Весь мой трудовой опыт, изложенный ранее, убери из него любой эпизод – не особо повлиял на меня сегодняшнего. Но не будь в моей жизни времени, проведенного в Пекине, я, безусловно, стал бы совершенно другим человеком. Возможно, сказать, что я «родился вновь и кости все сменил», было бы преувеличением, но, по крайней мере, этот жизненный опыт сформировал мое первоначальное «я», словно дал исходную точку.

Разумеется, ни в какое настоящее скитание мы не отправились. Приехав в Пекин, мы остановились на время у семьи друга в Тунчжоу, а затем сняли жилье поблизости. Денег не было, поэтому я нашел работу в копировальном центре в Баванфэне[97] и каждый день ездил из Тунчжоу в Чаоян и обратно. На этой работе я продержался всего два месяца, а описать ее можно парой фраз: владелец центра был выходцем из сферы продаж, и до меня в штате состоял один сотрудник. В нашем распоряжении находились два компьютера и офсетная машина для печати визиток. Помимо них, мы занимались дизайном и печатью листовок, буклетов и рекламных брошюр. И все же визитки оставались основным источником дохода. Хозяин сотрудничал с несколькими гостиницами, предоставляя им срочную печать визиток в день заказа. Как только нам звонили с ресепшна, мы тут же отправлялись получать данные для печати. В основном клиенты просили допечатать визитки по уже имеющемуся образцу. В то время в Пекине предоставляли услуги по цифровой печати, но мало кто пользовался ей для визиток. Обычно требовалась мелованная бумага плотностью 300 г/м² или бумага особого сорта, а машины по цифровой печати с ней не справлялись. По большей части нашими клиентами были представители бизнес-элиты, среди них хватало и иностранцев – во всяком случае, на их визитках не встречалось ни одного иероглифа. Наши услуги стоили довольно дорого – как помню, одна коробка с визитками выходила в двести юаней. Если бы клиенты напечатали их в какой-нибудь уличной мастерской, заплатили бы двадцать или тридцать юаней. Но в уличных мастерских по печати визиток не предоставляли услуги доставки и не выполняли заказ в тот же день. Для наших клиентов даже час, потраченный на изготовление визиток, приносил потери, намного превышающие эти двести юаней. Утренние заказы мы доставляли в тот же день после обеда, дневные – вечером, а вечерние – на следующее утро. Развозил их сам владелец центра, почти каждый день он колесил по городу. Иногда и мне приходилось. Второй сотрудник лучше всех знал, как обращаться с офсетной машиной, поэтому оставался в центре. Зарплата была невысокой, поскольку владелец обеспечивал нас жильем и питанием, платили что-то вроде тысячи или тысячи двухсот юаней. Для проживания выделили подвал, но так как я почти всегда возвращался в Тунчжоу, то оставался в нем на ночь всего несколько раз, когда засиживался допоздна. О подвале остались следующие воспоминания: сырое, мрачное место, где одежду не высушишь, вода из-под крана ледяная, без часов невозможно понять, который час, а по утрам приходится вставать в очередь в туалет…

Из-за работы у меня совсем не оставалось времени на творчество, и друзьям это очень не нравилось. Они говорили, что работа – это рабство, навязанное человеку социальными механизмами. Быть может, доля правды в их словах и была, но, живя в мире, трудно не стать чьим-то рабом – либо того, либо этого, – и неважно, работает человек или нет. Еще древнегреческие философы повторяли: плотские желания порабощают человека, однако никто не говорил, что от плотских желаний можно избавиться – разве только дожить до старости. И все же я прислушался к наставлениям друзей и уволился. Эта работа стала девятой по счету.

В целях экономии мы решили переехать из тогда еще глухого района Тунчжоу в еще более глухой пригород Яньцзяо[98]. Сперва нас было трое, но к нам присоединились еще двое, и в итоге мы впятером снимали одно жилье. В то время Яньцзяо было далеко до последующего процветания. Наш дом оказался просторным, думаю, больше ста квадратных метров. Поскольку крестьяне построили его на собранные вскладчину средства, он относился к жилью с ограниченными правами собственности, и арендная плата была невысокой, – с каждого выходило всего по несколько сотен юаней. Но тогда у меня вообще не было денег, так что пришлось звонить родителям и просить у них. Отец с матерью не понимали и не поддерживали выбранный мной образ жизни и все же помогли на первых порах. Еще я подрабатывал в лотке у нашего дома, где продавали завтраки: платили несколько юаней в день, трудиться приходилось с четырех до восьми утра, зато кормили. Я жарил юйтяо – длинные мучные трубочки, все время стоял перед фритюрницей с кипящим в ней маслом и за утро успевал зажарить несколько сотен штук. Мы не только продавали их в розницу – часть шла на оптовую поставку в продуктовые магазинчики поблизости. Но это нельзя было назвать настоящей работой, потому что платили мало, и я быстро перестал туда ходить.

Яньцзяо подарило нам множество незабываемых воспоминаний, хотя в творчестве дела наши шли не очень-то гладко. Друзья считали, что в журналах публиковали лишь жалкий мусор, сравнивали те произведения с прирученным домашним скотом, лишившимся истинного, дикого норова. Может, и во мне этой дикости не осталось. К тому же необузданные работы публиковать невозможно, только распространять подпольно (то есть онлайн), а никакого стабильного дохода это не приносило. Мы были наивными, запальчивыми, юными и исполненными страсти, действовали без оглядки, всей душой мечтая изменить мир. Наверное, я был самым прагматичным и рассудительным из нашей компании, да еще ежеминутно думал, как бы заработать денег, из-за чего друзья посмеивались надо мной. Но в рисовании манги они были на голову выше и намного опытнее. Я же проработал в студии всего с полгода, успел нарисовать два или три комикса на заданную учителем тему, страниц на десять с лишним, и уровень моих работ был далек от публикации. Однако друзья горячо верили, что «хорошая техника» в творчестве значит меньше всего. В пример приводили панк-музыку, которая обходится всего тремя аккордами и которая очень им нравилась. Еще говорили, что в произведении главное – душа. Друзья считали, что душа у меня есть, и это мне льстило, ведь, по их словам, многие жили без нее. На самом деле они проживали намного более яркую жизнь. Я же всегда испытывал неуверенность в себе – по крайней мере, в то время, – и в их компании на меня временами накатывала тревога вперемешку со страхом.

К сожалению, вести подобную жизнь можно только в юности, и то совсем недолго. Вне всякого сомнения, мы наделали кучу ошибок, много где поступили неправильно. Однако с той поры для меня началось расколдовывание нашего мира – или, по крайней мере, общества. Тогда и позже я прочитал книги, которые никогда прежде не читал, а может, и в жизни бы до них не добрался, соприкоснулся с идеями, изменившими мои взгляды и убеждения. Этот опыт заставил меня пересмотреть – ведь прежде я слепо плыл по течению – ценности и смыслы жизни со всех сторон: что важно, а что нет. Разумеется, изменения не произошли со мной в одно мгновение, и они не завершились, а словно посеянное семечко медленно, но упорно пускали корни, прорастая долгие годы.

По сей день пережитое оказывает на меня влияние. Весь мой трудовой опыт, изложенный ранее, убери из него любой эпизод – не особо повлиял на меня сегодняшнего. Зато не будь в моей жизни времени, проведенного в Пекине, я, безусловно, стал бы совершенно другим человеком. Возможно, сказать, что я «родился вновь и кости все сменил», было бы преувеличением, но, по крайней мере, те события сформировали мое первоначальное «я», словно дали исходную точку. Теперь я не впадаю в ужас, осознавая собственное отличие от других, напротив, ценю индивидуальность. Хотя по-прежнему во многом невежественен и трусоват, но под этими чертами характера в глубине души скрываются упорство и уверенность в себе. С тех пор, чем бы я ни занимался – будь то работа или литературное творчество, – вся моя деятельность оставалась для меня способом духовного самосовершенствования.

После возвращения из Пекина домой я бездельничал несколько месяцев. Родители не торопили с поиском работы – возможно, боялись, что я сгоряча опять отправлюсь «творить в скитаниях». Они бы и рады обо мне позаботиться, да не знали как. Нынешнее общество их самих ставило в тупик, они не понимали, как поступать, а потому не в силах были ни наставить меня, ни посоветовать хоть что-то, поэтому испытывали чувство вины.

Вскоре мой бывший босс из редакции журнала узнал, что я вернулся из Пекина и пока не нашел работу, и позвал меня к себе. Его журнал закрылся, коллектив сменился, теперь они снимали офис в другом месте. Новым проектом стал журнал, посвященный аудио- и видеотехнике, то есть области, в которой он довольно неплохо разбирался. Помимо основного издания, от случая к случаю он делал спецвыпуски, по большей части состоявшие из переведенных и перепечатанных материалов японских, гонконгских и тайваньских журналов. Он не стал совсем отказываться от аниме, хотя журнал на эту тему больше не издавал: переключился на проекты, которые требовали небольших вложений и быстро окупались, – иллюстрированные книги для детей. Еще взялся за изготовление комиксов по мотивам аниме: просто накладывал на скриншоты из аниме-сериалов пузыри с текстом. Кроме печатной продукции, выпускал мультимедийные CD, которые рекламировал в собственных печатных СМИ, а затем отправлял по почте наложенным платежом. Содержимое брали в основном из интернета: подбирали материалы в соответствии с заданной темой и готовили описание, а затем продумывали удобный интерфейс для поиска и просмотра. В этом и заключались наши основные задачи, однако имелось множество единичных проектов, которые и не опишешь в двух словах. Короче, хватались за все, что можно.

В результате получалось, что сеяли мы много, а пожинали мало: продукции выпустили великое множество, но ничего выдающегося или хитового так и не сделали. С точки зрения босса, единственным утешением было то, что при этой стратегии все доступные ему ресурсы – рабочая сила, помещение и оборудование – использовались максимально, ни капельки не растранжиривались. Помимо того, что я, как и прежде, занимался версткой и графическим дизайном, время от времени удавалось поработать редактором, а затем поучаствовать в выборе тем для публикаций. И несмотря на все наши усилия, продажи оставляли желать лучшего. Продукция по большей части была весьма посредственна, никакой изюминки. И не удивительно: выпускалось все в страшной спешке. Чтобы и дальше удержаться на плаву, приходилось стрелять одним проектом за другим: только когда у дистрибьютеров на руках оказывалась новая партия товара, можно было получить деньги за предыдущую. В подобных условиях у нас не оставалось ни малейшего шанса сотворить что-то качественное.

Чем дальше, тем сильнее босс злился на издателя, поскольку тот никак не мог выплатить долги. Проблема заключалась в том, что издатель был шурином нашего босса – по моим догадкам, именно босс когда-то ввел его в эту сферу. Несмотря на жаркие споры, им приходилось кое-как мириться друг с другом и работать дальше. Постепенно я заметил, что и босс начал задерживать платежи. Он часто менял поставщиков и под предлогом, что продукция некачественная или обслуживание не понравилось, отказывался оплачивать последний счет. Умудрялся даже не платить за доставку. Поскольку курьерские службы требовали оплаты в конце месяца, он, не заплатив одной, тут же менял ее на другую. В итоге за год мы сменили немало курьерских служб. Ко мне при этом относился весьма сносно – за исключением того, что платил мало. Скорее всего, он во мне нуждался и не мог с легкостью найти замену. Хотя зарплату определил низкую, никогда ее не задерживал. Я тогда жил с родителями, на аренду тратиться не приходилось, и со своими жалкими доходами кое-как сводил концы с концами.

У журнала про аудио- и видеотехнику тоже не было шансов выжить: в ту пору выпускать печатные издания становилось все труднее, читатели не покупали журналы, а находили интересующую информацию в интернете. В конце концов главный редактор разругался с боссом из-за денег. По словам главреда, тот не выплатил положенный процент, вместо этого предложив пару звуковых колонок в качестве премии. Причем колонки были тестовыми образцами, которые производитель прислал для написания статьи с нативной рекламой. Наверняка потом производитель отказался платить за рекламу, и колонки мы оставили себе. Впрочем, мы сами не всегда были честны с рекламодателями: называли им завышенный тираж журнала – вместо реальных трех тысяч экземпляров рассказывали о мифических двадцати. Но в издательском деле к подобной тактике прибегали нередко. Как говорится, дерево в движении умирает, а человек – выживает; благородный муж не стоит под обветшалой стеной. Главред решил уйти и начать собственное дело. К этому времени уволился и я, и он предложил присоединиться, чтобы развивать проект вместе. Эта попытка оказалась неудачной, сроком в месяц. Я даже не воспринимаю эту работу как полноценный эпизод из моей трудовой биографии, так что расскажу вкратце.

По работе главред познакомился с одним человеком, назовем его Пройдохой. Он основал в соседнем с нами городе D ассоциацию автосервисов и тюнинговых мастерских. На главреда он вышел, потому что хотел выпускать журнал ассоциации, который отправлял бы периодически ее членам напрямую по почте. Однако тратиться на это дело не хотел и поэтому подбил главреда заняться изданием журнала, а сам обещал привлечь рекламодателей. Вообще-то нашему главреду было чуть больше двадцати, он не успел набраться жизненного опыта, вот и не устоял перед разглагольствованиями Пройдохи. Прибавить к этому ссору с прежним боссом, и ничего удивительного, что он сгоряча согласился ввязаться в это дело, да еще меня втянул. Неладное мы почуяли спустя две-три недели. Пройдоха со своим дружком пользовались нами как бесплатной рабочей силой. Когда ходили проверять автосервисы и нас таскали за собой для внушительности, а его приятель просил меня сделать бесплатно афиши. Зато от обещанных рекламодателей не было ни слуху ни духу. Вместо этого он всучил нам кипу материалов о поставщиках автозапчастей, чтобы мы сами обзванивали их по телефону и предлагали прорекламировать себя. Они были разбросаны по всей стране, и никто даже не слышал об ассоциации Пройдохи. Разумеется, никто не собирался платить за размещение рекламы в нашем журнале, а некоторые, едва подняв трубку и услышав предложение, тут же посылали меня куда подальше, приняв за мошенника. Лишь когда первый номер нашего журнала был почти готов, Пройдоха насилу подыскал двух или трех рекламодателей из числа хороших знакомых. Только пары-тройки крошечных рекламных полос было явно недостаточно, чтобы покрыть расходы на производство и почтовую рассылку журнала. Однажды вечером, после очередных бесплодных переговоров главреда с Пройдохой, первый махнул рукой, и мы с ним, упав духом, вернулись к себе в город.

Примерно в это же время моего отца внезапно госпитализировали с инсультом, и я какое-то время жил дома, чтобы ухаживать за ним. Восстановление протекало неплохо: спустя два месяца он мог ходить с палочкой, но силы были не те, что прежде, и моральное состояние до сих пор оставляет желать лучшего.

Десятая работа вновь оказалась связана с анимацией, но той разновидности, которую я ненавидел больше всего. В то время государство активно поддерживало отечественную индустрию анимации, используя административные ресурсы. Сначала ввели временны́е ограничения на трансляцию зарубежной анимации по телевидению. Затем начали доплачивать за трансляцию отечественной мультипликации: например, за каждые пятьсот минут показа определенных сериалов на телеканале платили некоторую сумму. Кроме того, государство предоставляло льготы на уплату налогов, оказывало поддержку при аренде помещений и прочую материальную помощь. Все эти блага, которыми нас щедро осыпала власть, в компании объясняли так: наши дети, выросшие на зарубежных мультсериалах, перенимают чуждые нашей стране ценности, поэтому государство решило поддерживать отечественную анимацию как часть идеологической борьбы. Я с таким объяснением был не согласен. Как по мне, подавляющее большинство доступной нам зарубежной анимации транслирует ценности общечеловеческие: истинное, доброе и прекрасное в этих мультфильмах противостояло лживому, отталкивающему и отвратительному, и межгосударственная идеология в них никоим образом не затрагивалась. Впрочем, я ведь был простым наемным работником, подобные вопросы оставались за гранью моего понимания. Новую компанию, куда я устроился, основали недавно, и она представляла собой типичный «продукт политического курса». Впрочем, деньги, попадавшие к нам в руки таким путем, ничем не отличались от тех, что вливались в ресторанный бизнес посредством госзаказов на пышные банкеты.

Наша компания производила и анимацию, и маньхуа[99], я как раз работал в этом отделе. Анимацию создавали в программе Flash, и от японских и американских проектов она отличалась как грязь от облаков: графика грубая и примитивная, содержимое такое же тоскливое. Но я-то знал: наши отечественные коллеги способны сотворить кое-что и похуже – да еще пустить продукт в трансляцию на телевидение. Наш босс много лет вращался в теле- и звукоиндустрии, оброс немалыми связями, и протолкнуть произведенные им же сериалы для него было проще простого. Маньхуа, к созданию которых и я приложил руку, были такой же халтурой. Чтобы заработать чуточку больше, я тайком отсылал сценарии в нашу же компанию. Хотя она и объявила опен-колл сценариев для маньхуа, все присланные сценарии были написаны нами, штатными сотрудниками. Впрочем, откуда нам взять свободное время, чтобы сочинить что-то стоящее? Мы брали готовые из интернета и редактировали – то есть, по сути, перерабатывали настолько, чтобы нас нельзя было заподозрить в плагиате. Компанию нисколько не волновало происходящее, главное, чтобы мы подписали авторский договор, ну а если возникали проблемы, мы же их и расхлебывали. К тому времени я вступил в серьезные отношения, расходы на повседневную жизнь увеличились, и у меня не получалось придерживаться философии юности, когда в обеих рукавах гулял ветер.

Тогда же я начал отдаляться от своих пекинских друзей. Стыдился рассказывать им, чем занимаюсь. Я ведь устроился в одну из тех компаний, которые они ненавидели сильнее всего; каждый день производил продукцию, что была им больше всего ненавистна. Да и сам стал представителем прогнившей насквозь системы, которую они нещадно изобличали в своем творчестве. Ежедневно я производил мусор, вытеснял хорошее плохим, засорял кругозор аудитории. Как я мог оправдаться перед ними? Разве что поверить в самообман: «У меня не было выбора, так все делают». Это звучало так же, как если бы я напрямую разорвал с ними всяческие отношения. (Так я рассуждал тогда. Это потом я понял, что люди меняются со временем. В двадцать лет они слушают Sex Pistols, а в тридцать уже нет. И вовсе не потому, что Sex Pistols стали хуже, просто их музыка принадлежит двадцатилетним. Однако я действительно ни на что не годился: даже запрыгнув в мутный поток, по-прежнему жил от зарплаты до зарплаты. Моя девушка была недовольна, любая мелочь могла вывести ее из себя, и она бросалась в ссоры.

В это время мой старый знакомый с вечернего отделения (мы жили недалеко друг от друга и все это время поддерживали связь) тоже начал сомневаться в целесообразности работы по найму. И как-то раз он спросил, не лучше ли нам заняться собственным делом? Мне тоже казалось, что работа в найме не стоит тех денег, которые за нее платят, да еще отнимает кучу времени, и мы с ним мигом нашли общий язык. Посоветовавшись, первым делом решили съездить на разведку во Вьетнам. Тогда мы рассудили так: отечественная экономика взлетела, входной порог в торговлю слишком высокий, и ниш, до которых никто не додумался и в которых никто себя не попробовал, не осталось. Вьетнам же лет на десять-пятнадцать отставал в развитии от Китая, при этом там как раз проводилась политика реформ и открытости в подражание КНР. Мы же, обладая передовым опытом и знаниями, могли приехать в отставшее на десятилетие место и, вполне возможно, отыскать новые возможности. Поэтому уволились с работы и нашли через интернет девушку из Лючжоу, которая училась в Ханое. Мы попросили ее стать нашим переводчиком.

В Ханой мы ездили дважды. Сперва на поезде добирались до Наньнина[100], потом пересаживались на старенький зеленый поезд до Пинсяна и уже оттуда через заставу Юигуань, заставу Дружбы, переходили границу. Девушка, которую мы отыскали в Сети, только-только закончила учебу и еще жила в общежитии при Ханойском университете, поэтому мы остановились в гостинице рядом с кампусом. Говорили, что Ханой не столь процветающий город, как Хошимин, а на юг Вьетнама мы так и не доехали и сравнивать остальное не могли. Сам Ханой действительно выглядел отсталым: в центре города почти не встречались высотки, магазины напоминали отечественные торговые точки 80-х годов. Что же до оставшегося от французов наследия: здания лишились былой роскоши, многие использовались не по назначению, и в итоге выходило ни то ни се. Переводчица рассказала, что в университетской столовой посуду никогда не моют, а просто протирают тряпкой, и китайские студенты всегда берут контейнеры для еды с собой. Когда мы ели рисовую лапшу в придорожной забегаловке, она добавила, что на столы специально кладут небольшие лаймы, и не чтобы их соком заправлять блюда, а чтобы продезинфицировать столовые приборы. Уж не знаю, шутила она или говорила серьезно, я тут же натер палочки и миску этим лаймом до блеска. Цены в Ханое невысокие, в забегаловке спокойно можно позавтракать багетом с яичницей, и обойдется это в 3,5 юаня – голодным не останешься. Багеты продаются на каждом шагу, прямо как наши юйтяо. Мы заглянули еще во французский костел, а в магазинчике неподалеку продавали сувениры, например, грубовато сделанные серьги из ракушек; а еще вещи, принадлежавшие павшим американским солдатам: зажигалки, фляги, жетоны и тому подобное. Продавец рассказал, что все это выкопали с поля боя, но правда это или нет, не знаю, – все-таки прошло тридцать лет с окончания Вьетнамской войны.

Мы были ограничены в средствах и заняться торговлей не могли. Вообще-то изначально хотели проверить, есть ли смысл продавать здесь товары в розницу, но, изучив Ханой и посоветовавшись с учившимися здесь китайскими студентами, ничего стоящего так и не придумали. Хотя Ханой действительно отставал от Китая лет на десять, открыть здесь дело оказалось не так просто, как мы воображали, – вовсе не то же самое, что «попасть в прошлое и покорить империю». Во-первых, при пересечении границы товары облагаются пошлиной, и это поднимает себестоимость. Во-вторых, вьетнамского мы не знали и во всем пришлось бы полагаться на переводчиков, а это, в свою очередь, увеличивало расходы и било по эффективности. Кроме того, ни в местном законодательстве, ни в менталитете и привычках жителей мы совершенно не разбирались, поэтому в самом начале могли немало заплатить за опыт, а подобный риск был нам не по карману. Так что в конце концов отказались от затеи и вернулись в Наньнин. Это был наш план Б.

Наньнин намного понятнее Ханоя. Очень быстро мы присмотрели торговый центр. В основном там продавали женскую одежду, и изначально в центре было пять этажей, а чуть позже надстроили шестой. Торговля на этажах с первого по пятый велась много лет, за каждым магазином было закреплено свое место и имелись постоянные клиенты. Зато шестой только открылся, и мало кто из покупателей о нем знал, к тому же позиционирование было неопределенным: одни продавали здесь одежду для тетушек, другие – для молодежи. Как итог, немногочисленные посетители, забредавшие наверх, не находили для себя ничего интересного. Плюс в самом начале руководство завысило арендную плату, многим арендаторам было сложно удержаться на плаву, и один за другим они разорвали договор. А чем больше торговых точек пустует, тем меньше покупателей заглядывает на этаж, – вот такой получается порочный круг. Мы пришли как раз в тот момент, когда первая волна арендаторов массово разрывала договоры. Завидев, как складывается обстановка, собственник бросился уговаривать владельцев площади снизить арендную плату, утверждая, что сперва необходимо раскрутить место, а потом плата и сама взлетит. Иначе получается, что они режут курицу, несущую золотые яйца.

Всего на шестом этаже размещалось около ста семидесяти магазинов. Застройщик и собственник принадлежали к одной компании и, продавая торговую площадь, требовали от будущих владельцев подписать десятилетний договор купли-продажи недвижимости, где указывалось, что операционная деятельность и управление торговлей переходила в одни и те же руки. Это означало, что не придется тратиться на переуступку торговой точки, к тому же мы получали ее в управление по весьма низкой арендной плате. Это и была моя одиннадцатая работа. Но на сей раз я, как говорится, наконец-то начал работать на себя. Поскольку сбережениями так и не обзавелся, я занял двадцать тысяч юаней у родителей, столько же вложил мой деловой партнер, и таким образом стартовый капитал составил сорок тысяч. Каждому отошла равная доля. В те годы Наньнин в плане экономики отставал от прочих городов. Хорошо помню, что лосыфэнь[101] в торговом центре продавался по 3,5 юаня за порцию, лаоюфэнь[102] – по 4 юаня, а клейкий рис на пару́ с фасолью – за 0,5.

Первые несколько месяцев на шестом этаже действительно не было клиентской базы: большая часть из тех, кто сюда добирался, заглядывали просто из любопытства, без особого желания что-либо покупать. За закупку отвечала жена моего партнера, а она подбирала одежду под свой стиль – в основном это был оверсайз на каждый день. Однако подобных вещей было навалом на нижних этажах, а мы располагались выше, клиентский поток к нам доходил не такой большой, и в продаже моделей того же стиля преимущества перед нижними этажами отсутствовали. Говоря по существу, чем выше этаж в торговом центре, тем больше он подходит для продажи нишевых товаров. На вещи из масс-маркета высокий спрос, большую прибыль получает тот, к кому заходит больше клиентов. Хотя работать с нишевыми товарами тоже непросто – они требуют четкого понимания специфики. Сами мы не были потребителями подобных товаров, а потому разбираться во всех тонкостях оказалось непросто. Это сейчас я рассуждаю обо всем со знанием дела. В то время опыта нам не хватало, истинного положения вещей мы не видели. Шестой этаж пустовал, большинство обосновавшихся на нем предпринимателей еще не вышли в плюс. Мы тоже не понимали, в чем проблема: в нас самих или в этаже? Вот почему решили терпеливо ждать, пока шестой этаж не оживет и торговля на нем не пойдет как по маслу.

Прошло несколько месяцев, мы наконец-то начали замечать общие тенденции: большая часть тех, кто открыл вместе с нами торговые точки, были совсем молодыми, некоторые еще учились. Клиентов привлекали через свои связи – таких же молодых, как они сами. Поэтому их одежда была ориентирована на молодежь. Мало-помалу этаж оживал. Мы обратили внимание, что основными покупателями на шестом этаже были девушки от шестнадцати до двадцати четырех лет, и продаваемый нами кэжуал им казался старомодным и взрослым.

В магазине за стенкой от нас буквально за одну ночь закипела торговля. Владелицей магазинчика была студентка четвертого курса художественного училища, и открыть дело ей помог парень. Из родного города она привезла двоюродную сестру, чтобы та присматривала за магазином, сама же ездила за товаром в Гуанчжоу на выходных. Ключиком к успеху для нее стал японский модный журнал «ViVi», аудиторией которого как раз и были девушки в возрасте от шестнадцати до двадцати четырех. Журнал продвигал очаровательный и милый западный стиль в одежде. На его страницах нередко появлялась модель Фудзии Рина, популярная и у нас. Студентка все время искала реплики вещей, которые рекламировали модели «ViVi», и наконец нашла поставщиков. Вокруг нее сложился круг из подружек, которые гнались за нарядами из журнала, и когда она отыскала поставщика, девушки стали постоянными покупателями. Мы не могли упустить такой шанс – ведь в продаже товаров из журнала не было ничего сложного, надо просто следить за новинками. К тому же мы знали ее поставщика – за товаром она всегда ездила с женой моего партнера.

Мы четко распределили обязанности: я оставался в Наньнине и работал в магазине, а он отвечал за закупку и доставку товара из Гуанчжоу. Нам не приходилось, подобно владельцам других магазинов, каждую неделю тратить две ночи и целый день на дорогу из одного города в другой. Когда и мы начали продавать одежду из журнала, студентка вконец с нами рассорилась. Она пришла и устроила скандал, обругала бесстыжими, заявила, что мы внаглую своровали ее идею. Весь гнев излила на меня, потому как мой деловой партнер находился в Гуанчжоу и до него было не дотянуться. Я пытался ее успокоить, повторяя без устали одни и те же заезженные фразы. Но мы не могли отступить от выбранной маркетинговой стратегии только потому, что она нас отругала. Такое уж это дело – торговля, – порой гадкое до безобразия. И раз мы вступили в эти мутные воды, то не могли вылезти на берег с пустыми руками. Прошло еще несколько месяцев, и опять магазин по соседству, теперь уже через другую стенку, нашел поставщиков, – в итоге три торговых точки в ряд начали продавать одежду в стиле журнала «ViVi».

Маленькие магазинчики вроде нашего продают не брендовые вещи, а то, что выберут и закупят на оптовых рынках. Только кто-то отыщет товар, который разлетается как горячие пирожки, и другие, вторя моде, тоже начнут его продавать, – достаточно отыскать поставщика. Владельцы магазинов молчат о хитовых моделях, больше всего боясь, что соседи что-то прознают. Цену мы показывали покупателям на калькуляторе, не называя вслух, – не то соседи услышат. Все в торговле надувают друг друга, и все же мы, оставаясь настороже, зависели от соседей: когда тем надо было сбегать за обедом или в туалет, мы присматривали за их точкой, и наоборот; а еще могли разменять крупные купюры. К тому же, проводя в торговом центре по десять с лишним часов в день, волей-неволей приходится заговаривать друг с другом, чтобы убить время. Поэтому, даже если мы были недовольны соседями, старались не портить отношения окончательно, хотя бы притворно, но улыбались при встрече. В подобной атмосфере сложно не превратиться в человека двуличного и неискреннего. Продавцов в торговом центре было немало, многие из них скучали, плюс сложное переплетение интересов – тут никак не избежать бесконечных сплетен. Некоторые собственники прямо-таки питались нескончаемыми кривотолками, отчего становилось не по себе. Я всегда зависел от чужого мнения и, когда сплетничали обо мне, испытывал тоску и напряжение. Услышав сплетни за спиной, в особенности если это клевета или что-то совершенно высосанное из пальца, я чувствовал тяжесть в душе, мигом приходя в уныние. Частенько у меня возникало непреодолимое желание доказать другим «свою невиновность». Жизнь в обстановке, где между людьми царили подобные отношения, для меня стала настоящей пыткой.

К счастью, наш магазинный бизнес окупился меньше чем за год. Вырученные деньги я не стал откладывать, поскольку конкуренты в этой среде смотрят друг на друга хищно, будто тигры; только остановишься на минутку, как тебя мигом оттеснят. Первым делом я нанял одну сестрицу, чтобы она присматривала за магазином, а сам отправился искать новую торговую точку. Ей мы платили больше всех на шестом этаже, в основном за счет щедрого процента от продаж. Я предложил двойную в сравнении с прочими магазинами ставку, а еще ввел систему поощрений. В самый прибыльный месяц она заработала больше 2300 юаней, в то время как молоденькие девушки из других магазинов, приехавшие на заработки, получали 700 или 800. Вскоре я нашел новое помещение – тоже на шестом этаже этого же центра, но расположение намного удачнее, чем первый магазин, прямо у главной лестницы, в самом центре этажа. Поскольку теперь мы стали владельцами сразу двух магазинов на одном этаже, продавать в них одежду одного и того же стиля было нельзя – иначе бы сами себя сожрали. К этому времени покупателей значительно прибавилось, совсем не то что год назад. Мы решили, что в новом магазине будем продавать ориентированную на студентов одежду, причем довольно хорошего качества – такую, например, как реплики корейских брендов E·LAND и Teenie-Weenie. Пусть это и подделки, некоторые модели были выполнены столь качественно, что их легко можно было принять за настоящие. Цена при этом составляла треть или четверть от стоимости оригинальных вещей.

Поскольку у нас были люди и в Гуанчжоу, и в Наньнине, мы могли чрезвычайно быстро пополнять запасы товаров и стали придерживаться стратегии незначительной прибыли при большом сбыте – продавали товар с небольшой наценкой, зато много. Владельцам других магазинов приходилось ездить за товаром раз в неделю, а то и раз в две-три недели, и они не могли корректировать ассортимент с той же скоростью, что и мы. Так, когда к нам на полки попадала партия новинок, мы смотрели, что распродается лучше, и сразу пополняли запасы, как только самые популярные модели заканчивались. Конкурентам оставалось ждать следующей поездки. По этой причине они не решались снижать наценку до минимума. А мы благодаря тому, что быстро и в больших количествах пополняли запасы, обнаружив хитовую модель, продавали ее дешево и много. Прочие владельцы магазинов и не пытались копировать наши модели – слишком дешево мы их отдавали, а они себе такого позволить не могли. Когда мы распродавали залежавшийся товар, делали такие большие скидки, что другие продавцы глазам не верили. Ведь если вовремя не избавишься от неходового товара, он начнет копиться, и чем дольше лежит, тем труднее продать. Вот и обнаруживаешь, подсчитывая выручку, что денег особо не заработал, зато склад завален ненужными вещами. Мы вкладывали в это дело все силы. В отличие от хозяев магазинчиков, кто три дня рыбу ловил, а еще два – отдыхал, мы готовы были трудиться в поте лица, чтобы обогнать нерасторопных, и таким образом оставались недосягаемыми. Все как в фильмах уся[103]: «В мире боевых искусств непобедима только скорость». Я поставил сестрицу приглядывать за старым магазином, а сам занялся новым. Торговля там пошла весьма бойко, и все тревоги как рукой сняло.

В карму я не верю. Многие вещи в нашей жизни происходят согласно внутренним, скрытым от наших глаз закономерностям, хоть со стороны это и похоже на карму. В тот момент, когда новый магазин процветал, грядущая беда пустила корни. Вскоре после открытия нашего магазина у лестницы, напротив освободилась торговая площадь. Владельцами стала семья из Хубэя: муж с женой, их сын лет двадцати и его девушка, которая каждый день приходила работать в магазине. На нашем этаже они стали первой семьей, которая бросила все силы на один небольшой магазин. По их словам, раньше супруги занимались оптовой продажей одежды, но ситуация на рынке ухудшилась, и они решили пораньше выйти на пенсию. Магазинчик арендовали, чтобы обучить торговле сына. Однако первая же партия закупленной одежды совершенно не подходила под аудиторию шестого этажа. Я поглядывал, как у них шла торговля, – бывали дни, когда они с трудом могли продать хоть одну вещь. К тому же, арендовав магазин, совершенно не позаботились о ремонте, только вывеску поменяли. А мы в свое время немало вложились в отделку магазина. Тогда я и вообразить не мог, каким серьезным противником они станут. И в одном точно не солгали: в прошлом супруги действительно торговали одеждой, хотя я не знаю наверняка, была ли то оптовая торговля. Очень быстро они заметили, как живо у нас идет торговля, и решили обратить против нас оружие, которым мы воспользовались в борьбе со студенткой художественного училища: стали копировать наши ходовые модели. На один магазин их приходилось четверо – учитывая себестоимость рабочей силы, они точно работали в убыток. Скорее всего, супруги и правда учили сына вести торговлю. Отцу было где-то за пятьдесят, он постоянно мотался в Гуанчжоу за товаром и обратно, а мать, сын и будущая невестка по очереди присматривали за магазином. Поскольку они не считались с издержками, мы утратили главное преимущество. Вдобавок мать оказалась остра на язык, продавая вещи, не гнушалась марать грязью наш магазин. Заявляла, будто мы торгуем подделками, зато у них только оригинальный товар. Я не мог притворяться друзьями, и быстро мы публично рассорились. Тут она вконец перестала себя сдерживать, совсем уж внаглую мешала правду с ложью, и мне сделалось так тяжело на душе, что и словами не передать.

В это же время произошло много чего еще. Как-то раз мой партнер приехал в Наньнин – он приезжал раз в месяц сразу на несколько дней, чтобы понаблюдать, как идут дела, – и подрался с владельцем другого магазина на шестом этаже. С тем владельцем у нас с самого начала сложились враждебные отношения, а уж драку он тем более не захотел оставлять просто так и вызвал по телефону троих хулиганов: под одеждой те спрятали ножи и собрались выволочь моего партнера из торгового центра. К тому моменту охрана центра вызвала полицию, и те мигом приехали. Хулиганы улизнули, воспользовавшись случаем, зато участников драки отвезли в полицейский участок. Там их продержали чуть ли не полдня, читали нотации, а потом еще и объяснительные заставили написать. Полицейские предупредили: если попробуют свести друг с другом счеты, их накажут вдвое строже. Только их увезли, как я сразу попытался наладить отношения с девушкой владельца того магазина. В тот же вечер мы с деловым партнером, хозяином того магазина и его девушкой договорились поужинать на улице Луншэн жареной тилапией – устроили так называемую примирительную трапезу. Поскольку полиция взяла нас на заметку, между нами вряд ли возникла бы стычка в открытую. Однако они были связаны с местными бандитами, и я слышал раньше, что родители той девушки возглавляли шайку, воровавшую мобильники. Все про это знали, но казалось, будто никто не видел в этом ничего предосудительного. Даже у них за спиной никто ничего не осуждал. Словно продажа женской одежды и воровство мобильных телефонов – просто разные способы заработать на жизнь. Ведомый чувством предосторожности, на примирительный ужин я пошел с кухонным ножом, завернутым в газету и припрятанным за поясом брюк, а сверху еще и курткой прикрыл. Пока наши магазины по-прежнему конкурировали, вражда никуда бы не делась, и так называемое примирение – не более чем пустая формальность, исполненная вежливости. В торговом центре частенько вспыхивали конфликты из-за бизнеса, чуть ли не каждый день, просто до полиции дело редко доходило.

Еще одно событие – мое расставание с девушкой. Мать давно уговаривала ее уехать из страны, но она разрывалась между мной и заграницей. Из-за охвативших ее сомнений вечно срывалась, досадовала, что из меня не выходит ничего толкового. На самом деле я давно намекал, что приму любое решение. Иными словами, как бы она ни поступила, я во всем ее поддержу. Но сам не осмеливался заговаривать о расставании, ведь если бы я предложил расстаться, она тут же начала бы называть меня никчемным, безответственным, человеком без амбиций и все в таком же духе. И может, была бы права. В тот период между нами произошло много всего, что серьезно подорвало мое моральное состояние. В самые тяжелые моменты казалось, я вот-вот впаду в депрессию. Поэтому, когда она наконец решилась уехать, я даже не расстроился, лишь почувствовал облегчение. Я прекрасно понимал, что не в состоянии удовлетворить ее потребности. Сегодня она превратилась в эдакую иностранку, живет активной и насыщенной жизнью, всегда полна оптимизма. Очевидно, тогда она сделала мудрый выбор, и теперь мы поддерживаем дружеские отношения, не сражаясь друг с другом. Тогда же я не только сбросил путы – меня охватило странное чувство пустоты, словно никаких больше желаний и стремлений не осталось. Прежде она была движущей силой, заставлявшей меня погрузиться в работу и заняться бизнесом; теперь, когда «ноша» спала, я ощутил, как внутренние силы утекают вместе с ней.

Всего я провел в Наньнине два с лишним года. Дело встало на рельсы, каждый день на протяжении тех двух лет проходил между домом и работой: утром я поднимался с кровати и сразу отправлялся в торговый центр, а в квартиру возвращался часов в десять вечера. Кроме Праздника весны, выходных у меня не было. Уехав из Наньнина, вдруг осознал: я нигде толком и не бывал, только в нашем торговом центре, и понятия не имел, что за места есть в этом городе. Все мои интересы ограничивались торговым центром и бизнесом, а что происходит снаружи, не знал, да и неинтересно было. Даже Пекинская Олимпиада прошла для меня совершенно незамеченной. Пожалуй, только Сычуаньское землетрясение выбило из колеи. А все потому, что и в нашем торговом центре оно ощущалось: весь многоэтажный центр качнуло несколько раз, испуганное руководство центра мигом организовало эвакуацию, владельцы всех магазинов выбежали на улицу. Вот вам и единственное «новостное событие» за два года, которое произошло за пределами торгового центра и которое врезалось мне в память.

На Праздник весны 2009 года центр закрывался на несколько дней. В канун Нового года, во второй половине дня, многие владельцы магазинов ушли домой пораньше, а нанятая мной сестрица отпросилась накануне. Я вышел из центра последним. Поскольку билет был куплен на вечерний поезд, у меня оставалось немного свободного времени. Моросил мелкий дождик, асфальт отливал влажным блеском, и обычно шумные улицы вмиг опустели, магазины были закрыты, а откуда-то издалека время от времени раздавались взрывы петард. Я поужинал в единственном заведении, где еще горел свет, – в «Макдоналдсе», а затем отправился на вокзал. Шагая по пустынным улицам, я вдруг ощутил, что все мечты обратились в прах. Сегодняшний я не стал бы так сгущать краски и раздувать переживания. Я родился в мирные годы, никогда не испытывал истинных страданий, и говорить, что все мечты разбились вдребезги, – только людей смешить. Однако я отчетливо запомнил тот вечер; а может, он оттого так сильно врезался в память, что на меня накатило до боли острое осознание: не всегда люди приходят в этот мир, чтобы испытывать счастье.

На новый магазин у нас не было договора аренды с собственником помещения, мы подписали договор субаренды с хозяином прежнего магазина, потому как в начале не были так уверены в себе. Как я уже рассказывал, мы держали два магазина на одном этаже и не могли продавать одежду в одинаковом стиле, обязательно надо было найти что-то новенькое. Мы беспокоились, как бы в этом вопросе не допустить тех же ошибок, которые совершили с первым магазином. Заключать договор аренды напрямую с собственником – значило платить отступные хозяину прежнего магазина. Но к тому моменту мы знали, что хозяйка была родной младшей сестрой собственницы помещения. Владельцы соседних магазинчиков рассказали, что она девушка легкомысленная, с самого начала не особо хотела заниматься бизнесом, и сестра передала ей дело, чтобы хоть как-то обуздать. Но потом она забеременела и решила уступить магазин другим.

Посовещавшись, мы с партнером решили так: вместо того чтобы платить отступные, а потом еще подписывать договор аренды с ее старшей сестрой, не проще ли увеличить ежемесячную арендную плату и снять помещение напрямую? В субаренде были преимущества: сэкономив на отступных, мы получали больше пространства для экспериментов. Были, однако, и минусы: раз договор подписан не с собственником помещения напрямую, существовал риск, что прежний владелец магазина захочет вернуться в бизнес; если возникнут какие-то проблемы с собственником по поводу договора аренды, это неминуемо затронет и нас. Но раз это родные сестры, их договоренности касательно аренды казались непоколебимыми, вряд ли что-то в корне переменится. Сейчас же младшая сестра вот-вот родит, ей придется уделять все время семье, а учитывая, что она и прежде не выказывала особого интереса к ведению бизнеса, навряд ли вернется. И я решил договориться с младшей о субаренде – переговоры закончились успехом.

Но, видимо, когда не везет, то и холодной водой поперхнешься. Прошел год, младшая сестра вдруг связалась со мной и заявила, что хочет вернуть магазин и дальше торговать сама. Я не понимал, что она задумала. Как удалось узнать из разных источников, прежде она не отличалась профессионализмом, могла по несколько дней пропадать невесть где. К тому же ее ребенку тогда не исполнилось и года. С чего вдруг она решила снова заняться продажей одежды? Если бы захотела повысить арендную плату, могла бы напрямую обсудить, к чему ходить вокруг да около? Уже потом я начал подозревать, не попала ли она под чье-то влияние, взять хотя бы владельца магазина, с которым подрался мой партнер. Я через не хочу переговорил с ней, хотя удалось только выбить отсрочку на три месяца. К тому моменту у меня начали проявляться симптомы социофобии. Всякий раз, когда в магазин заходил покупатель, первой реакцией было не воодушевление, а отвращение и страх. Иногда я избегал заводить разговор с людьми, только если это не был хороший знакомый, которому я мог доверять. Когда мне улыбался незнакомец, казалось, за этой улыбкой скрываются дурные намерения. А когда начинал с кем-то спорить, не испытывая при этом возмущения, меня охватывала неконтролируемая дрожь – уж не знаю, было ли это тем, что люди называют «дрожать от злости», но прежде даже в моменты гнева со мной подобного не случалось. После того как второй магазин пришлось вернуть, я договорился с партнером о выходе из дела, сказал, что больше не хочу заниматься бизнесом. Мы разошлись мирно, без каких-либо разногласий из-за прибыли. Я уехал из Наньнина, и он нашел себе нового делового партнера, родственника жены. Потом они разрослись до четырех магазинов, но сейчас поменяли сферу деятельности и женской одеждой больше не торгуют.

Покинув Наньнин, я вернулся домой, однако бросаться на поиски работы не стал. К тому моменту у меня почти не осталось шансов найти мало-мальски приличную работу, хотя дело было даже не в этом. Два года торговли в Наньнине я каждый день проводил в замкнутом пространстве, не видя света белого, окруженный конкурентами, которые за улыбками прятали ножи, а в уши лили нескончаемые потоки сплетен и злонамеренной клеветы. Я никогда не отзывался о людях дурно за их спинами, но, занимаясь торговлей, вынужден был отбирать у других их прибыль, выискивать способы, как бы притеснить конкурентов. Все потому, что покупателей в торговый центр ежедневно заходило ограниченное количество: если они купят что-то у тебя, к ним уже не пойдут. Временами меня мучали угрызения совести, становилось жаль других, как, например, студентку художественного, впрочем, гораздо чаще переполняли возмущение и ненависть. Когда я покончил с бизнесом в торговом центре и вернулся под открытое небо, у меня началась своего рода светобоязнь – давно не жил в солнечных лучах. В Наньнине видел солнце только по утрам, пока шел из дома до торгового центра пятнадцать минут. Начал бояться людей, стал подозревать всех и вся, мне постоянно казалось, что прохожие как-то странно на меня поглядывают. Но когда возвращался домой и смотрелся в зеркало, разглядывая одежду, ничего необычного не замечал. Временами, если замечал на себе чей-то пристальный взгляд, так же пристально глядел в ответ, а потом оказывалось, что прохожий смотрел на меня как обычно – или вообще смотрел не на меня. Я перестал отвечать на звонки с незнакомых номеров, а иногда и от знакомых. Больше не писал ничего в чате одноклассников и на встречи не ходил. Один из них все пытался дозвониться, но я так и не ответил. Долгие годы я не общался ни с кем из одногруппников, кроме бывшего партнера по бизнесу. Избегал старых знакомых не только из-за плохого морального состояния, но и потому, что казался себе хуже прочих. Впоследствии я потратил много лет, чтобы избавиться от этого комплекса неполноценности, так мне мешавшего. Когда друзья оставляли сообщения в QQ[104] (WeChat тогда еще не было), я подолгу думал над ответом, прежде чем написать. Боялся сформулировать что-то не так, сидел над каждым словом, и так из раза в раз, пусть даже спрашивали что-то совсем простое. Вдобавок чем важнее для меня был друг, тем скованнее я с ним общался. А вот с теми, кем не столь дорожил, чувствовал себя намного свободнее.