Вскоре после получения грузовой электрической тележки я официально вступил в одну из групп. Наша рабочая зона находилась в восточной части района Ижуй, который раскинулся к югу от станции метро Туцяо. Я отвечал за два жилых комплекса – «Гаолоуцзинь» и «Синьчэн лэцзюй», да еще стоявшую рядом стройплощадку Universal Studios. Этот наглухо закрытый будущий парк развлечений был огромных размеров – я нашел в интернете, что площадь составляет четыре квадратных километра, и вся окружена забором. Из более чем двадцати входов я отвечал за третьи большие ворота на южной стороне улицы Цюньфан наньцзе, напротив жилого комплекса «Синьчэн лэцзюй».

Посылок через них проходило немного, в среднем не больше десяти за день, но доставлять их было непросто. Поскольку я не мог войти на площадку, приходилось ждать снаружи. Постаматов для посылок не было, охрана на хранение их не принимала. Площадка была разделена на множество участков, за каждый из которых отвечал свой подрядчик (строительная организация), они с охраной принадлежали к разным организациям. У многих получателей машин не было, и, чтобы дойти пешком до ворот и забрать посылки, у них уходило минут двадцать. К тому же частенько они никуда не торопились – по крайней мере, такое складывалось впечатление. Некоторые и правда были заняты, не могли вот так взять и бросить работу. Например, один крановщик, работавший на башенном кране: часто заказывал что-то онлайн, и, когда я звонил, он извиняющимся голосом говорил, что работает на высоте, сейчас никак не выйти, и просил принести посылку завтра. А завтра опять работал на высоте и переносил доставку на послезавтра. Так я мог ходить по несколько дней, пока наконец не удавалось ее доставить. Но и это не охладило его страсти к шопингу.

Когда наступило лето, я оставлял тележку у ворот, и спустя короткое время металлический кузов нагревался так, что обжигал руки. Через десять-пятнадцать звонков получателям с меня градом лился пот. Обычно я приезжал к воротам дважды в день, часто приходилось ждать по полчаса и больше. Если кто-то медлил и не выходил, я звонил раз за разом, чтобы поторопить. Получатели любили говорить: «Иду-иду», а на деле тянули время. Бывало и такое, что я уже час как уехал, а они звонили со словами: «Я вышел, что-то не вижу вас!»

Каждый день я первым делом останавливался у «Гаолоуцзиня». На дорогу до комплекса уходило около двадцати минут. Это был жилой комплекс, куда расселили жителей снесенных домов, и половину населения составляли деревенские жители, чьи дома раньше стояли на этом месте. Справа от главного входа в комплекс установили огромный экран пять на три метра, и каждое утро, когда я заезжал внутрь на тележке, на экране как раз прокручивали утренние новости – наверняка это пошло от прежней традиции показывать в деревне фильмы под открытым небом. Когда кто-то из жителей умирал, его родные на время устанавливали за пределами комплекса поминальный шатер, куда могли прийти родственники с друзьями и почтить память покойного. Вопреки моим ожиданиям, шатер был цветным, а не черно-белым; в его основании сборный металлический каркас, покрытый водонепроницаемой тканью, в длину он составлял тридцать или сорок метров, в высоту – около трех метров, ширина – где-то четыре метра. Со стороны входа имелась арка с колоннами – разумеется, тоже разборная. Когда я впервые увидел его, то подумал, что это какая-то фирма бытовой техники рекламирует свои товары.

Всего в «Гаолоуцзине» шестнадцать корпусов. В домах с первого по седьмой жили расселенные жители деревень, а с восьмого по шестнадцатый – съемщики, приехавшие из других мест. С доставкой в корпуса переселенцев проблем не возникало: они были местными, днем в квартирах оставались пожилые люди, и даже если те вдруг выходили за продуктами, посылку можно было оставить у двери или в щитовой. Поскольку старожилы хорошо друг друга знали, все земляки заботились друг о друге, даже расклейщики рекламных листовок не решались заходить к ним, боялись, что кто-то из стариков поймает их на этаже. В тех же домах, где жили съемщики, напротив попадались разные сомнительные личности. Большая часть жителей – так называемые молодые «пекинские бродяги». Они приехали в столицу на заработки из провинций, но пропиской и постоянной работой так и не обзавелись. Кто-то снимал жилье совместно, днем все уходили на работу, и в квартирах никого не было. Квартиранты не знали друг друга в лицо, в домах вечно бродили посторонние, посылки легко терялись. Когда я только начал работать в «Гаолоуцзине», коллега по группе поручил мне доставку в корпуса с восьмого по шестнадцатый, себе же оставил дома с первого по седьмой. И вот так получилось, что ежедневно я доставлял посылки половине «Гаолоуцзиня», всему «Синьчэн лэцзюю», да еще заглядывал на стройплощадку парка развлечений. Приходилось постоянно кататься от одного места к другому – к вечеру я совершенно выбивался из сил, а еще на меня накатывала страшная ярость вперемешку с раздражением.

Работа постепенно погружала меня в негатив. Я обнаружил, что в каких-то комплексах доставка проходила как по маслу, а в других – с большими проблемами. Если кто-то брал себе легкую доставку, другим доставалась сложная, и отношения между коллегами походили на игру с нулевой суммой – или тебе хорошо, или мне, но сразу всем хорошо быть не может. Каждому новичку доставался самый никудышный комплекс, из-за чего кто-то уходил. Зато тот, кто оставался, впоследствии мог перейти на район получше, и в итоге получалось так: люди, получившие доставку в районы получше, оставались надолго, а на сложные участки ставили новичков. И если сперва новички обычно не спорили по поводу распределения, мало-помалу они начинали замечать несправедливость. Обычно на смену настроения уходил один-два месяца, хотя кто-то прозревал быстрее. Если обстановка так и не менялась, новички покидали компанию. И выходило, что в одной группе половину людей нельзя было сдвинуть с места, а вторая половина менялась без остановки.

Я не хотел ссориться с напарником, вступать в некрасивые препирания, добиваясь послаблений. Однако мне не нравилось работать с людьми, которые пользовались мной в своих интересах. Если я каждый день заканчиваю смену позже других, а зарабатываю меньше, на меня неминуемо свалится раздражение вперемешку с недовольством, а потом я начну выполнять работу спустя рукава. Как рыбы на глубине океана слепы, а живность в пустыне приспособилась терпеть жажду, то, какой я человек, в значительной мере определяет окружающая меня обстановка, а не моя так называемая природа. На самом деле уже тогда я начал замечать, что обстановка на работе исподволь меня меняет, превращает в кого-то вспыльчивого, раздражительного, безответственного. Одним словом, я больше не соответствовал тем требованиям, которые сам же к себе предъявлял, и даже больше: не хотел им соответствовать. Подобные изменения время от времени доставляли удовольствие, и я уже не испытывал недовольства или раздражения. Как-то раз я накричал на незнакомую женщину – а ругаюсь я редко, вот почему этот эпизод так глубоко врезался мне в память.

Обычно, когда мы доставляли посылки по жилому комплексу, то, вылезая из тележек, не вытаскивали ключи из замка зажигания, поскольку сотню раз на дню вставлять и вынимать ключи – только тратить время впустую, никакого смысла не было, да и в жилых комплексах никто не покушался на повозки для доставки. Один раз я поднимался с коробкой с посылками по лестнице, только дошел до второго этажа, как случайно взглянул в окно лестничного пролета и увидел, что какая-то женщина лет шестидесяти сажает трехлетнего малыша на водительское сиденье моей тележки, чтобы тот позабавился. Ребенок двумя ручками держался за руль, подражая водителям. Но я-то знал, что стоило ему легонько повернуть руль, как тележка и правда поедет вперед – как я испугался! Бросил коробку с посылками на лестнице и ринулся вниз. Незадолго до этого мой коллега по группе, поднимаясь наверх, забыл затянуть ручник, и его грузовую тележку сдуло ветром, та задела припаркованный рядом легковой автомобиль, и в итоге ему пришлось возмещать убытки на тысячу шестьсот юаней. Я не смел даже вообразить, какой вред и ущерб может нанести этот малыш, если повозка тронется с места, – он вполне мог врезаться в стоящую впереди машину, и убытки мне не возместить; или сбить какого-нибудь пешехода; или, еще хуже, мог сам упасть с сиденья и угодить под колеса повозки, и тогда… При одной мысли об этом у меня перед глазами стало черным-черно. Ужасно злой, я накричал на женщину, а она только пристыженно глядела на меня. Помню, как сказал ей:

– Ребенок не понимает, что творит, но неужели и взрослые не соображают? – на самом деле эту реплику я услышал в фильме с Гэ Ю в главной роли.

Раз уж я заговорил о возмещении убытков, для курьеров это обычное дело. В большинстве случаев платить приходилось за потерянные посылки, хотя бывали и другие случаи. Как-то раз один братец из «Юньда»[41] слишком быстро ехал по «Гаолоуцзиню» на грузовой тележке и, пытаясь уступить дорогу беременной, перевернулся, так что ветровой щиток спереди у него оторвался и раскололся. Хотя на женщину он не наехал, та страшно испугалась. На ремонт повозки и компенсацию за моральный ущерб потратил почти две тысячи юаней и немедленно решил уволиться. До сих пор помню выражение его лица, в котором читался неизбывный страх, как он говорил с широко распахнутыми глазами:

– Я уже не работаю.

Наверняка испугался не меньше той беременной. Однако самую крупную и странную компенсацию, о которой я слышал, выплатили из-за случившегося в жилом комплексе «Фанхэн дунцзин» на улице Линьхэли. Какой-то курьер пытался запихнуть посылку в пожарный гидрант и повредил то ли трубу, то ли разъем, из-за чего вода хлынула в шахту лифта и затопила механизм. В итоге пришлось выплатить тридцать тысяч юаней.

За полгода работы в компании S мне относительно везло: я ни разу не терял посылки и ни разу не выплачивал компенсации. Лишь однажды, когда доставлял в «Гаолоуцзинь» посылку с фруктами, которые надо было хранить при комнатной температуре, позвонив в квартиру, я услышал женский голос за дверью, она сказала оставить посылку снаружи. Такое часто бывало, кто-то держал в квартире домашних животных, и перед тем, как открывать дверь, их требовалось запереть. Некоторые женщины, снимавшие квартиры в одиночку, из соображений безопасности не решались открывать чужим мужчинам. Они ждали, пока я уйду, и только тогда забирали посылки. Я их, разумеется, понимал, хотя мне с трудом верилось, что найдется человек, готовый совершить преступление в «Гаолоуцзине» средь бела дня. Я оставил посылку и ушел, а вскоре позвонила эта женщина и сообщила, что отказывается от нее. Я объяснил, что, когда она попросила меня оставить посылку у двери, это автоматически означает, что она ее приняла, и я уже поставил соответствующую отметку в системе. Это действие отменить нельзя – от принятой посылки невозможно отказаться. А она в ответ: «Как можно быть таким бесчеловечным, всего две минуты прошло, почему нельзя поменять отметку?» Я сказал:

– Что говорить о двух минутах? Даже если секунда прошла, ничего уже нельзя поменять. Если собираетесь отказаться от посылки, ее нужно проверять на месте. А вы просите меня оставить ее у дверей, откуда я знаю, вдруг вы открывали и что-то подменили?

И это я еще не добавил: вообще-то прошло не две минуты, а все двадцать.

Услышав мои слова, она начала отнекиваться, говорить, что сама ничего еще не проверяла, как я вообще мог расписаться в получении за нее и все такое. Я тогда ужасно рассердился, женщина показалась мне совершенно невоспитанной и бесцеремонной и сама себе противоречила. Вот почему я вдруг испытал к ней крайнее презрение, решил, что спорить с человеком подобного уровня – ниже моего достоинства. Поэтому сам заплатил несколько десятков юаней – точную сумму уже забыл, но та коробка с фруктами весила около трех килограмм – и помог оформить возврат. Когда вернулся за фруктами, коробка все так же стояла у дверей, хотя было заметно, что ее открывали и заклеили вновь. Я ни разу не видел ее в глаза, однако она обдурила меня на несколько десятков юаней. И это еще она считала, что все, кто находится за дверью ее квартиры, – негодяи и нужно защищать себя всеми правдами и неправдами. Даже не знаю, что и сказать о таких людях.

Был еще случай, когда я заставил старика лет семидесяти почти три часа прождать меня на обочине дороги. Но больше всего меня ужаснуло, что я не испытал ни капельки раскаяния.

Многие по разным причинам не любят оставлять в курьерской накладной полный адрес, что добавляло ненужных хлопот. Как-то раз я доставлял посылку в «Гаолоуцзинь», но в адресе не был указан номер корпуса и квартиры. По дороге я позвонил по указанному номеру, минут за пять до того, как окажусь на месте, и получатель сказал, что вообще не живет в «Гаолоуцзине», а каждый день ходит сюда на рынок за продуктами. Он добавил, что выходит из дома, будет через полчаса и просил меня дождаться на обочине. У меня же вся повозка была забита посылками, которые требовали доставки, какие там полчаса – я и пяти минут не мог ждать. Я сказал ему перезвонить, как только он доберется до «Гаолоуцзиня». Ну а потом въехал на территорию комплекса и думать забыл об этом.

Получатель так и не перезвонил. Я успел доставить все утренние посылки и вышел за новой партией. Тут-то меня и окликнул какой-то старик, стоявший у обочины дороги, рядом с продовольственным рынком «Гаолоуцзиня». Мне в глаза бросилась седая голова, очки – по меньшей мере ему было лет семьдесят. Он спросил:

– Молодой человек, ты не из компании S?

Я поспешил ответить «да». Уже в тот момент я догадался, кто он. Поэтому немедленно отыскал посылку в тележке и вручил ему. Взяв ее, он несколько рассерженно проговорил:

– Я ждал тебя здесь все утро! Почему ты не подождал меня тогда?

Я изумился: неужели он прождал меня почти три часа?

– Почему вы не позвонили?

– Да я не мог дозвониться.

И правда, дозвониться на мой телефон было непросто, поскольку во всех лифтах «Гаолоуцзиня» и в большинстве подъездов моя симка China Unicom не ловила. Я звонил ему с утра, пока ехал по оживленной дороге, и из-за плотного трафика и беспокойства голос мой, вполне возможно, мог звучать не слишком-то любезно. Прибавить к этому вечную нелюбовь к людям, которые не указывают полный адрес. Как по мне, если уж они так ценят приватность, им вообще не стоит пользоваться курьерской доставкой. Но я не подозревал, что получатель окажется настолько пожилым. И принялся объяснять, что ежедневно мне надо доставить множество посылок, у меня нет ни минуты передышки, все время требуется бежать как угорелому, так что я правда не мог встать и ждать. Не знаю, понял ли мужчина мои слова, поскольку продолжал ругаться:

– Ты работаешь из рук вон плохо, клиент для тебя – что небесный император, неужели этого не понимаешь?

Я аж опешил, а затем инстинктивно начал защищаться.

– Небесный император только один, а мне каждый день приходится присматривать за множеством.

Услышав это, он рассмеялся. Оказалось, он вовсе не злился, лишь притворился сердитым, чтобы подшутить надо мной. Старик был довольно юморной. Он потряс посылкой и, понизив голос, сообщил:

– Жена не разрешала мне это покупать, вот я и не хотел, чтобы ты доставил посылку на дом.

В компании S часто приходилось работать с телемагазинами: некоторые клиенты заказывали одежду, примеряли перед тем, как принять посылку, а после примерки отказывались от покупки. В таких случаях мы не получали ни гроша комиссии, лишь попусту ждали за дверью битый час, а потом еще должны были все это сложить и упаковать обратно. Как-то раз мне доводилось доставлять электрический заварочный чайник. Клиент его распаковал, осмотрел и отказался – я полчаса потратил на то, чтобы вставить десять с лишним мелких деталей обратно в запутанную пенопластовую упаковку. Вот почему все мы ненавидели ТВ-шопинг.

Однажды я доставлял посылку из телемагазина в «Гаолоуцзинь». Получательницей оказалась пожилая тетушка, встретила она меня очень радушно. Купила робота для изучения английского языка – подарок внуку. Она хотела распаковать его и проверить, но не понимала, как им пользоваться, и тогда я, глядя в инструкцию, помог разобраться, пусть в мои обязанности это не входило. И сам робот, и инструкция с упаковкой показались мне выполненными очень грубо, возникло чувство, будто это подделка с Хуацянбэй[42], и красная цена ему – триста-четыреста юаней максимум. Однако сумма в накладной была указана больше двух тысяч. Пожилая тетушка оказалась не очень-то довольна роботом, но ее недовольство главным образом заключалось в том, что он был слишком маленьким, не похожим на то, что она видела по телевизору. Хотя я считал, что этот товар не стоит своих денег, я был простым доставщиком, поэтому сказал:

– Со всей этой техникой не всегда большой размер значит лучше, иногда миниатюрные модели стоят дороже.

Тетушка сомневалась. Она попросила меня подождать, а затем вытащила мобильный и набрала службу поддержки телемагазина. Ей не ответили, но только она положила трубку, как немедленно перезвонили. Я стоял рядом и заметил, что входящий вызов на экране телефона был автоматически помечен как «мошеннические продажи». Потом услышал голос оператора службы поддержки. Он уговаривал ее оплатить покупку, приговаривая, что, если при использовании возникнут проблемы, она сможет позвонить опять и проконсультироваться, и уж если точно останется недовольна, никаких проблем с возвратом не возникнет.

Повесив трубку, женщина не испытала облегчения, а потом увидела, что я стою весь в поту, и ей, должно быть, стало крайне неловко, так что обратилась ко мне:

– Тогда я сперва заплачу тебе, а если вдруг возникнут проблемы, опять позвоню в поддержку.

Внезапно стало так тяжело на душе, даже не могу объяснить отчего. Материальное положение у нее явно было получше моего, но тут вопрос не в деньгах, хотя обычно эти вопросы меня очень заботят. Собравшись с духом, я сказал:

– После того как вы заплатите, служба поддержки уже не станет разговаривать с вами так терпеливо.

Тетушка изумленно на меня посмотрела, должно быть, пытаясь разгадать намерения. Я продолжил объяснять:

– Как по мне, этот робот не стоит двух тысяч.

Она ответила:

– И я так думаю, но не хочу, чтобы ты напрасно промотался сюда.

– Ничего страшного, я просто доставляю посылки, если купите этого робота, я ничего с него не заработаю.

Если бы она его купила, я получил бы 0,2 % комиссии от стоимости, но мне не хотелось еще многие годы мучиться угрызениями совести из-за этого.

Для логистики и служб доставки пора до наступления осени считается мертвым сезоном. С точки зрения руководителя Z, в это время мы обязаны усердно обучаться, точно солдаты, чтобы в горячую пору выиграть все сражения. Он отставной военный, и под «обучением солдат» подразумевал то, что мы обязаны слушаться его наставлений. Ему нравилось наставлять подчиненных (хоть и не нравилось разговаривать с ними один на один), пусть даже дикция у него была не очень четкая, и я, стоя в задних рядах, обычно не мог разобрать, что он говорит.

Каждое утро после того как мы заканчивали с разгрузкой, все торопились загрузить посылки в повозки и отправиться на доставку, однако перед выездом нам приходилось выслушивать наставления руководителя Z. Когда он обращался с речью к подчиненным, его лицо становилось грозным, тон – суровым. Наставления же не отличались разнообразием. Изо дня в день он только и знал, что повторять одно и то же, к примеру:

– Все, что я говорю, вы обязаны выполнять!

– Раз хотите работать, работайте хорошо, а не хотите – катитесь отсюда!

– Компания S без любого из вас сможет обойтись, а вот вам без компании S и шагу не ступить!

– Это не вы такие-сякие, все из себя потрясающие, это платформа компании S предоставляет вам возможности!

– Вы хоть раз искали клиентов сами? Нет, это платформа распределяет для вас заказы!

– Не думайте, будто без вас не обойтись, кто угодно с этой работой справится!

И все в таком духе. Короче говоря, он хотел, чтобы мы уяснили: то, что компания так успешна, – полностью ее заслуга, мы лишь комплектующие, в любой момент нас можно заменить. Очевидно, эти заученные речи он принес из тех времен, когда служил в армии, только теперь объект своего беззаветного служения поменял на компанию S.

Но утренние планерки не удовлетворяли его непомерные амбиции, поэтому два-три раза в неделю мы проводили еще и вечерние собрания. Они начинались уже после работы, когда все посылки на возврат собрали, загрузили в машины и увезли, а еще закончили с уборкой на пункте – и вот тогда-то, в районе десяти вечера, мы и собирались. Вечерние собрания длились намного дольше утренних и заканчивались после одиннадцати.

Первые два месяца я посещал каждое. Пусть они и казались мне лишенными какого-либо смысла – не говоря уж о том, что тратил свое законное время для отдыха, нам еще и не платили за то, что мы слушали бесконечные наставления. Почасовые работники получали комиссию за каждую доставленную посылку, никаких льгот и материальной помощи нам не полагалось, и пункт не имел права принуждать нас к этим собраниям. Впрочем, руководитель Z, очевидно, так не думал, всякий раз он настойчиво напоминал о собраниях в нашей группе в WeChat, и потому я не смел не явиться. Я обнаружил, что главной темой всех вечерних собраний было поддержание дисциплины, а тех, кто совершил ошибку, ждало публичное унижение.

Помню одно собрание, я как раз пораньше освободился и забежал домой поужинать. Когда вернулся в пункт, собрание уже началось. Я увидел, как руководитель Z, стоя лицом к подчиненным, орал на них благим матом, а нескольких коллег вытащил из толпы и заставил отжиматься в наказание. Один из них не выдержал такого стиля управления и начал спорить с руководителем, едва не дав волю рукам. Я знал, что этот коллега недавно потерял посылку, и ему пришлось возмещать три тысячи юаней. Естественно, он был не в духе. Сам я опоздал, а увидев, что творится внутри, тем более испугался заходить. Хорошо еще, что никто меня не заметил. Однако стоило сдать назад на моей грузовой тележке, как она автоматически озвучивала фразу «Сдаю назад, будьте осторожны», и ее никак не отключить. Чтобы не выдать своего присутствия, я крадучись вывез тележку со двора нашего пункта. Даже по возвращении домой сердце по-прежнему трепетало от страха.

Того коллегу, который сцепился с руководителем Z, на следующий же день перевели – говорят, в пункт по соседству, и больше я его не видел. После того раза я перестал посещать вечерние собрания. К счастью, никто этого не обнаружил. Я размышлял так: меня могут уволить, но унижать не имеют права. Объективно говоря, подобными методами компания S отсеивала сотрудников, кому недоставало повиновения и у кого расхлябанности было в избытке. Все эти люди уходили сами, и компании S не приходилось выплачивать им ни гроша компенсации. Те, кто оставался, по большей части были довольно покладистыми, с дружелюбным характером – ну или, по крайней мере, способными прогнуться.