Встретился Роману Кирилловичу в его перемещениях по необъятной Москве человек, внимательный к российским вечным вопросам и, судя по всему, обладавший силой на их разрешение. Происходят такие встречи будто бы непредсказуемо, хотя очень даже спланированно с точки зрения общего сценария жизни. Роман Кириллович теперь посещал богатые московские рестораны: новая должность открыла двери в такие заведения, о наличии которых ученый и не подозревал.

Дело было в ресторане «Порфир», куда Романа Кирилловича привела пестрая компания сотрудников музея современного искусства. Оформление выдержано в стиле Александра Македонского, то есть в стиле эллинизма, о чем Роман Кириллович и сообщил своему окружению. Но слово «эллинизм» мало что говорило служителям авангарда.

Зато господин за соседним столиком, крупный такой человек, с большим животом, необъятными плечами и большой головой, на профессора обратил внимание.

— Эллинизм, говорите? Империя?

— Империя, — подтвердил Роман Кириллович.

— То есть жулик Марио, — так, судя по всему, звали ресторатора, — налепил тут фальшивых колонн, а вышла у него империя Македонского? Ну-у-у. Поди-ка сюда, Марио.

Прибежал загримированный под итальянца еврейский бойкий юноша.

— Ты про Македонского слышал что-нибудь, Мишаня? — спросил крупный человек.

— Отдыхали в Македонии в прошлом году, — отрапортовал ресторатор Миша Шойхет, смущаясь тем, что его сицилийское происхождение скомпрометировано, — там кухня примитивная.

— Пошел вон, — сказал крупный господин. — Еще пару бутылок пришли. Прохвост этот Мишка. Имперский стиль, значит.

— Видимо, пришло время империй, — сказал Роман Кириллович.

— Ну-у-у. Империя — это, по-вашему, хорошо? Или — так себе?

И было в этом крупном господине нечто такое спокойное, положительное, что Роман Кириллович сразу почувствовал, что империя — это совсем даже неплохо. И еще: старый ученый понял, что нашел настоящего собеседника.

— Империя, — доверительно сказал ученый, — это и не плохо, и не хорошо. Это просто объединение Востока и Запада. Это разрешение спора славянофилов и западников.

— Вы мне объясните, я историей интересуюсь, — благосклонно кивнул ученому крупный человек. И добавил, обращаясь к Марио: — Вино принес? Молодец.

По тому, как прочие участники застолья и посетители ресторана глядели на крупного господина, Роман Кириллович догадался, что перед ним лицо крайне значительное.

Роман Кириллович попытался определить по выражению лица своих коллег, кто именно перед ним сидит — выдающийся деятель Фронды, принц заокеанских офшоров или местный владетельный феодал. Однако окружение Романа Кирилловича, заметив крупного господина, глаз от тарелок не поднимало, смех за столом сам собой стих. Раз в глаза не смотрят, значит, этот толстый господин — из Кремля, подумал Роман Кириллович.

Между тем вокруг собеседников словно бы расчистили пространство. Коллеги Романа Кирилловича отодвинулись, не мешая беседе. В оправдание сотрудникам музея современного искусства можно сказать, что сведения об Андрее Андреевиче Варфоламееве были крайне скудными. По тому, как медленно и властно говорил, видно было, что лицо значительное, а пожалуй, и очень значительное. Что-то связанное с политикой, несомненно. Администрация президента? Совет безопасности? Все эти организации, названия которых знает любой школьник, Роману Кирилловичу представлялись туманно. Ясно, что чиновник, паря в таких высях, неизбежно связан и с разведкой, и с государственной безопасностью. Взгляд исподлобья, мерное тягучее «ну-у-у», крупные руки, тяжелые движения.

— Вино пьете?

— Умеренно, — сказал Роман Кириллович.

— А я неумеренно, — сказал Андрей Андреевич Варфоламеев. Затем назвался. Где работает, не сказал. Налил себе полный бокал. И Роману Кирилловичу щедрой рукой плеснул. — Вы попробуйте. Имперское такое винцо. Или, точнее, герцогское. Бургундское. И год неплохой.

Роман Кириллович выпил — и нёбо его обволокло непривычное блаженное ощущение гармонии. А ведь братец мой такое каждый день пьет, подумал ученый. Тем более что он Бургундией занимается. И досада на мгновение отодвинула в сторону разговор с крупным чиновником. Марк Рихтер пригрелся в Оксфорде — в самом центре британского снобизма — и лицемерие свое объяснять даже не трудится. Услышь он об участии старшего брата в государственном проекте — высмеял бы. И слова отыскал бы оскорбительные: мол, империю обслуживаешь. Роман Кириллович приказал себе — давно уже приказал — не испытывать обиды. Злобы не было в его сердце, только горечь от предательства.

В ту последнюю встречу, когда братья беседовали о России, младший брат говорил, что империя не противостоит хаосу, но представляет иной полюс бесправия. Левиафан и Бегемот, как сказано в книге Иова, суть ипостаси двух стихий: Левиафан — хаос и толпа, а Бегемот — власть фараона. Вот о чем сказано в Завете; и Гоббс неправ, сделав Левиафана символом государственного права, а Бегемота — символом бесправия. И тот зверь, и другой зверь — символы стихий, в которых личное начало отсутствует. Они не спорят, эти чудища, они поделили мир, надо отказаться сразу от обоих.

— А вот Пушкин понимал, в чем смысл имперского порядка.

— Есть в России два человека, коих нельзя хулить — Путин и Пушкин. Что за потребность везде авторитет искать? Сократ он, что ли, ваш Пушкин? Струсил попросту Пушкин, — запальчиво говорил Марк Рихтер, — с декабристами идти побоялся, с Ипсиланти побоялся в Грецию. А хотел как Байрон! Куда как хорошо — два пиита на руинах Миссолонги. Только вот царь не поддержал Ипсиланти, и желание поэтическое прошло.

Роман Кириллович возражал:

— Плохо я тебя учил, братец. Гордость нужна, чтобы на старшего брата голос повышать. А для ежедневной работы гордость не требуется. В России труд нужен.

— Не гордость, а ответственность! — срывался Марк Кириллович. — Делай столько, сколько нужно другим, а не столько, сколько можешь!

— Ты побогаче меня будешь. Если я один пакет картошки родителям куплю, ты меня устыдишь — купишь два. Вот и вся твоя ответственность.

Тяжелые воспоминания.

Был брат. И нету.

— Вы мечтаете, Роман Кириллович, — сказал его чиновный собеседник. Варфоламеев тем временем навалил себе полную тарелку разнообразной снеди и выпивал бокал за бокалом. — А я конкретно интересуюсь, как нам с империей дальше жить. Думал, вы знаете.

— Ничего, если долго говорить буду?

— Ну-у-у. Потреплю. — И отхлебнул вина.

Роман Кириллович рассказал чиновнику свою концепцию. Важно правильно понимать слово «империя». Империя будто бы отменяет свободу личности, но так ли это? Недаром философ Федотов называл нашего первого поэта Пушкина «певцом империи и свободы»; тут многие видят упрек в раздвоении личности поэта-камер-юнкера: мол, он и за вольность, и «царю хвалу свободную слагает». А что, если нет двойственности? Что, если именно Русская империя и есть гарантия свободы?

Войти в братскую семью европейских народов Россия может лишь в качестве империи. Не будем торопиться, разберемся: Российская империя и царизм — не одно и то же. Не следует огульно описывать самодержавную монархию России как националистическую и славянофильскую; не следует огульно считать, что русские коммунисты подхватили западную интернациональную доктрину. Все сложнее. Роман Кириллович склонял упрямую седую голову, связывая историю воедино.

Российская государственность складывалась по норманскому типу — и, если принять, что Балтийское море есть северный аналог моря Средиземного, это становится очевидным. Новгородское вече и принципы вольных городов — все это прибрала под руку Московская Русь, царство сугубо национальное; воля Петра, европейского преобразователя, превратила национальное царство в интернациональную империю. И только в качестве империи, то есть наднационального, всемирного образования, Россия подошла к своему предназначению: не только стать наследницей Византии, но и взять на себя те функции, что Священная Римская империя к тому времени утратила.

— Я понятно излагаю?

— Ну-у-у. Пока терплю.

Роман Кириллович продолжил:

— Именно как империя Россия и может войти в братство народов Европы; ибо империя есть порядок и право. Сохраняя себя как огромное централизованное пространство, Россия выполняет функцию скрепы Востока и Запада, замка — удерживающего мир от разрушения.

— Стало быть, Россия — это своего рода тамбур, как в поезде между вагонами?

— Нет-нет! — Роман Кириллович испугался, что кремлевский чиновник увидит в его словах насмешку над державой, — не тамбур, что вы! Это пространство, которое удерживает распадающийся мир! Именно поэтому нельзя допустить раскола державы!

— Ну-у-у, — протянул Варфоламеев, набычив умную свою большую голову, исподлобья изучая Романа Кирилловича, — это все интересно. И как нам империю в мире удержать? Если ее никто не хочет? Американцам можно империю, а нам нельзя.

— Расслоилось общество, Андрей Андреевич. Трагически расслоилось на демократов и государственников.

— Неужели прямо расслоилось?

— Оппозиция! Демонстрации! Люди отстаивают право на честное мнение!

— Ну-у-у, — протрубил Варфоламеев. Он тянул свое «ну-у-у», вынуждая собеседника вслушиваться и ждать важного слова. — Пусть оппозиция будет. Так считаю. Меня лично оппозиция и не беспокоит вовсе. Согласитесь, удобно иметь оппозицию, которая ничего сделать не может, а главное, не собирается.

— И вы поддерживаете оппозицию? — спросил Роман Кириллович, изумившись.

— Ну, где я — и где оппозиция. Меня другое беспокоит: наша земля многим нравится, а защищать некому.

— Я защищаю не территории, а моральные принципы. Для меня идеалы европейского Просвещения остаются первостепенными, — сказал Роман Кириллович, волнуясь. — Вопрос в том, как обеспечить становление свободной — но в правовом понимании этого слова — личности в России. Вопрос в том, какая оппозиция. Свобода есть оппозиция вольнице, гуляй-полю. Я опасаюсь, что раскол между государством и оппозицией ведет Россию в хаос.

Роман Кириллович понимал, что разговор это важный, способный изменить жизнь.

Тем временем Варфоламеев налил себе полный стакан дорогого вина (бутылку выбирал придирчиво, Роман Кириллович даже в меню не стал заглядывать, понимал, что такая бутылка стоит немало), отхлебнул. Одобрил, сделал еще глоток.

— А что, мыслители имеются? — осведомился крупный человек. — Есть теории?

— Если вы имеете в виду общечеловеческую концепцию… Полагаю, надо российскую имперскую идею возродить и объяснить всем, что только так и можно войти в Европу. Вот, кстати, журнал с моей статьей.

— Редко журналы листаю, — сказал Варфоламеев, не притронувшись к печатной продукции. — Если вечер свободный, в оперу иду.

— В оперу? — Роман Кириллович опешил. — В какую? Здесь, в Москве?

— Ну-у-у. Сейчас к нам лучшие коллективы приезжают. Но люблю и Ла Скалу. В Берлине тоже программа хорошая.

Генерал госбезопасности? Или глава корпорации? Роман Кириллович был впечатлен несокрушимым спокойствием Варфоламеева.

— Теперь журналы не нужны, — сказал Варфоламеев. — Читать некому. Мысли, конечно, нужны. Если есть.

И тут Роман Кириллович решился поделиться с важным человеком тем, что его действительно мучало.

— В том-то и дело, что нет мыслей никаких! Ерундой занимаюсь! Знаете, как Александр Блок говорил: «Почему нам платят за то, чтобы мы не делали то, что умеем делать?» Вот в чем ужас, Андрей Андреевич!

— Ну-у-у. Это всегда так в России. Надежней. А что с вами стряслось?

И Роман Кириллович поведал, что его пригласили заведовать каким-то дурацким музеем авангарда. По всем регионам вновь отстроенной империи возникали музеи авангарда, некогда запрещенного советской властью, а сегодня ценимого как никакое иное достижение российской культуры. Надо объяснить миру, почему этот столь высоко ценимый беспредметный авангард родился в российской культуре. Есть ли в беспредметной абстракции предметность культурного ядра? Что есть авангард — социалистическое это искусство? А почему его тогда капиталисты скупают? Ницшеанская ли в нем воля к власти? Или продолжение философии народников?

Роман Кириллович оглянулся на своих коллег, приглашая участвовать в дискуссии, но энтузиазма не обнаружил, сидели сгорбившись над тарелками.

— Любопытно, как отнесся бы, скажем, Чернышевский, просветитель и пророк, опирающийся на гегелевскую эстетику, к вопиюще антигегелевской стилистике авангарда? — громко спросил старый ученый. — Коль скоро это новое искусство служит сплочению масс, возможно, одобрил бы? Славянофильство ли это? Или, коль скоро Запад оценил авангард, эта беспредметность — новый извод западничества?

Варфоламеев слушал, посмеиваясь.

— Ну-у-у. Приспособили вас к афере. Сочувствую. Вина себе подливайте. Вы, профессор, что, бургундское не уважаете? Тосканского заказать?

— Не пью я. Вот, на старости лет стал участником молодежных забав!

— Мода такая — деньги через мазню отмывать.

Варфоламеев ел, пил и разговаривал.

Неприятная правда заключалась в том, что мысли Романа Кирилловича были никому неинтересны. А здесь, в ресторане «Порфир», слушатель попался. И какой!

И Роман Кириллович ринулся в пучину анализа.

Западники конца ХХ века приватизировали заводы, построенные славянофилами середины ХХ века, на том основании, что славянофилы отобрали собственность у западников в начале ХХ века. Коммунистов, разумеется, можно обозвать наследниками славянофилов, раз они обрекли Россию на особый путь развития, отличный от буржуазного Запада. Но, с другой стороны, Карл Маркс славянофилом отнюдь не был, даже славянство он не жаловал, а российское самодержавие упирало на православие и народность. Коммунизм — учение интернационалистическое, привязать к славянофильству не удастся.

— Все запутано, Андрей Андреевич!

И старый ученый пустился в рассуждения, а грузный чиновник пережевывал пищу и запивал вином.

Славянофилы XIX века были государственниками и противниками коммунизма. Выходит, коммунисты — это западники? Тогда получается, что реформы, направленные против социалистической казармы, — это славянофильские реформы? Современные российские демократы, они, получается, — славянофилы? Путаница с определениями «патриот», «либерал», «демократ» и «государственник» в отношении сегодняшнего политического деятеля — ровно такая же, как в эпоху гражданской войны с определением: за красных или за белых выступает атаман Козолуп. Но атаман выступает и не за «красных», и не за «белых», и даже не за каких-то придуманных «зеленых»; он выступает за приватизированную им собственность.

— В итоге-то, в итоге всего — вернулись мы опять к славянофильству, Андрей Андреевич! — и старый ученый, рискуя надоесть, довел свой тезис до исторических глубин.

Славянофилы и западники XIX века оживили спор Ферраро-Флорентийского собора XV века — вне этого соображения порядочный ученый рассуждать права не имеет. Именно во Флоренции Медичи, где мечтали о новом Крестовом походе, о единстве христиан и спасении Византии, — там возмечтали об унии восточного христианства и западного, то есть о христианском братстве. А то, что несчастного митрополита Исидора, подписавшего унию от лица Православия, затем наказали и что унию разорвали — вот это и есть кульминация конфликта. И, когда в высокой воде Сиваша кавалеристы 2-й Конной рубили солдат подразделения белогвардейца Барбовича и по их искромсанным телам входили в Крым, то это с Исидором, с ним, самонадеянным, сводили счет.

Варфоламеев слушал, прикрыв глаза.

— Так-так. Исидор, значит.

— Красные и белые, патриоты и либералы, государственники и демократы — это новые термины для обозначения сторон в древнем споре «славянофилов» и «западников». Я не слишком вас утомил? Русская империя Европе необходима; я — имперский российский мыслитель.

— Живу в России, — ответил Варфоламеев. — Представить не могу, где еще жить. Европой не интересуюсь.

— Война с Европой будет? — неожиданно спросил Роман Кириллович. Очень беспокоил его этот вопрос.

— Ну-у-у. Как сказать. Не хотелось бы. Конечно.

— А вы, — Роман Кириллович хотел сказать «повлияйте, чтобы не было войны», но подумал, что это звучит странно, — а вы знаете, как сделать, чтобы войны не было?

— Ну-у-у. Сложный вопрос. Надо, чтобы никто ничего не хотел. Но так не бывает.

— Война — это страшно, — сказал Роман Кириллович. И, совершенно в духе той среды, к которой принадлежал, он добавил: — Но революция еще страшнее войны.

— Кому революция нужна? Никто не заказывал, только игрушечные. Вопрос в другом, Роман Кириллович. Если вы — государственник. Как вы сами сказали. — Варфоламеев смаковал вино. — Готовы государство защищать?

Роман Кириллович был к вопросу не готов.

— Мне скоро семьдесят.

— Причина уважительная. У кого возраст. Кто-то на Антигуа отдыхает. А мы закусываем. Но Родину защищать надо. — При этих словах Андрей Андреевич Варфоламеев отправил в рот огромный кусок паштета, обильно запил вином.

— Как защищать? И от кого?

— С оружием в руках. Как деды наши.

— Скажите, — не удержался от прямого вопроса ученый, — что может заинтересовать такого человека, как вы, в простом ученом? Интеллигенция, как считает мой младший братец, — упомянув брата, Роман Кириллович нахмурился, — в России перевелась. Но я по старинке в библиотеках сижу. Вам почему это интересно?

— Я-то сам из народа. Но, насколько могу судить. Нет никаких западников и славянофилов. И либералов с демократами не существует. Все проще. Существуют просто русские люди. Ну, они живут. Как умеют. Хлеб жуют. Но есть активные особи. Делятся на два типа уголовников. — Варфоламеев выпил, потом закусил. — Одни воруют и уезжают. Другие воруют и остаются.

— Простите, — сказал Роман Кириллович, — я вас не понял.

— Кто больше виноват? Те, кто украл миллионы, или те, кто грабит сберкассу? Те, кто разорил миллионы семей, или тот, кто убил старуху-процентщицу? Не знаете? Достоевский что считает?

— Не знаю, — сказал потрясенный Роман Кириллович.

— Ситуация закономерная, — Варфоламеев, оглядев свою пустую тарелку, удивленно поднял брови и сказал: — Как-то мало мы заказали.

Роман Кириллович слушал циничную речь толстого крупного Варфоламеева и не верил тому, что так говорить можно.

— Есть один такой полковник, он сам в молодости сидел — правда, недолго. Оврагов фамилия. Глаз ему на зоне вышибли. Набирает армию из уголовников. Из кого еще набирать армию? Кто воевать будет за страну воров? Те, кого обокрали. Мне кажется логичным, что страну воров будут защищать уголовники. — Варфоламеев потянулся за дальним блюдом. — Вам икры положить? Неплохая икра. Ну, как хотите. Из уголовников создадим ударную армию. И надо работать с преторианцами.

— А чего вы от меня-то хотите?

— Мне комиссар нужен. В армии. Слышали про восьмой отдельный батальон маршала Рокоссовского?

— Нет, не слышал, — Роман Кириллович насторожился.

— Говорят, набирать преступников в батальоны решил маршал Рокоссовский. После приказа номер двести семьдесят семь. Ну-у, маршал сам в лагере сидел. Знал контингент.

Мерный голос Варфоламеева пугал ученого.

— Как это понять?

— Пропагандистом работать надо, Роман Кириллович.

Сказано было спокойно, по-доброму. И запито добрым глотком.

— В опричники приглашаете?

— Ну-у-у. Все мы, конечно, опричники. Цепные псы режима. И Ермак, и Годунов, и Френсис Дрейк. И даже наш президент из опричников. Ихний президент, кстати, тоже. Других-то нет.

— В опричники, — гордо сказал Роман Кириллович, — не нанимался.

— Ну-у-у. Мое дело предложить.

Расстались почти дружески. Варфоламеев допил последний бокал, тяжело встал из-за стола, оплатил обед большой компании, угощавшейся винами, заказанными на его избалованный вкус, и вышел, кивнув Рихтеру персонально.

Напоследок сказал:

— Англичан уважаю. Редкого качества люди.

Зачем Варфоламеев это сказал, непонятно. Он вообще говорил странно.

Разговор вывел из равновесия старого профессора. Роман Кириллович тяготился немотой и пустотой, в России — да что там, разве в одной России, во всем подлунном мире! — нынче уже одинокие занятия в библиотеках не решают ничего. И что высидит книгочей в университете, кроме гранта на книжку, которую прочтут три человека? И эти трое прочтут книгу по диагонали. Требуется найти трибуну — ради дела, вдохновляя которое возможно влиять на историю отечества.

Но что, если этот разговор был угрозой?

Роман Кириллович, услышав о возможном аресте и привлечении к суду за неведомую ему растрату, встревожился, но, обдумав сообщение, отмел суд как полнейшую нелепость. Кто и каким образом может ученому вменить в вину финансовые махинации? Чепуха, и только.

И в особенности странно было бы чиновникам заниматься подобной ерундой, когда вот-вот начнется большая война. Про войну стали говорить на улицах и в магазинах, и, хотя Роман Кириллович не поощрял паникерства, заразили волнением и его, вдумчивого человека. Он стал изучать карту Украины и не находил в ней ничего особенного. Ну да, вошли российские военные в Донецк; конечно, малоприятная история. Ну, бывает такое. Каталония, Северная Ирландия, ничего особенного. Надо ли воевать, это их дело, но зачем арестовывать тех, кто не согласен воевать? Слово «геополитика» Роман Кириллович не уважал, телевизор не смотрел, волнение в себе подавлял. Одно было очевидно: если страна живет такими страстями, если народ сошел с ума, у следователей попросту времени и охоты нет прислушиваться к наветам на кабинетного ученого.

Разговор с Варфоламеевым был страшен — вспоминая, обдумывая всякое сказанное им и собеседником слово, Роман Кириллович пришел к выводу, что его вербовали и проверяли. Он от предложения отказался. Но ведь повода для ареста нет. Все, что он говорил, было крайне патриотично, им (кремлевским сатрапам) не на что обижаться. Он — за империю, он обдуманно поддерживает русскую имперскую мысль, просто он не хочет работать пропагандистом.

Так утешал себя Роман Кириллович.

Однако прошло несколько дней, и в квартиру Романа Рихтера — как это и положено, рано утром, около шести часов утра, когда многие еще спят — пришли люди в форме. Вошло сразу много человек, прихожая не вместила всех, рассыпались по комнатам. Здесь была и полиция, и следственные органы, и несколько человек в штатском, предъявившие удостоверения федеральной службы безопасности. Были, как положено, и понятые — обе соседки, непричесанные, в халатах.

Старуха Алевтина Прыщова и Рафаэла Сигизмундовна Стацинская стояли в окружении страшных людей в форме и разбуженными, разбегающимися в стороны глазами взирали на соседа. Понятые вели себя по-разному, что, в сущности, соответствовало их характерам.

Рафаэла Сигизмундовна опасалась, что дознания следственных органов в отношении Романа Кирилловича выведут и к ее рижской недвижимости. Произойдет это само собой, неотвратимо. В детективных сериалах, которые она исправно смотрела по телевизору, именно так и происходило: начиналось с расследования кражи, а потом в соседней квартире находили труп. Поинтересуются: а кто же сосед у Романа Кирилловича? Некая Прыщова, нищая старуха? Ну, с Прыщовой спрос невелик. А вот имеется еще гражданка Стацинская, интеллигентная дама, это объект посерьезней. Зафиксирована была в демонстрации на Болотной площади, вот уже галочка в протокол. И зачем только ходила туда? А потом следователь заглянет к ней в квартиру. А разрешите, скажет дознаватель, полюбопытствовать, чьи это фотографии у вас на стенах развешаны? Ах, это ваш покойный супруг. А родом он из Риги, кажется? Столица Латвии, если не ошибаюсь? А Латвия ведь теперь вошла в НАТО, вы не в курсе, Рафаэла Сигизмундовна? У вас какие интересы в Латвии имеются, гражданка?

Недвижимостью, случайно, не спекулируете? И все. Конец.

Рафаэла Сигизмундовна приблизилась к должностному лицу, к тому, кто показался ей отзывчивее и добрее прочих, и промолвила:

— В чем причина ареста? Валюта?

В те дни стали выходить нежданные законы касательно операций в валюте. Странность законов заключалась в том, что еще вчера спекуляции считались достижением, а тут вдруг перестали таковым быть. Поскольку сути законов Стацинская не понимала, ее вопрос о валюте прозвучал недостоверно, цитатой из нэповских времен.

Должностное лицо на вопрос не ответило, чем ввергло Стацинскую в еще больший ужас. И зачем только она про валюту заговорила? У самой в серванте шкатулка с долларами.

Неужели Роман Кириллович иноагент?

В те дни в России уже ввели этот термин, воскрешающий подзабытое слово «враг народа». Слово «иноагент» великолепно сочеталось с термином «геополитика», но чуть хуже подходило к заклинанию «свобода». Впрочем, что именно значит термин «иноагент», толком никто не мог сказать: то ли человек отстаивает интересы враждебного государства, то ли человеку перечисляют средства из-за границы, то ли он просто шпион.

— Значит, Роман Кириллович — иноагент? Дожили! — Рафаэла Сигизмундовна успела проснуться, собралась с мыслями, и возмущение получилось натуральным. — Правда выясняется! Вот так живешь и не знаешь. А у тебя за стенкой иноагент!

— Успокойтесь, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Роман Кириллович. — Я не иноагент. И не шпион.

— Так у вас же брат за границей! Зачем же вы правды следствию не говорите? Брат родной у него в Англии проживает! Брат его информацией и снабжает.

Роман Кириллович не счел нужным отвечать.

— Страна в опасности, все должны быть бдительными. А тут брат в Англии.

Роман Кириллович молчал.

Ответила старуха Прыщова:

— Сама ты иноагент. Ишь, прыткая. Завела себе хоромы в Ливии, думаешь, никто не знает?

— Какие хоромы? — Стацинская помертвела.

— В Ливии твоей. Богачка. В Ливии виллы отгрохала, а на честного человека напраслину возводит. У ней ливийских тугриков полный сервант.

По сказочному везению Стацинской неграмотная Прыщова, подслушав соседские разговоры, приняла Латвию за Ливию, и прозвучало обвинение столь дико, что никто из людей в форме не отреагировал.

— В Ливии, значит, будешь отсиживаться? Ни и катись к себе в Ливию, никто здесь плакать не станет.

Прыщова продолжала, не стараясь даже понизить голос:

— Ты, Роман Кириллович, смотри за ними в оба. Наркотики сейчас тебе подложат. Или доллары.

— Гражданка, вы что себе позволяете? — вот на эту реплику должностные лица отреагировали немедленно.

— А что такого я сказала? — Прыщова глядела на следователя совершенно без испуга, но как человек, привыкший к публичному скандалу. — Арестовать хочешь? Валяй, крути руки. Я у себя в стране живу. В Ливии особняки не строила. А ты откедова приехал, не знаю. Монгол что ли? Ко мне тут ходит один такой, жилплощадь оттягать хочет. Знаю я вас. — И старуха добавила, адресуясь уже к Роману Кирилловичу: — А ты с ними в разговоры не вступай. Еще чего спросонья ляпнешь. Молчи, и все.

— Разберутся без вас, — сказал полицейский.