На сей раз я прожил в Дагуаньи[108]больше года, и так как не нужно было ходить на работу, каждый день протекал легко и приятно. Мне не казалось, что я трачу время понапрасну или бесцельно проживаю жизнь. Думаю, любой проведенный в осознанности день придает жизни смысл. Если бы в тот момент Александр Македонский спросил, что мне нужно, я бы тоже ответил: «Не заслоняй мне солнце».

В сентябре 2012 года мы с другом наконец обосновались в Сягуане. Каждый из нас снял по квартире: он продолжил рисовать, а я отправился на поиски работы. Моя квартира состояла из двух комнат, туалета и коридора, гостиной не было, аренда составляла тысячу юаней за квартал. Я не стал проводить интернет, поскольку хотел сидеть в нем поменьше, мое прежнее поведение меня самого разочаровало. К тому же я на время взял перерыв в творчестве и тогда думал, будто мне не о чем общаться с другими. И все же продолжил вести заметки. Текст «Рок как искусство», который я привел выше, был написан как раз тогда. А еще я начал пользоваться смартфоном, подержанным «Хуавэем», купленным перед отъездом в Юньнань. В то время ОС Android была довольно примитивной, и разрешение экрана составляло всего 320 × 240 пикселей. Но именно тогда я сменил основной писательский инструмент с компьютера на мобильный телефон. Только к 2020 году снова вернулся к компьютеру.

Работа, которую я нашел в Сягуане, стала для меня тринадцатой по счету. Я устроился в торговый центр на должность сотрудника по управлению собственностью, проще говоря, охранником. Центр был небольшим, мы отвечали за первые три этажа. На четвертом и выше находились супермаркет, мебельный центр и квартиры, к нам они не относились. Нас разделили на четыре группы по четыре человека в каждой, и работали мы в три смены, обеспечивая круглосуточное дежурство. Подобный график был схож с тем, по которому я когда-то работал на автозаправке. Разница в том, что здесь мне платили 1500 юаней, а тогда на заправке – 1800. Иными словами, прошло двенадцать лет, нагрузка осталась та же, а зарплата, напротив, не выросла, даже уменьшилась на 300 юаней. Это наглядно свидетельствовало, насколько отстал в развитии Сягуань. Но как раз это меня в нем и привлекало.

В супермаркете на четвертом этаже можно было пообедать за 4 юаня, миска пажоуэра[109] на улицах стоила 5 юаней, а за квартиру я платил всего 330 юаней в месяц. Поэтому полутора тысяч хватало с лихвой. Сягуань находится на самой южной стороне озера Эрхай, там, где в него впадала река Эрхэ. Район построен прямо у воды, с запада над ним нависала гора Цаншань, и здешние пейзажи очаровывали своей живописностью. Коллеги частенько говорили: «В нашем Сягуане живется счастливее всего». Вид у них при этом был донельзя гордый, будто и они руку приложили к счастливой жизни в Сягуане. В их диалекте фраза «хорошо жить» означает не «к счастью», а «удобный для жизни»[110]. Новая работа оказалась легкой. Я-то думал, подобным занимаются только люди почтенного возраста, да и самому больше хотелось пообщаться со старшим поколением. А в результате среди коллег оказалось немало людей моего возраста, одному парню вообще исполнилось двадцать с небольшим. Я осознавал, что на этой работе нет будущего, но о будущем как раз и не хотелось думать, достаточно было наслаждаться каждым прожитым днем. Я решил, что посредственность моих сочинений проистекает из заурядности жизни, поэтому я так жадно стремился обрести совершенно новый взгляд на жизнь, открыть ее заново.

У нас в распоряжении была крошечная дежурка, сооруженная из стекла и алюминиевых панелей. Она пряталась с задней стороны нашего многоэтажного торгового центра, рядом с навесом для велосипедов. Присматривать за велосипедами, скутерами и мотоциклами тоже входило в наши обязанности, поэтому один человек из смены всегда оставался в дежурке. Патрулирование торгового центра было ужасно скучным занятием, даже когда я шел самым медленным шагом, обход всех трех этажей занимал меньше получаса, а ведь не я один ходил. К тому же в торговом центре практически всегда было тихо и безлюдно, и когда я проходил по этажам, за мной неотступно следовали взгляды продавщиц. Некоторые из коллег любили перекинуться с ними парой фраз, но я никогда не заговаривал. Парковку у главного входа сдали в аренду, за ней следить не приходилось. Однако время от времени я прогуливался наружу, делал вид, будто оглядываюсь по сторонам, словно проверяю, в порядке ли автомобили – хотя на самом деле мне просто надоедало торчать внутри и хотелось выйти подышать свежим воздухом. В дневные смены мы по очереди сидели в дежурке. Там тоже было скучно, но хотя бы можно было почитать газеты. Мне больше нравилось работать по ночам, ведь тогда мы спали по очереди. Начальство смотрело на это сквозь пальцы, в Сягуане царило слишком уж великое спокойствие – казалось, даже преступные элементы здесь обладали определенными амбициями и один за другим уезжали осваивать более развитые регионы. Как-то ночью мы жарили в дежурке мясо – ясно было, что коллегам это не впервой. Так или иначе, как все делали, так и я. Хоть я и понимал, что это против правил, оставался совершенно спокоен. И все же меня несколько удивило, что для жарки они использовали электрический обогреватель. По конструкции он напоминал ультрафиолетовую лампу-ловушку для насекомых, но был гораздо больше, и вместо УФ-ламп у него внутри стояли инфракрасные нагревательные элементы. Для защиты во время использования на той стороне, где выводилось тепло, стояла чугунная решетка. Коллеги же положили обогреватель набок и жарили еду прямо на этой решетке. Хотя еда жарилась не так быстро, как на углях, это помогло скоротать долгую ночь. Обычно обогреватель стоял на полу, то и дело попадаясь всем под ноги, он давно покрылся толстым слоем пыли и въевшейся грязи. Однако никого это не волновало, так с чего должно волновать меня? Мы скинулись по 20 юаней, один из коллег сел на скутер и поехал к уличным лоткам, где купил уже замаринованные в соевом соусе продукты. Еще прихватил бутылку гречишной водки «Заснеженные горы». Уж не знаю, почему все решили, что раз мы на смене, то я пить не буду. Может, на их взгляд, я слишком скрупулезно придерживался правил. Но мне было все равно! Раз они пьют, и я выпью. Когда коллеги увидели, что я отпил из чарки, все как один подняли большие пальцы вверх.

В Сягуане жилось на редкость спокойно. Пусть зарплата и была невысокой, каждый день мы работали ровно восемь часов, никаких переработок. Я легко справлялся с обязанностями, волноваться было совершенно не о чем. Коллеги относились ко мне очень дружелюбно, хотя, быть может, это оттого, что я был единственным приезжим из другой провинции. Иногда общались со мной так вежливо, словно я вообще иностранец. В их кругу я не чувствовал никаких социальных преград между нами. Они ничего не знали о моем прошлом, я – об их, да и не пытались узнать. Это были добрые, простые люди, с таким же простым ходом мыслей; хотя когда тебе платят 1500 юаней, нет никакого смысла плести интриги. Никто не строил хитроумных замыслов; должно быть, все хитрецы давно уехали в места получше. Сягуаньский климат мне тоже пришелся по душе: зимы здесь были теплыми, а летняя пора – прохладной, часто шли дожди и задували сильные ветры. Казалось, небесный владыка особенно благоволит этому месту, одаривает каждой из стихий в двойном размере. Я проработал два месяца и почувствовал, что душа и тело обрели покой, стало намного лучше, чем раньше.

Однажды меня вызвала в кабинет управляющая отделом кадров. Она рассказала, что пекарня на четвертом этаже нашего торгового центра набирает ассистентов. Платят столько же – 1500, но всяко лучше, чем работать охранником. Она убеждала меня, мол, работая в охране, ничему толковому не выучишься. И хотя мне было тяжело расставаться с прежними коллегами, я без колебаний принял предложение – как минимум потому, что не хотел ее разочаровать. Хозяйкой пекарни была дочь владельца нашего торгового центра, поэтому на них работал один отдел кадров. Большинство коллег в принципе одобрили мой переход из охраны в пекарню, сказали, все равно тут зря трачу время. А еще дали наказ:

– Не забудь носить нам свежую выпечку!

Вообще-то они пошутили, но впоследствии я так и делал.

Производственный цех пекарни был разделен на хлебный и кондитерский, в каждом свое помещение для формовки изделия (мы называли его «формовочной») и своя печь. В хлебном имелось помещение для брожения теста, тестомесильная, а еще небольшой уголок для изготовления слоеной выпечки и круассанов. Кроме того, было общее пространство, где хранились ингредиенты для выпечки. Меня определили в хлебный цех. Тогда в пекарне работал только шеф-кондитер, говорили, из хлебного шеф ушел, и только через месяц с лишним хозяйка нашла нового. Всего там было два бригадира (один как раз только пришел) и шесть ассистентов. Очень быстро я сообразил, что я второй по старшинству, и оба бригадира моложе меня. Из восьми человек нас было трое из народности бай[111], двое дунган[112], двое ханьцев[113] и один дайец[114]. Будучи новичком, я выполнял всякую мелкую работу: например, отделял тесто, месил его, отмерял ингредиенты и начинку, добавлял ее в выпечку. Еще приложил руку к простым изделиям: тарталеткам с яичным кремом, слоеным тортам с фруктовой начинкой, печенью. Зато к изготовлению хлеба меня не допускали, потому что всякий раз хлеб у меня получался разного размера и формы. Из двух бригадиров один отвечал за раскатку теста и формовку изделий, в другой работал только со слоеным тестом, круассанами, багетами, тостами и прочей такой продукцией. Разумеется, когда работать приходилось в спешке, обязанности распределяли не столь строго, и меня тоже звали на формовку хлеба. Тогда никто не говорил, что хлеб у меня получается разным. В формовочной я проработал больше месяца, а потом пришел новый пекарь. Он был родом из Чунцина и уже успел побывать торговым агентом. Вообще-то изначально он пришел в пекарню, чтобы продать муки, но хозяйка попросила его стать пекарем в нашем хлебном цеху. Отсюда ясно, что отыскать профессионального пекаря в Сягуане не так-то просто. Новый пекарь внес некоторые изменения в распорядок нашей работы, и с того момента меня перевели в помещение с печью, поставив на выпечку хлеба.

До того как поднявшуюся выпечку помещают в печь, а также после, требуется совершить ряд действий: после того как тесто поднимется, нужно придать изделию правильную форму, смазать маслом, желтком, посыпать специями и все в таком духе. После выпекания добавляют крем, посыпают сахарной пудрой, украшают фруктами и цветными посыпками. В пекарном помещении, помимо трехъярусной промышленной печи, стояла и конвекционная, в которой выпекали тарталетки, слойки, печенье и прочее; а также электрофритюрница для пончиков. Был и расстоечный шкаф, где подходило тесто, – он оказался намного удобнее отдельного помещения для расстойки, поскольку можно было установить таймер. Обычно тесто хранилось в охлажденном виде, а в установленное время влажность и температура повышались. Каждый вечер перед тем, как разойтись по домам, мы загружали в шкаф готовые изделия из цеха формовки, и следующим утром можно было сразу же приступить к выпечке. Помещение с печью начинало и заканчивало работу на час раньше формовочной и открывалось на два часа раньше самой пекарни. Вот почему мы с напарником, работавшие у печи, приходили раньше всех – если правильно помню, чуть ли не в семь утра. Сягуань находится в седьмом часовом поясе по Гринвичу, но поскольку по всему Китаю используется единое пекинское время, плюс восемь, рассветает поздно. По крайней мере зимой каждое утро я приходил на работу затемно.

Наша выпечка при комнатной температуре хранилась всего день, и потому ежедневно приходилось избавляться от нераспроданного. Когда мы возвращались в пекарню по утрам, сперва съедали то, что осталось со вчерашнего вечера. Так мы экономили на завтраках. Иногда, приходя на работу, я видел выбегающих из кучи хлеба мышей. Все потому, что вечером перед закрытием мы убирали с витрины нераспроданную выпечку и складывали на рабочий стол, ничем не накрывая. Но не похоже, что кто-то обращал на это внимание: просто проверяли перед тем как съесть, не погрызена ли булочка. Вытравить мышей полностью было невозможно – любой, кто когда-либо работал в общепите в торговых центрах, это понимает. Со временем к грызунам привыкаешь. Наша пекарня находилась на одном этаже с супермаркетом, там же располагался и склад. Для мышей это настоящее раздолье, весь четвертый этаж был в их полном распоряжении: и укрытий, и еды в избытке. Чего мы только не перепробовали, чтобы от них избавиться! Самым эффективным средством оказались клеевые ловушки: каждую ночь туда кто-то да попадался. Но неважно, сколько мышей мы отлавливали, потоки новых не иссякали. Это невольно наводило на печальные мысли, что в борьбе видов решающее преимущество отводится не интеллекту или ловкости, а плодовитости. Наша хозяйка наверняка знала, что мы едим просроченную выпечку, но предпочитала закрывать на это глаза и никогда ни о чем не спрашивала. Ей было выгоднее не замечать, чем кормить нас завтраками или прибавить зарплату. А раз она ничего с нас не спрашивала, проблемы со здоровьем из-за испорченной еды ложились на нас, потому как мы, по сути, ее воровали.

Я считался ассистентом и, разумеется, кое-чему научился со временем. Однако пекарня – не курсы выпечки, никто не обязан был меня обучать. Так, главный по кондитерскому цеху рассказал, что, когда он в семнадцать лет устроился в кондитерскую, три года подряд только и делал, что выпекал коржи, ничему большему так и не научился. Он хотел донести до нас: ваше дело – выполнять то, что говорят, нет смысла зацикливаться на обучении ремеслу, разве можно освоить пекарское искусство за один вечер? Вообще-то главный пекарь в основном отвечал за разработку меню, закупку ингредиентов, организацию работы и контроль качества. Он редко работал рядом с нами и практически никогда не давал указаний. Обычно бок о бок с нами работали два бригадира – они и были наставниками. При этом не очень-то любили разъяснять технические тонкости. Во-первых, они и правда были людьми занятыми, а во‑вторых, руководствовались принципом «научил на свою голову и остался без куска хлеба». Когда дело доходит до собственной выгоды, отношения между людьми неминуемо осложняются. К вопросам ассистентов бригадиры были особенно чувствительны, намеренно отвечали уклончиво, рассказывая нам лишь самый необходимый минимум. Когда я работал в охране и обращался к коллегам с вопросом, как включать и выключать эскалатор, они мигом показывали и рассказывали. Все потому, что знания о рубильнике эскалатора ничего, по сути, не стоят – даже если коллеги меня всему обучат, я не стану для них угрозой. Но выпечка – ремесло ценное: если кто пойдет на специальные курсы, даже базовое обучение обойдется ему в несколько тысяч юаней. Бригадиры и сами прошли через множество трудностей и препятствий, прежде чем выучились. Поэтому, когда я, столкнувшись с чем-то непонятным, обращался к ним за советом, редко мог в ту же секунду получить исчерпывающий ответ. Словно они вмиг утрачивали дар речи: морщились в волнении, чесали голову, будто шестеренки в их мозгу крутились с сумасшедшей скоростью, но так ничего и не в силах были выдавить. Наконец, они разрождались следующей фразой:

– Иди у него спроси (другого ассистента), я его уже научил.

И я шел к человеку, о котором он говорил. Тот устроился в пекарню на несколько дней раньше меня, но, как и я, был ассистентом, то есть находился в самом низу рабочей пирамиды. Казалось бы, мы товарищи по несчастью, между нами должна зародиться крепкая классовая дружба. Но даже из них я с огромным трудом выбивал нужные сведения. Они лишь нарочито смеялись и задавали встречный вопрос:

– Ой-ей, оказывается, ты даже этого не знаешь?

Так они и повторяли эту фразу по несколько раз, а на сам вопрос не отвечали. Иногда давали уклончивые подсказки или нарочно уводили далеко от истины, чтобы подшутить. Если же я продолжал настойчиво добиваться ответа, на уговоры приходилось тратить кучу времени. Моего терпения не хватало. Раз они не хотят объяснять, пусть сами делают. На деле я-то не собирался ничему обучаться, они – да. Коллеги фотографировали на телефоны рецепты и пошаговый процесс изготовления каждого изделия – я просто приходил в пекарню и делал свою работу. К тому же я ее и не искал, меня порекомендовала по доброте душевной сестрица из отдела кадров. Поняв, что коллеги не горят желанием подтягивать отстающих, я перестал что-либо спрашивать. Мне не хотелось видеть их смущенные и ханжеские лица. Бескорыстие – это, разумеется, высокое душевное качество, но наверняка не основополагающее в человеческой жизни. А еще не хотелось строить какие-то отношения с другими, потому как я никогда не был в этом силен. Все, чего я желал тогда, – легкости в общении, и чем легче, тем лучше для меня. Однако это не означает, что я ходил расстроенным или чем-то недовольным. В конце концов, я старше и опытнее, следовательно, должен был относиться к подобным вещам снисходительно. Да и за исключением подобных моментов у нас с коллегами были прекрасные отношения, мы отлично сработались, никогда не препирались по пустякам, а после работы частенько выбирались вместе поужинать или прогуляться. Например, бывали в центрах здоровья, ходили в парк Туаньшань и другие подобные места развлекаться.

Я провел в Сягуане больше полугода, мое психологическое состояние заметно улучшилось. А друг уехал спустя три месяца. В 2013 году по личным обстоятельствам я и сам покинул Сягуань и перебрался в Шанхай, где проработал больше года. Этот период моей жизни описан в главе «Воспоминания о подработках в Шанхае» – четырнадцатая по счету работа. До этого я никогда не бывал там. Однако оттуда была родом моя мать и прожила в Шанхае до шести лет, пока не уехала вместе с родителями. Мой дедушка был из Чанчжоу, бабушка – из Сучжоу, с самого детства они учили нас со старшей сестрой говорить на шанхайском диалекте, хотя сами общались на нем с акцентом. Мама уехала совсем маленькой, к тому же много лет прожила в других городах, произношение ее тоже было не совсем верным. Поэтому, оказавшись в Шанхае, я предпочитал использовать путунхуа, а не шанхайский диалект. Однажды коллега услышал, как я говорил с матерью по телефону на шанхайском. Он сказал, что говорю я совсем как «новый шанхаец». Правда, я так и не понял, кого именно он имел в виду под «новыми шанхайцами».

В 2014 году я уволился и вернулся в Сягуань. Если в прошлый раз жил в переулке Нинхэ на улице Лунси, теперь поселился на северном берегу реки Эрхай в деревне Дагуаньи. Сперва подумал заняться малым бизнесом. На руках у меня оставалось несколько десятков тысяч юаней, и главред, с которым я когда-то пытался открыть журнал ассоциации автомастерских в городе D, предложил объединиться. Мы планировали открыть магазинчик импортных сладостей: главред отправлял бы мне из Гуанчжоу товар, а я продавал его здесь. До моего отъезда в Шанхай в Сягуане не было ни одного подобного места. Но когда я вернулся, нашел несколько таких, впрочем, дела у них шли не очень-то хорошо. Я пытался найти помещение, но ничего подходящего так и не отыскал и впоследствии отказался от этой затеи.

Затем обустроил прилавок на улице. Разместил его у сягуаньского кампуса института Дали – причем не бесплатно, каждый месяц приходилось платить муниципальному управлению по сто пятьдесят юаней, и квитанцию они выдавали в виде штрафного бланка. Товар искал на Taobao, продавал миленькую канцелярию, а цену ставил от пары юаней до нескольких десятков. В день выходило всего сорок-пятьдесят юаней, а когда шел дождь, вообще ничего. К сожалению, муниципальное управление вечно вставляло нам палки в колеса: то говорили, что завтра приезжает начальство и на всю следующую неделю торговля приостанавливается, то еще что-то придумывали. Я же не смел идти на преступление и потому торговал с перерывами. Деньги, разумеется, никто не возвращал, а мы, уличные торговцы, и не разбирались, это ведь считалось за штраф, а не за арендную плату. Да и денег там было не то чтобы много. Обычно я торговал часа два в полдень и три-четыре по вечерам.

В этот период я снова начал писать, читал намного больше, расширял свой взгляд на вещи. От наивной идеи подражания Кафке отказался. Писал теперь короче прежнего, возможно, из-за перехода на телефон. А еще переключился на сюжеты не совсем реалистичные. Помимо литературы, снова взялся за гитару: купил какую-то дешевую на Taobao. Десять лет, что прошли с моего отъезда из Пекина, я всерьез не упражнялся.

Перед отъездом из Шанхая один коллега подарил мне пару беговых кроссовок ASICS, а другой – секундомер для бега Bryton. Вот почему, вернувшись в Сягуань, я по-прежнему держался привычки бегать, которую выработал еще в Шанхае. Обычно я бегал на площади с фонтаном у народного центра спорта, и как-то за месяц пробежал двести сорок пять километров. Квартиру снимал у тетушки из народности бай, по-китайски она не говорила, и все же очень любила со мной болтать. Всякий раз, как мы встречались, она хватала меня за рукав и сыпала фразами, после чего отпускала. За год с лишним, что я у нее прожил, я не разобрал ни единого слова. При встрече просто улыбался без остановки; она говорила, а я улыбался, пока она не начинала смеяться в ответ. На сей раз я прожил в Дагуаньи больше года, и, так как не нужно было ходить на работу, каждый день протекал легко и приятно. Мне не казалось, что я трачу время понапрасну или бесцельно проживаю жизнь. Думаю, любой проведенный в осознанности день придает жизни смысл. Если бы в тот момент Александр Македонский спросил, что мне нужно, я бы тоже ответил: «Не заслоняй мне солнце».

В то же время я всерьез задумывался о вещах довольно мрачных. Депрессии не было, это точно; просто не нравилось находиться в обществе людей. Хоть я и рассказываю в этой части о своей трудовой биографии, мне сложно обойтись без упоминания прочих жизненных событий. Все они тесно переплетены в единое целое, и, если выдернуть из повествования что-то одно, читателю будет трудно избавиться от сомнений и недоумения. И все же чем-то я готов делиться, а о чем-то рассказывать не желаю, и потому боюсь, что некоторые моменты все-таки приведут читателя в недоумение и заставят задаваться вопросами. Один и тот же человек может смотреть на мир с оптимизмом и одновременно видеть все в самом мрачном свете, никакого противоречия нет. Душа человеческая устроена сложно, иногда соткана из многоголосья, словно в ней звучат сразу несколько мелодий. Я не очень хочу разбирать на составляющие, что повлияло на мое психологическое состояние, да и вряд ли получится. Я пролистал одну запись из того периода: вполне возможно, она прольет свет на происходящее со мной тогда. Озаглавил это эссе «Когда солнце заходит»:

Казалось, будто вся радость и веселье подбираются только к вечеру. Хотя после захода солнца сильно холодает, достаточно набросить на плечи ветровку, натянуть шапку на голову, и, выходя из дома, уже не ощущаешь столь пронизывающего холода. На площади у воды дети пускают фейерверки. Под расцвеченным огнями ночным небом они гоняются друг за дружкой, резвясь и весело смеясь. Там, где столько радости, кажется, будто все плохое, все уродливые стороны человеческой натуры остаются далеко-далеко позади, неспособные ни на миг омрачить нашего счастья. А вернувшись домой, можно выпить немного молодого вина, напитать это чувство силой.

И все же фейерверки и вино – занятия для вечеров, средь бела дня нам остается только встретиться лицом к лицу с реальностью. Она давит своей необъятной силой, подобно дикарю несет весь день какую-то чушь – однако дикарь этот вечно оказывается прав. Тому, кто посмеет усомниться в его словах, придется горько поплатиться! Кто говорит, что нужно принять реальность, на самом деле изо всех сил пытается сделать так, чтобы реальность приняла его. Кто говорит, что мириться с реальностью не собирается, жестоко ею отторгнут. Нет смысла утешать себя мыслью о победе духа. Перед лицом реальности сама мысль о какой бы то ни было «победе» ничего не дает. О реальности сложно говорить так, чтобы люди не начали придираться к твоим словам, чтобы те не звучали наивно или же не обманывали других. Вот почему следует говорить о ней поменьше. А лучше вообще закрыть рот и ничего не произносить.

Если я споткнусь о камень и упаду, то поднимусь и по доброй воле упаду еще раз, а потом отряхну задницу и пойду дальше своей дорогой. Так камень вмиг обнажит свою смехотворность. И следующие сотни тысяч лет будет в одиночестве размышлять, сколь бессмысленны и ничтожны страдания, которыми он одаривал людей. И наконец, достигнув просветления, выучится обходиться с этим миром по-доброму.

Люди искусства часто ищут вдохновения в духовной чистоте – они так страстно желают того, чем, по сути, и являются, доходя порой в своем стремлении до невообразимых пределов, до такого состояния, что вызывает недоумение или даже страх. Но если дух творца не очистится полностью, мир в отражении его зрачков не засияет, и он не будет знать, как ему творить. Быть может, это еще одно подтверждение слов Гомбриха[115]: в действительности искусства не существует, есть только творцы.

Работая за уличным прилавком, я по-прежнему встречался с коллегами из пекарни, собирался с ними за одним столом. К тому времени они перешли в небольшую мастерскую, которая занималась онлайн-продажей пирожных с засахаренными цветами. Производственный цех мастерской располагался в деревне Сяогуаньи, совсем рядом с моей деревней Дагуаньи. Однажды мой бывший бригадир – теперь он стал «директором» собственного производства, то есть управлял той самой мастерской с пирожными, – рассказал, что собрался жениться и увольняться, а после свадьбы открыть булочную в городе, откуда родом его будущая жена. Он спросил, не хочу ли я стать его партнером по бизнесу. Сам парень был родом из Эръюаня, а его невеста росла в Биньчуане. Мы дважды съездили в Биньчуань на разведку. Нашей целью был не уездный город, а поселок Биньцзюй в двадцати километрах от него. Его невесту недавно перевели на работу в школу в окрестностях этого поселка, и они решили там обосноваться. Если взглянуть на карту, может показаться, будто от Сягуаня до Биньцзюя совсем недалеко. На деле же их разделяет массивная горная цепь, а прямую дорогу из одного пункта в другой так и не провели. Приходилось делать большой крюк: сперва из Сягуаня на маршрутке добираться до Биньчуаня, а там пересаживаться на сельский автобус до Биньцзюя. В первый раз отправившись в Биньчуань на маршрутке, я записал в заметки на телефон впечатления от увиденного по пути и свои чувства по этому поводу. Мне кажется, то эссе передает мое состояние намного вернее и живее, чем если бы я попытался описать чувства заново сейчас, поэтому привожу его здесь (названия нет):

Говорят, что особого смысла переезжать в сельскую местность нет, ведь «великий отшельник прячется среди людей» и «коль думами ты далеко от мира, далеким станет место, где живешь»[116]. Но вот я сижу в маршрутке, которая направляется в деревню, и готовлюсь к предстоящему переезду. Много дней подряд было ясно, но только что прошел ливень. В прогнозе погоды обещают, что с завтрашнего дня снова прояснится. Прошедший дождь – точно как затесавшееся пресное маньтоу в корзинке, заполненной до краев ароматными баоцзы с мясом: она разбавляет тот насыщенный вкус мясных баоцзы, что разливается у нас во рту, дабы мы не утратили остроту восприятия.

Все в маршрутке охвачены радостным волнением, скоро ведь конец года, и их уже ждет встреча с родными, которых они давно не видали, и семейный ужин за заставленным праздничными блюдами столом. Маршрутка весело подпрыгивает на ухабах извилистых горных дорог и, кажется, заражает своей радостью нас с приятелем. Мы начинаем горячо спорить, что же управляет этим миром, так радушно нас принимающим: случайная неизбежность или неизбежная случайность? В итоге никто никого не переубедил, каждый из нас, ничуть не расстроенный, остается при своем.

Тут мой взгляд падает на кучку рабочих из сельской местности, сидящих впереди. Зайдя в маршрутку, они тут же принялись болтать во весь голос и лузгать семечки. Шелуха, которую они сплевывают на пол, разлетается по всему салону, стоящее рядом мусорное ведро будто и не замечают. Перед тем как двинуться с места, водитель лишь равнодушно на них взглянул и ничего говорить не стал. Кажется, он давно слеп к подобным людям, привыкшим поступать как им вздумается, так что не желал тратить хоть капельку душевных сил, чтобы научить их уму-разуму.

Прислушиваясь к разговорам одним ухом, я узнаю, что им так и не заплатили целиком. Весь год они работали в городе, ежемесячно получая немного на повседневные расходы, а когда стройка закончилась, изначально обговоренная выплата как сквозь землю провалилась. Теперь они возвращаются домой встречать Новый год, и несложно представить, насколько тягостным будет их возвращение к родным без гроша в кармане. Но никто не выглядит убитым или возмущенным; глаза их воодушевленно сверкают, голоса звучат звонко, полнятся силой. Они оживленно рассуждают о проблемах социальной справедливости, в запальчивости забывая о всякой осторожности и сравнивая положительное и негативное влияние реформизма и революции как наиболее радикального средства на общественный прогресс. Они пламенно глядят в будущее не в силах дождаться, когда закончатся еще не начавшиеся новогодние праздники, чтобы поскорее вернуться к любимой стройке, заложить еще один кирпичик в фундамент грядущего счастья.

Подслушав их отношение к жизни, я невольно вздохнул про себя: кажется, меньше понимать и правда полезно для большинства людей. Но я также знаю, что существуют люди намного более замечательные, они многое понимают в жизни, но никогда не ставят знания во главу угла. Они знакомы с принципами, на которых строится жизнь, в той же степени, в какой многоопытный рулевой знает расположение подводных рифов: изучают их, так как боятся, а вдруг в один прекрасный день принципы эти, скрытые в течении жизни, неожиданно преградят путь, не дадут насладиться простыми радостями, что лежат на поверхности? Как раз благодаря этим замечательным людям общий уровень счастья в обществе значительно подрастает. Мы живем в величайшую эпоху с начала времен, и историческая миссия, павшая на наши плечи, – дерзновенно наслаждаться радостями и благами этой жизни, а не загонять себя, пытаясь побороть нищету и невежество, преодолевать бесконечные страдания и горести, как это делали многие поколения до нас. Можно выразиться и так: сегодня всякий несчастный человек – это человек безответственный и лишенный стыда. Не сиди я сейчас в маршрутке, я бы не сдержался и во всю глотку исполнил бы хвалебную песнь, прославляющую эту жизнь, этот мир, песнь о лучшей из эпох!

Вообще это одно из моих писательских упражнений тех времен; хотя содержимое его несколько преувеличено и додумано, и сквозит некая насмешка, запечатленное в нем ощущение оптимизма, радости и беззаботности вполне отражает тогдашнее мое расположение духа.