальный договор в Британии разрушен. И поверх всего — будущая война. Англия выдержит, страна суровая и прямая; выдержит и он свое семейное горе, хотя цена высока. Иногда хочется спросить: ради чего мы идем на жертвы? Сегодня на семинаре Блекфилд спросил докладчика, политолога, приехавшего из университета Нотр-Дам, штат Индиана: не считает ли коллега, что возможно мирное соглашение в текущей войне. В конце концов, худой мир лучше доброй ссоры. Ну, уж если был референдум в Крыму… может быть, и признать референдум законным?

Американец германского происхождения, Ахим фон Арним, был прям и точен. Возражение зафиксировал, ответил твердо. Закон есть закон, право есть право. Следует подчинить все эмоции закону.

— Следует твердо придерживаться принципа территориальной целостности независимого государства. Даже если население Крыма проголосует за присоединение к России, желание людей не может оспорить закона. Сегодня российские дипломаты спекулируют нашими ошибками в Ираке. И мы признаем, что вторжение в Ирак было основано на недостоверной информации. Досадно; хотя режим Саддама и заслуживал уничтожения. Однако, — поднял палец докладчик, — будем последовательны: речь не шла о присоединении территорий!

Ахим фон Арним был немецким католиком из американского католического университета: он смотрел на жизнь прозрачными твердыми глазами.

— Итак, отринем спекуляции и некорректные сравнения. Никто не вправе сопоставить акцию в отношении Ирака с агрессией в Украине.

— Мудрено было бы иракцам проголосовать за присоединение к США, — сказал из зала Теодор Диркс, гебраист. Историю Вавилона гебраист знал неплохо. — Багдад вряд ли мечтал стать новым штатом. И географически далековато… Общих границ нет, это же не Мексика, не Техас… Правильно ли я трактую ваше понимание международного права: территориальная целостность первична по отношению к жизни людей? Уточняю, поскольку в Ираке погибло до миллиона населения.

Американский политолог разъяснил:

— Жертвы имели место. Что вызывает сочувствие. Международное право учитывает интересы всех граждан всех независимых государств и не может руководствоваться мнением отдельной группы. Да, территориальная целостность независимого государства — в границах, зафиксированных законом — приоритетна. Курды, каталонцы, чеченцы должны соблюдать закон.

— Территориальная целостность независимого государства, — повторил Диркс, делая ударение на каждом слове.

— Именно так.

— Значит, Украина — независимое государство. — Теодор Диркс, пожилой профессор-гебраист, имел привычку рассуждать вслух. Впрочем, это свойственно ученым воронам. — Хм, любопытно. Вероятно, так и есть. Уже тридцать лет как независимое. Кажется, впервые в истории. Тогда все понятно.

Студенты младших курсов, еще не усвоившие границ безопасной иронии, ехидно спрашивали:

— А если Америке Украина будет деньги двести лет возвращать, она независимой останется?

— Закон соблюдаем, чтобы войн не было? А когда начнется война, другой закон примем?

Докладчик не дал себя сбить с толку.

— Ирония понятна. Отвечу, тем не менее, серьезно. Да, Украина — независимое государство. Да, возможна большая война ради того, чтобы права независимого государства были соблюдены. Да, война нежелательна. Но принцип демократии незыблем. Да, после войны неизбежно возникнет новая конфигурация границ и новый закон.

Стивен Блекфилд выслушал ответ американского коллеги с пониманием. А Теодор Диркс заметил:

— Исход из Египта не одобряем. Интервенция в Вавилон желательна. Это описано.

Шутку гебраиста ждали, семинар должен разрядиться остротой, посыпались колкости, коими славится Оксфорд.

— А нельзя ли оформить членство в НАТО для миноритариев? Скажем, Ндрангета и Каморра могли бы вступить? — Нет, им нельзя выйти из состава независимой Италии! Они нужны для территориальной целостности! — Но сомалийские пираты наверняка могут! — А солнцевская братва, если оформит герб, флаг и конституцию, сможет вступить в НАТО? — Надо «Блекрок» принять в НАТО! — Колумбийский картель желает независимости! — Нельзя ли Монако принять в НАТО? Там ведь лучшие люди Украины!

Эти (не вполне уместные и даже неумные) шутки были типичны для вольной среды Оксфорда.

Закончились прения общим хохотом, как это всегда бывает в лучшем из университетов мира. Смеялись дети состоятельных родителей — раджей из Индии и нефтяников из Америки, отпрыски греческих богачей и китайских миллионеров. Не смеялся один аспирант, его Блекфилд видел и раньше, то был некий Каштанов — человек с внешностью серой и, кажется, вовсе не склонный к юмору. Он вспоминал своего друга, украинца Миколу Мельниченко, человека, дружбой с которым гордился. Мельниченко сейчас воевал в добровольческом батальоне «Харон», рисковал жизнью ежесекундно, и Каштанов думал о том, что, попади он в Россию, ему пришлось бы стрелять в ту сторону, где находится его лучший друг. А веселье ширилось. Кто-то из аспирантов брякнул, что развал Объединенной Европы в точности повторяет развал Украины. Дескать, выход Англии из Европы — это в точности похоже на выход Крыма и Донбасса из Украины. Тут такое началось! Мастер колледжа адмирал Джошуа Черч под общий хохот сказал, что и выход аспиранта из колледжа, возможно, воспроизводит процедуру Брекзита. Докладчик также высмеял политически неграмотного аспиранта, и все разошлись довольные друг другом и неизбежной бойней. Убьют не больше миллиона человек; ядерной войны мы избежим, а остальное поправимо.

Но шутник прав, думал Блекфилд, ехидный аспирант прав в главном: все разваливается. В общем, понятно, думал профессор, выходя из ворот Камберленд-колледжа, показывая портье большой палец (мол, все идет отлично), понятно, что речь идет не об Украине. И во всяком случае, не о жизни населения Украины. Речь о том, чтобы удержать порядок, который устарел, но лучшего не придумали. Мир пытается сшить лоскутное цыганское одеяло, которое давно рваное. Много людей убьют во имя международных правил. Правила давно устарели, но людей все равно убьют. Жизнь одного человека учитывается международными законами или нет? Можем ли мы отступить, когда вызов брошен? Вопрос так же нелеп, как если бы его самого спросили, может ли он оставить больную жену. Смерть не щадит никого, ни в войне, ни в болезни. Надо идти до конца, вот и все.

А простому англичанину придется терпеть — ему не привыкать. Справится. Вот женщина, немолодая домохозяйка, тяжелой походкой она идет от своей двери к двери соседки — видимо, несет подруге то, что дарят друг другу обычные люди: яблоки, кусок пудинга, бутылку сидра. Ноги больные, отечные, еле переставляет, но идет. Англичане поддержат друг друга в беде; мы это умеем.

Профессор Блекфилд наблюдал за тем, как Сюзен Кингсли вышла из своего домика и направилась к дому Рихтеров. Сюзен Кингсли осознавала сложность своей миссии — присмотреть за оставленной мужем женщиной; муж бросил ее и уехал в Россию — следует проявить сострадание. К тому же следовало учесть, что женщина — иностранка. Надо объяснить чужой здесь особе (тем более, что вышла неловкая ситуация с ее мужем и с ее родиной), что из себя представляет общество, в котором гостья оказалась.

Англия разумно полагала, что имеет право числить себя просвещенным гуманным государством и в качестве такового судить варваров. Уже давно Британия перешла в статус просвещенной демократии, а эра колониализма, время индийских, африканских, греческих, ирландских расстрелов — все это осталось в прошлом. Объяснить разницу между цивилизацией и варварством непросто, если говоришь с дикарем.

— Возможно, — здравым и очень спокойным голосом объясняла Сюзен Кингсли своей соседке Марии Рихтер, — возможно, Англия и вела себя порой жестко. Кое-кто (не я, но, возможно, найдутся такие) сочтет, что Англия некогда была империей. И возможно (не исключаю и такого) некто произнесет, что Англия была империей зла. Я склонна терпеливо выслушать такие обвинения — ибо Англия давно излечилась от этих пороков, даже если таковые имели место.

Сюзен решила удостоить соседку беседой: ситуацию в семье Рихтеров она поняла, отъезд мужа зафиксировала, комментировать не стала. Но и оставить соседку без внимания тоже не хотелось. Существуют правила доброжелательного общежития. Сюзен Кингсли решила отвлечь Марию, поговорить на политические темы, ведь все сегодня говорят о политике. Тема войны России с Украиной как нельзя лучше подходила для воспитательных целей.

— Итак, упрек Англии я отметаю. Вы согласны со мной? Почему вы не отвечаете? Зачем у вас так много игрушек? — миссис Кингсли оглядела стол, за которым сидели плюшевый орангутанг Дядюшка Френдли, длиннобородый гном Тонте, мудрый лев Марк Уллис и остальные. — Дети у вас, кажется, выросли. Зачем вам так много игрушек?

Мария не отвечала собеседнице, и молчание костлявой русской женщины раздражало. Сюзен оказала соседке внимание, но, похоже, та не способна внимание оценить.

— Я задала этот вопрос потому, что мне кажется, у вас имеются лишние игрушки. Их можно отдать в детский сад. Или послать детям Украины.

— Я отдаю в детский сад что могу, — сказала тощая женщина.

— Мне кажется — это просто мое мнение, — что вы могли бы отдать и больше. Этим игрушкам здесь не место. — У миссис Кингсли детей не было, но в целом она понимала вопрос правильно: игрушки требуются детям до пяти-шести лет. Редко до восьми. В дальнейшем держать игрушки в доме нецелесообразно. — Полагаю, вам разумно избавиться от этих игрушек и передать игрушки тем, кто в них действительно нуждается.

— Здесь их семья, — ответила Мария. — Они отсюда не уйдут.

— Я только обращаю ваше внимание на положение дел сегодня, — снисходительно говорила Сюзен Кингсли. — Возможно, моя англо-саксонская логика от вас ускользает. Но, уж коль скоро вы решили здесь жить и моя страна вас приняла, вам надо понять эту логику. Придется, хотя для вас и трудно. Англия — и так происходит уже давно — представляет собой империю добра. Именно поэтому вы и вам подобные тянутся к нам, едут сюда. А империя зла сегодня только одна. Это ваша Россия. Надеюсь, вам это понятно, не правда ли?

Мария молчала. Неспособность (или нежелание?) тощей женщины понять очевидное могла вывести из себя кого угодно, только не терпеливую Сюзен Кингсли. Ровным, успокаивающим тоном она попробовала объяснить еще раз. Следовало пробить стену равнодушия.

— Вы, darling, должны понять очевидное. И вам самой станет легче, когда вы осознаете правду и примете решительные меры. Против чего следует принять меры? Против непонимания и упрямства. Непросто осознать, что правила и законы, усвоенные Британией в течение столетий, вам недоступны. Да, признаю, закону следовать непросто. Учиться следует долго. Смысл нашей государственной системы от вас ускользает, не так ли?

Мария молчала, и Сюзен, сморщив тонкие губы в улыбку, оценила ее упрямство.

Упрямство, в сущности, положительное свойство. Англичанин ценит упрямство в себе и в других. Однако разъяснить истину упрямцу требуется.

— Вашей страной правит преступник. Вы хотя бы это понимаете, не правда ли?

— Какой страной? — спросила Мария. — Британией?

— Но Британия не ваша страна. Вы только временно находитесь в Британии, darling. Ваша родина — Россия. Вы могли бы выступить на заседании нашего клуба и рассказать нам об этом.

— Я не знаю ничего о том, кто и как правит страной. Ни вашей, ни нашей.

— Вот это как раз и поразительно! Вы — не знаете! Нам, британцам, известно, кого мы выбираем! — презрительно сказала Сюзен, которая отлично была осведомлена, почему после Дэвида Кэмерона выбрали Терезу Мэй, после Терезы Мэй выбрали Бориса Джонсона, после Бориса Джонсона выбрали Лиз Трасс, а после Лиз Трасс выбрали Риши Сунака. Логику перемен внутри верхушки партии тори (поскольку никаких выборов, разумеется, в Британии не было) Сюзен понимала превосходно. — Нам известно, кто правит нашей страной, потому что у нас демократия. Однако Россия демократии научиться не смогла. Но вы выбрали для жизни Британию — и вы обязаны выступить перед нами и рассказать за чаем (мы начинаем наши заседания в половине пятого), почему на вашей родине нет честных выборов и почему вам стыдно за Россию. Итак, завтра? Ждем вас.

— Я не смогу прийти, — сказала Мария.

— Отчего же?

— Мне нечего сказать.

— Понимаю. — Сюзен Кингсли глядела одобрительно, поощряя неуверенность иностранки: надобно знать свое место. Но одновременно глядела и строго: понимание приходит к иностранцам медленно, хорошо хотя бы, что они откровенно говорят о своем невежестве. — Понимаю, сначала будет трудно. Вы будете робеть, это естественно. Говорите откровенно о себе, о семье, о своем прошлом. И так вы нам расскажете, почему вам стыдно за Россию.

— Мне не стыдно за Россию.

На этом разговор прекратился. Сюзен Кингсли слишком уважала себя, чтобы оскорбиться. Она восхитилась погодой (дождя сегодня не было), одобрила раннее цветение крокусов. Удаляясь к себе домой, дала понять прямой спиной, что разговор этот забыт не будет.

Честная английская женщина не уважала тех, кто не смог научиться правилам цивилизации. «Бедные люди» России стали презираемы повсеместно. И в самой России их не берегли.

Советники российского президента изобрели выражение «глубинный народ», оно ласкало слух вороватых чиновников мистическим смыслом: пусть, дескать, мы топчем бедных людей, но ведь есть нечто сокровенное в народе, что нам не затоптать — есть особенный русский народ, глубинный, живет он в своих норах, таит в себе духовность, невзирая на лишения — и до него не добраться. Понятие «глубинный народ» оправдывало любые поборы — если вдуматься, так людишек мы давим лишь на поверхности — чуть высунутся, тут мы их и давим; а «глубинного народа» наши проказы не касаются. Если вдуматься, именно глубинному народу и служим.

Глубинный народ был, как говорили, «ресурсом», таким же полезным ископаемым, как руда или алмазы. Содержат ископаемое в блочных трущобах, время от времени выковыривают людишек на свет божий.

Пробил час: теперь надо использовать глубинный символический народ. Так мальчик достает из шкафа коробку с оловянными солдатиками и высыпает на пол — сегодня он будет играть в войну.

Царям не жалко бедных людей, но иногда их гнетет мысль о том, что их, маленьких людей, унизят другие маленькие люди. Царей раздражает наглость маленьких людей, управляющих бывшими колониями. Они боятся, что, сбившись в стаю, маленькие люди затравят их, больших (потому что себе самим маленькие люди кажутся уже огромными).

Однако есть логика исторических процессов, которая выше обид и страхов маленьких людей. По этой логике былые колонии — Грузия, Казахстан, Литва, Эстония, Финляндия — готовились рвать и кусать бывшую империю. И по той же логике главный удар должен был быть нанесен со стороны Украины — это все понимали, и маленький человек, сидящий в Кремле, тоже это понимал.

Считалось, что Украина борется за свою свободу выбора — за ту самую свободу, которая позволяет свободному миру менять Бориса Джонсона на Лиз Трасс, а Лиз Трасс на Риши Сунака. На Украине выбрали президента-актера; из «маленького человека» он стал избранником народа, его называли «Верховный». Энтузиасты, верящие в то, что происходит борьба за свободу, говорили: смотрите, выбранный народом маленький человек не хочет смириться с потерей Крыма. Президент прежде был комическим актером; он никогда не принимал участия ни в единой политической дискуссии.

Комедийного актера наняли для того, чтобы он отменил мирные переговоры. Бедные люди, избравшие актера в президенты, верили, что актер транслирует их общую волю. Возбуждение бедных людей на Украине в первые годы именовали «революцией достоинства», и закончилась «революция достоинства» тем, что маленький человек послал бедных людей на смерть. Бедные люди готовились к войне ради обладания полуостровом, который им недавно подарили, а теперь забрали обратно.

В это же самое время другой маленький человек в Кремле, успевший уже подчинить себе бояр и превратиться в человека большого, изучал карту и понимал, что война неизбежна. О, как ненавидел он свое окружение, как ярился на западных хитрецов, как презирал украинского клоуна. Бояре-фарцовщики давно вывели свои капиталы из России, их дворцы и яхты находились в других странах и даже в другом полушарии; страну выскребли до дна — доскребли до глубинного народа. Россию развалят на части, как это давно планировалось, и возбужденная Украина станет тараном Запада. Речь Посполитая собиралась снова, украинского президента уже принимал президент Польши и водил маленького украинского актера в музей показывать исторические картины, где изображено, как великий польский король Штефан Баторий милостиво принимает униженное русское посольство. Вот как будет, вот как должно быть.

Россию приговорили быть «империей зла», и маленького русского царя называли «Черный властелин», используя термины Толкина. Почему Россия — это империя, никто сегодня объяснить бы не мог, колоний не осталось — все обстояло прямо наоборот: народы, некогда входившие в Российскую империю, сжимали вокруг России волшебное кольцо всевластья. Русские — орки, а украинцы назначены быть храбрыми рохирримами, поляки — это воины Гондора, американцы — эльфы, а британцы — это добрые хоббиты, которые мирно пьют чай с кексом. Какая удобная мифология! И силы Запада собирались в кулак, чтобы нанести последний удар по непомерно большой стране, которая давно пожирала себя сама — оставалось добить. Толкин оставил совершенный план военной кампании, им и будут руководствоваться.

Значит, война.

Маленький человек с холодными глазами понял, что ему расставили ловушку, он это видел, стратегический разум разведчика сработал и в этом случае. Надо бить первым, правилом подворотни он руководствовался всегда. Войну все равно начнут, так пусть агрессором будет Россия. Он смеялся над глупой Европой, которая попала в ловушку сама. Вы хотели разорвать Россию, жадные европейцы — возбудили другой народ, обреченный на заклание. Вами управляет Америка, вы управляете Украиной, а Украина будет диктовать волю мне — я, считаете вы, угодил в капкан. Но и вам не повезло. Вас самих растерзают «новые» европейцы, эти прибалты, поляки, украинцы. Они будут терзать вас так же сладострастно, как вы сейчас терзаете меня. Мне ли не знать логику поведения маленьких людей! Я сам — маленький.

Но я ударю первым.

Но как воевать со всем миром? Россия привыкла хвалиться своей армией, но не только фабрики и заводы, и русская армия тоже давно была приватизирована новыми феодалами, вчерашними «маленькими людьми»; все было раскрадено. Если Россия и могла воевать, то не армией — воевать Россия может только народом. Где они, Минин и Пожарский?

Требовалось верить, что бытием «бедных людей» приходится жертвовать ради будущего «глубинного народа». Это убеждение пестовали, его декламировали с трибун, испытывая светлое гордое чувство неизбежной жертвы. Приходится принести жертву, приходится вести имеющийся в наличии народ на заклание ради народа глубинного, и это почти религиозный поступок: не так ли вел Авраам Исаака на жертвенное заклание — а козленка в кустах начальство не углядело, и заменить «бедных людей» было некем. Значит, выбора перед лицом истории нет, все правильно, и бедные люди умрут не напрасно — но с высокой миссией.

И произвучала знаменитая фраза: «Мы попадем в рай, а они просто сдохнут». И бедные люди слушали своего вождя, готовясь умереть.

Люди будут умирать за идеальную Россию, за ту общую семью, которую предавали тридцать лет подряд; люди будут умирать за свой отчий дом, в котором всякое бревно уже продано; люди оставят своих детей и жен, потому что люмпен-миллиардеры уже тридцать лет назад расписали их будущее по минутам и решили, что долго людям жить не положено. В будущее, как говорили бояре, возьмут не всех.

Люди шли на призывной пункт, и снова звучали привычные всякому русскому слова «скатка», «вещмешок» и «смерть». И, как это принято на Руси, жены крестили мужей, провожая их на войну, причин которой никто не знал. Тех, кто шел на войну за свою разворованную феодалами страну, цивилизованные европейцы называли варварами и орками, и весь мир считал, что варварам уже пора умереть, и бедные люди сами знали — что после того, как их уже ограбили и унизили, после того как они все много раз предали друг друга — теперь они умрут на войне, в которой все их назовут агрессорами.

Против них поднялось цивилизованное человечество, их назвали фашистами, имперцами, ордой; в них стреляли из польских, немецких, американских, английских, испанских, итальянских и голландских и даже из болгарских пушек. В них летели снаряды, изготовленные во всех частях цивилизованного прогрессивного мира. Им желали поражения и смерти их интеллигентные соотечественники. Им, как гладиаторам на арене, кричали: «Умрите», и весь прогрессивный мир повернул большой палец вниз, приговаривая их, бедных варваров, к смерти. И тогда, когда их приговорили, война стала народной.

Они снова будут стоять у станков двадцать четыре часа в сутки, делая снаряды, которые будут убивать их вчерашних братьев. Они снова будут рвать мосты над Днепром и строить понтонные переправы, они будут закрывать своим телом товарищей и ложиться на амбразуры. Они завалят рвы своими телами и пройдут по телам. Они дерутся не за территории, они умирают за то, что называют своим «братством», а то, что это братство обворованных и униженных — уже ничего не значит; им не нужно никакой сытой доли, они не хотят свободы и европейской демократии. Они преданы тому братству нищих, которое есть и которое объявлено варварским. Их предадут генералы, но жены завоют от горя и упадут на гроб.

Маленький человек, посылавший свой народ на смерть, знал, что дело обстоит иначе, чем сказано с трибуны. Он знал, что будущие смертники обмануты и обворованы, но все могло быть именно так, как он говорил; все было почти так, неважно, что реальность иная. И он произносил твердые, верные слова, и стальные глаза маленького человека мутнели от искренних слез. И люди, которых он отправлял на убой, верили, что их убьют не зря.

В то время как поезд с оксфордскими учеными отправлялся в русские снега, маленький человек в России уже принял решение начинать бойню своего символического народа, маленький человек на Украине это знал и вызывал войну на своих бедных людей, а маленькие люди Запада смотрели, как славяне готовятся резать друг друга, освобождая пространства для символических инвестиций.

А маленький человек Марк Рихтер тщился понять, что происходит, но в каждом своем суждении ошибался.