Я уже не похож на себя в молодости, тогда-то я в тревоге только и пытался всем и каждому показать себя с лучшей стороны, действовал даже во вред себе, только бы люди не заподозрили меня в неискренности. Это сейчас я осознал, какое бессмысленное занятие слепо пытаться угодить всем подряд. Каждый судит других по себе: нечестного ни за что не убедить в собственной чистосердечности. Как и наоборот: искреннему ни к чему доказывать, что ты такой же, как и он.

Первая моя работа была в гостинице. Я еще не закончил учебу, и колледж отправил нас в гостиницу на практику. Это вряд ли сойдет за полноценную работу, хотя ежедневные обязанности были такими же, как и у официально устроенных сотрудников. Помню, платили нам тогда 600 юаней, скорее всего, колледж что-то удерживал. Я попал в четырехзвездочную гостиницу. На нашем году обучения было две группы, и в эту гостиницу распределили человек тридцать или сорок. Сначала меня поставили на обслуживание банкетов. Уже потом я узнал, что самые выгодные для работников гостиниц занятия – на ресепшене и в уборке номеров: там давали чаевые. Тем, кто обслуживал банкеты, чаевые не доставались, да и работать было тяжелее. Но тогда меня это не очень-то волновало. Для меня работа стала чем-то новым и занимательным, что в значительной мере удовлетворило любопытство и интерес касательно того, как устроено общество. Учебу я не любил и не был в ней силен, колледж на меня давил, большинство предметов были мне совершенно неинтересны. Но почти все, кто учился со мной, были такими же: не хотели заниматься тем, что им не давалось, поэтому никакой проблемы я не видел. Вдобавок оценки позволяли войти в тройку лучших в классе. Однако, попав на практику в гостиницу, я обнаружил, что и работать одногруппникам не нравится. А мне вроде как понравилось. По крайней мере, больше, чем им.

Помню, как-то раз мы убирали декор из банкетного зала, перетаскивали стулья, и я вдруг решил взять за раз побольше стульев. Стоявшие поблизости одногруппники мигом меня окружили и принялись подшучивать. Сказали, что работа за эту жизнь у нас не кончится, мол, чем скорее перетащишь стулья, тем быстрее они отыщут новую работу, все равно до конца смены никто отдохнуть не даст. В действительности они злились на меня, потому как я слишком старался, и старший официант требовал от них такого же усердия. Сейчас, оглядываясь на тот период жизни, могу вообразить, какими словами они награждали меня за спиной. Тогдашний я был довольно наивен, со всеми старался сойтись и каждому угодить. Вот почему те слова воспринял как руководство к действию и больше не работал с подобным рвением у них на глазах. Это мелочь, никаких неприятностей тот разговор мне не доставил, и я даже не переживал. Мне было около двадцати, и я еще не был так чувствителен к подобным мелочам в людских взаимоотношениях. Прошло столько лет, а я ясно помню ту сцену – после того раза подобное случалось со мной вновь и вновь. Разговоры и стычки с годами накапливались и наслаивались друг на друга, мало-помалу оказывая эффект, влияя на меня и изменяя саму мою суть, заставляя все отчетливее ощущать, как непросто общаться с людьми.

Стажировка продлилась полгода, в обслуживании банкетов я проработал почти два месяца (на остальные четыре меня перевели в ресторан европейской кухни). Название говорило само за себя: в основном мы занимались устройством и обслуживанием всякого рода банкетов. У нас было два больших зала и несколько поменьше. Во всех маленьких стояло по одному столу, то есть, по сути, это отдельные комнаты; в то время как в двух больших можно было расставить по двадцать-тридцать столов. Поскольку гостиница была связана с государственными структурами и находилась в подчинении у городских властей, различные правительственные ведомства часто пользовались нашими банкетными залами для проведения встреч. Кроме того, некоторые компании арендовали залы для презентации новых продуктов или распродаж.

Для конференций и собственно банкетов мебель расставляли по-разному, вот почему постоянно приходилось убирать и заново разносить столы и стулья. Чтобы подготовить зал к банкету, требовалось расставить несколько десятков столов, несколько сотен стульев и множество комплектов посуды со столовыми приборами. Мы снимали с ножек двухметровые круглые столешницы, ставили их на ребро и, придерживая одной рукой так, чтобы они не заваливались из стороны в сторону, другой осторожно подталкивали их вперед, закатывая столешницы в кладовую. Стулья складывали друг на друга и ставили на L-образные тележки. Замена скатертей тоже требовала определенной сноровки: сперва ее собирали на руках, а затем, словно рыбак закидывает сеть, забрасывали на стол. Говоря по правде, я так и не обучился искусству быстрой смены скатертей. Поскольку мы были практикантами, которые через несколько месяцев уйдут, штатные сотрудники не хотели впустую тратить время. Обычно нам поручали что-то совсем простое, не требующее особых навыков: например, расставить бокалы с тарелками, перенести столы и стулья и все в таком духе. Помню, к организации правительственных встреч мы подходили с особой серьезностью: становились в пару, натягивали нейлоновую веревку и расставляли по ней каждый ряд столов, каждый стул и столовые приборы, чтобы не допустить ни малейшего отклонения от стандартов. Если же это был обычный банкет, закончив с подготовкой зала, мы отправлялись на кухню подавать блюда на столы или оставались обслуживать гостей.

Потом меня перевели в ресторан европейской кухни. На третьем этаже гостиницы с одной стороны располагался европейский ресторан, а напротив – ресторан китайской кухни. Банкетные залы занимали весь четвертый этаж. Площадью европейский ресторан был примерно такой же, как один большой банкетный зал, может, чуть меньше. Дела в нем шли не шибко-то хорошо. Но поскольку рабочих рук не хватало, работы было даже больше. На обед и ужин выставляли шведский стол, а утром и во второй половине дня, напротив, совместно с рестораном китайской кухни устраивали чайные церемонии. Иными словами, каждый день мы обслуживали четыре приема пищи. Кроме того, отвечали за круглосуточный заказ блюд в номера, поэтому парням приходилось поочередно оставаться на ночную смену. Эти ночные смены мне нравились больше всего: начальства не было, никто не стоял над душой, да и работы не так уж много.

Чайная церемония в Гуандун не ограничивается лишь чаепитием, а включает в себя подачу легких закусок. Утренние церемонии посещали по большей части старики, ели немного, денег оставляли мало – приходили скоротать время. Зато по субботам и воскресеньям было очень оживленно, почти всегда полный зал, и кому-то еще приходилось ждать своей очереди. На дневные церемонии приходили самые разные гости: кто вел деловые переговоры, кто устал после прогулок по улицам и зашел передохнуть, собирались целыми компаниями друзья – и так далее. В отличие от большинства подобных заведений, наш ресторан принадлежал гостинице, а не кому-то из подрядчиков. Но поскольку располагался он на третьем этаже, разумеется, не мог конкурировать с ресторанами, выстроившимися на улицах. Смартфонов тогда не было, даже обычные кнопочные телефоны не приобрели такой популярности, и отзывы передавались из уст в уста, а не через приложения. Поэтому в основном к нам заглядывали гости, живущие и работающие где-то неподалеку, или постояльцы гостиницы с верхних этажей.

Кроме того, хотя мы и называли себя рестораном европейской кухни, на деле были теми еще профессионалами: реши гость заказать стейк или что-то в этом роде, мы бы не смогли ничего ему предложить. В меню имелись картофель фри, паста болоньезе – это и правда считалось европейской кухней, но можно было найти и лапшу удон из японской кухни, а также местные блюда, вроде жареной говядины с рисовой лапшой или жареного риса по-кантонски[92]. Проще говоря, дикая смесь. Одним словом, и обеды, и ужины, и оба шведских стола никуда не годились. Если выражаться красиво, и вдалеке, и вблизи никто о нас не слышал, и редко кто переступал порог. Однако менеджера, наемного работника, это не слишком-то беспокоило. Каждый день после шведского стола оставалась еда, и, хотя она пролежала два-три часа в стальных лотках, поддерживающих тепло, и несколько подсохла, – готовили все из хороших продуктов, запах исходил на редкость аппетитный, – выкидывать было жалко. Вот мы и выискивали самое вкусненькое и съедали; кто-то даже приходил с контейнерами, чтобы забрать остатки домой. Разумеется, даже наевшись, после работы мы все равно заглядывали в кафетерий. Гостиница ежедневно предоставляла работникам бесплатные обеды, кто же откажется поесть на дармовщинку. В кафетерии мы нередко сталкивались с одногруппниками из консьерж-службы и уборки номеров. Видя, что мы приносим с собой блюда намного аппетитнее, чем стандартные обеды для персонала, они иногда упрашивали нас захватить им что-нибудь. Тогда мы, гордо вскинув головы, спрашивали в ответ: «А вы поделитесь с нами чаевыми?» – и этим вопросом ужасно их злили.

Нам тоже изредка выпадала возможность получить дополнительный доход. Например, когда мы доставляли еду прямо в номер, получали чаевые. Иногда. По большей части гости заказывали еду по вечерам, и я еще больше полюбил ночные смены. Там обычно работало три человека: на кухне европейского ресторана заказы выполнял один повар, и еще мы, два официанта. В наши обязанности входило отвечать на звонки, принимать заказы, забирать их с кухни, доставлять в номера и закрывать чек. В свободное от заказов время мы болтали, помогая ребятам с дневной смены: складывали для них бумажные салфетки в треугольники, чтобы их можно было поставить на стол. Под утро заказов становилось совсем мало, удавалось даже вздремнуть по очереди.

Когда полугодовая стажировка подошла к концу, нам предложили или остаться в штате гостинице, или уйти. Большинство выбрало уйти. До сих пор помню, что начальница отдела кадров носила фамилию Пань, и все звали ее руководитель Пань, а не менеджер Пань: так как прежде гостиница принадлежала государству, отказаться от прежних обращений было сложно. Ее мой уход огорчил особенно. Она частенько проходилась по гостинице и присматривалась к практикантам. Ей я запомнился с хорошей стороны, зато с управляющим ресторана европейской кухни отношения у меня не сложились. Он казался хамоватым и распущенным, временами мог отпустить грязное словечко. Вдобавок некоторые однокурсники слишком уж явно пытались ему угодить, порой не гнушаясь откровенного лизоблюдства, правда, никакой особой выгоды от этого не перепало бы – он был всего лишь менеджером крошечного ресторанчика. Разве обладал он какой-то властью? Самое большее, мог учесть их пожелания при распределении обязанностей, да и то не всегда. Однако этим одногруппникам почему-то казалось, будто заискивание перед вышестоящим – обязательный предмет для вступления во взрослую жизнь. Это вызвало у меня отторжение – я презирал их, но раздражение выплескивал на менеджера, словно тот чем-то их околдовал. Хотя сам он никогда не делал чего-то такого, что пошло мне во вред. Да и в конце концов, если одногруппникам так уж хотелось ему угодить, как он мог этому воспрепятствовать? Но я намеренно вел себя с ним холодно, делал вид, что не уважаю его, и не стеснялся показывать на людях презрение и неприязнь. В те годы я был совсем еще незрелым.

Вторым моим местом была работа продавцом в магазине одежды, принадлежавшем одному гонконгцу. Он открыл его в удачном месте на пешеходной улице и представлял корейский нишевый бренд Moon Goon. Вся одежда была выполнена в черных, белых и красных цветах с принтом в виде извивающихся языков пламени, а для названия дизайнеры выбрали готический шрифт. Для тех лет цены там считались довольно высокими – одна футболка могла стоить двести или триста юаней. У хозяина из Гонконга был партнер в Дунгуане[93]: хозяин закупал оригинальный товар в Корее, а затем просил этого партнера скопировать его. Получалось, что мы продавали оригиналы вперемешку с подделками, которым было далеко до оригинала, хотя разница главным образом заключалась не столько в пошиве, сколько в материалах. Постепенно мы с первого взгляда научились отличать, где вещи корейского производства, а где – дунгуаньского. Однако бренд этот был слишком нишевым, и в Китае его практически никто не знал. Большинство покупателей о нем даже не слышали, что уж говорить о том, отличат они подделку от оригинала или нет. Да и какая разница, настоящая вещь или фальшивка, если сам бренд никому не известен?

Я был одним из первых сотрудников еще с открытия. Однако очень быстро понял, что работа в продажах не для меня. Обслуживая покупателей, я только и мог, что пассивно выполнять запросы: клиент спросит что-то, я отвечу; захочет что-то померить, я принесу. Активно предлагать и впаривать товар я не умел. Мне будто недоставало упорства и настойчивости. Я легко сдавался, боялся просить о чем-то и получить отказ. Только чувствовал хоть малейшее сопротивление со стороны покупателя, как невольно терялся и дальше уговаривать его совершить покупку был не в силах. По правде говоря, меня давно должны были уволить, поскольку из всех коллег я показывал самые низкие продажи. Мне не только с огромным трудом удавалось уговорить покупателя раскошелиться, но и бороться с коллегами за клиентов я не умел. Если, допустим, в магазин заходил покупатель, а мы оба оказывались не заняты, я всегда уступал право подойти к клиенту. Мне не нравилось препираться с людьми, что уж говорить об открытом противостоянии. Зато с коллегами отношения складывались хорошие, все меня любили, поскольку я ни с кем не соперничал, был вежливым и предусмотрительным. Умудрялся даже поддерживать дружбу сразу с несколькими враждующими между собой группками. Возможно, в их глазах я был странным, но безобидным малым, сторонним наблюдателем без особых амбиций, или же вообще дурачком, который и сам не знает, зачем сюда пришел.

Однако директор магазина не спешила меня увольнять. Напротив, я был чуть ли не самым любимым сотрудником. Она заметила, что в продажах я не силен, и перевела меня на склад. Вообще-то у нас была там работница, но, когда я пришел, ей пришлось чаще выходить в зал на продажи. Оказалось, продавала она куда лучше меня. В это же время правительство начало вводить обязательное социальное страхование. Магазин решил выбрать среди работников пять человек и оформить страховку, чтобы соответствовать требованиям проверок. И вот директор выбирает меня – работника, который со своими результатами плетется в самом хвосте. Разумеется, мне это польстило, но я тут же остро ощутил, что некоторые коллеги затаили в душе недовольство, а нам ведь еще работать. Я не хотел добавлять напряжения в обстановку или, что еще хуже, спровоцировать конфликты. И тогда, поблагодарив директора магазина за участие, вежливо отказался от страховки, объяснив, что это не пойдет коллективу на пользу.

Это все дела двадцатилетней давности, тогда я совершенно не знал своих прав. Отец с матерью учили меня помогать людям, но о том, что нужно отстаивать и собственные интересы, никогда не упоминали. Сегодняшний я не стал бы так глупить и спокойно бы согласился. Социальное страхование – законное право каждого трудящегося, а не подачка капиталистов. Если прочие коллеги были бы чем-то недовольны, это их с владельцем магазина проблемы, не мои. Если бы они направили ненависть не на того человека, я бы в дружелюбном тоне напомнил об этом. Вот такая простая логика. А в те годы она почему-то мне не давалась. Вполне возможно, никто со мной просто не обсуждал подобные вопросы. Родители никогда не говорили о таких вещах. Всю жизнь они оставались бюджетниками, и рыночная экономика была для них чем-то чуждым. Их заботило, что теперь учебные заведения не распределяют выпускников на работу. Если кто-то из окружения начинал играть на бирже, вздыхали так тяжко, словно человек упал на самое дно и вступил на кривую дорожку спекуляций, ведущую к нарушению закона.

С другой стороны, уровень осознанности отдельного человека напрямую коррелирует с уровнем осведомленности общества в целом. Если активно обсуждаются какие-то вопросы, это наводит людей на определенные мысли, побуждает к размышлениям и помогает проникнуть в суть вещей. А в те годы информация поступала ограниченным потоком, интернет еще не был повсеместно распространен, и многие жизненно важные для нас вопросы мы могли обсуждать только в узком кругу. К тому же наша семья была чужой здесь, отец с матерью не местные, родственников в этих краях у нас не имелось. Да и родители по характеру довольно нелюдимые. В особенности отец: он происходил из крестьян и не привык к городской жизни, даже на работе, которой отдавал все силы и время, не завел друзей. Каждый год на Праздник весны нашей семье нелегко было найти того, к кому можно заглянуть в гости. Частенько случалось так, что лишь к Празднику фонарей[94] мы в спешке наносили один-два визита маминым коллегам, но к тому моменту из угощений оставались только самые невкусные конфеты. Поэтому, когда я вступил во взрослую жизнь, оказался наивнее, незрелее и туповатее сверстников, хотя в школьные годы не сильно-то отличался.

Я в годы учебы и после – два совершенно разных человека. Только я вступил в общество, как сразу заметил разительную перемену в одногруппниках, и чем дальше, чем все шире разливались эти изменения, тем глубже пропитывали их плоть и кровь. А я словно не мог переродиться с той же легкостью, с какой это удалось им. Никак не мог взять в толк, как им удалось с такой поразительной скоростью из вчерашних студентов превратиться во взрослых. Мне казалось порой, что и в школьные годы в их телах скрывались взрослые – просто, вырастая, они с легкостью срывали оболочку, и метаморфозы мигом завершались. А во мне как жил ученик, так и остался. Сколько бы слоев ты ни снимал с луковицы, под ними по-прежнему скрывается лук. Никогда, разломав его, ты не обнаружишь внутри сочный, сладкий апельсин.

Я тут так подробно все расписываю, поскольку опасаюсь, что нынешние читатели не поймут, откуда проистекала моя тогдашняя глупость. Даже мне сегодня кажется, что в те годы я поступал настолько глупо, что и вообразить невозможно. А теперь приходится доказывать читателям, которым сложно поверить, что я был настолько тупым, свою тупость – вот уж и правда, какой стыд! Хотя, если сравнить меня сегодняшнего со мной в юности, я стал куда более бесстыдным и наглым. Взять хоть тот случай с социальной страховкой в магазине – теперь я уверен, что это было поощрением, которое я заслужил, а не пустой формальностью. Как вы можете заметить, в этой главе я без всякого смущения говорю о себе много хорошего, и мне это совсем не кажется зазорным. Я уже не похож на себя в молодости, тогда-то я в тревоге только и пытался, что всем и каждому показать себя с лучшей стороны, действовал временами во вред себе, только бы люди не заподозрили меня в неискренности. Это сейчас я осознал, какое бессмысленное занятие слепо пытаться угодить всем подряд. Каждый судит других по себе: нечестного ни за что не убедить в собственной чистосердечности. Как и наоборот: искреннему ни к чему доказывать, что ты такой же, как и он.

Когда я увольнялся впоследствии, директор магазина была очень недовольна. Это могло показаться странным, для ее недовольства не было весомых причин, я ведь не обещал служить верой и правдой до конца жизни и увольнение было моим законным правом. Хотя все прекрасно понятно: по-видимому, она полагала, что, раз относится ко мне хорошо, пусть я и не обязан батрачить на нее до самой смерти, по крайне мере, должен постараться и отплатить за оказанную милость. То есть работать в магазине, чтобы стать ее доверенным помощником, делить с ней радость и горе, сообща взяться за дело. В конце концов, по ее мнению, образование я получил не блестящее, а эта работа хоть и не из престижных, вряд ли считалась для меня чем-то унизительным. Она так заботилась обо мне именно из-за желания удержать. Она-то думала, будто я все осознаю. Однако в те годы я совсем не знал жизни, опыта было мало, в людских отношениях совершенно не разбирался и намерений окружающих не понимал.

Сейчас, анализируя события того времени, я понимаю: у директора была сильная предпринимательская жилка. Она имела долю в магазине, принадлежавшем гонконгцу, и ее можно было посчитать не простой наемной работницей, а своего рода начинающим предпринимателем с небольшим капиталом. Если бы она преуспела в развитии магазина, гонконгец наверняка вложился бы в открытие второго, третьего… Легко вообразить, что ее доля в бизнесе становилась бы все значительнее. Она ценила меня за простоту. Меня сложно было заподозрить в жадности, с людьми я общался дружелюбно и вежливо, работал на славу, чем разительно отличался от прочих сотрудников. Разумеется, если говорить о продажах, в магазине я был слабейшим. Впрочем, на ее взгляд, найти сильного в продажах работника – не проблема, она и сама была талантливой продажницей. Зато отыскать человека, которому сможешь доверять, – задача не из легких.

Я уволился, чтобы поступить в университет на вечернее отделение, а смена в магазине заканчивалась только в десять вечера, с учебой никак не совместишь. О причине увольнения не сказал: сейчас уже не вспомню из-за чего. Быть может, испугался, что она примется отговаривать меня от учебы. Я не привык отказывать людям, в особенности когда они прикрывали просьбы доброжелательностью и заботой. И все же сегодня соглашусь, что учеба в вечернем университете – пустая трата времени и денег. Я не получил там ничего стоящего, и это не только моя вина.

В магазине одежды я проработал где-то полгода.

Третьей работой стала должность сотрудника на заправке одной нефтяной компании. Ее я нашел через объявление в газете. Но когда только пришел, работал вне штата и получал зарплату меньше, чем официально трудоустроенные сотрудники, хотя обязанности мы делили поровну. До этого в магазине одежды я зарабатывал чуть больше двух тысяч юаней, на заправке моя зарплата составляла тысячу восемьсот. Там стояло восемь бензоколонок, они располагались попарно, всего четыре группы. Заправка предлагала три вида топлива: бензин 90-го и 97-го октанового числа, а также дизельное топливо класса 0. В первый рабочий день коллеги обучили меня основным манипуляциям с колонками, ни о чем другом и словом не обмолвились. Хорошо помню, как в тот день у моей колонки остановилось такси. Обычно таксисты заправляются сами, потому как нам не доверяют, подозревают в желании обмануть. Остальные коллеги никогда не обслуживали таксистов, равнодушно наблюдая за их действиями со стороны, а затем проверяли, заплатили ли те за топливо. Но тогда я этого еще не знал, поэтому сам подошел к таксисту. Очень вежливо поинтересовался, каким бензином он хочет заправиться – 90-м или же 97-м? Тот покосился на меня, прищурившись, словно на какого-то мошенника глядел, и долго не отводил взгляда. Затем спросил ехидно:

– А ты сам как думаешь?

Только потом я узнал, что ни одно такси не заправляется 97-м бензином. Мой вопрос показался ему не только глупым, но и подозрительным. А еще я выяснил, что заправщики с таксистами не то чтобы враги, но уж точно не лучшие друзья. На работе таксистам приходится нелегко, клиенты нередко хамят, а они, в свою очередь, выплескивают ненависть на нас. Тех, под чью горячую руку они попадают, задирать опасаются. Стоит цене на топливо подняться хотя бы на 0,1 юаня, они тут же срываются, язвительно насмехаются, будто мы помогаем тирану Чжоу творить беззакония[95], а переплаченную разницу кладем себе в карман. Ну и мы, в свою очередь, относились к ним примерно так же. Одним словом, когда ничтожные люди чем-то недовольны, они только и могут, что издеваться над такими же, поскольку противостоять власть имущим – лишь наживать себе проблем. А если совсем не на ком выместить обиду, остается мучить животных. Люди часто повторяют, что любовь слепа. Но я считаю, любовь как раз самое бескорыстное и искреннее, что есть в нашей жизни, никакой слепоты в ней нет. По-настоящему слепа ненависть.

Мы работали в три смены, после каждой нам давали выходной на день, а расписание смен менялось, кажется, раз в неделю. Нас разделили на четыре группы, по четыре человека в каждой. До сих пор помню наружность тех троих, с кем работал в одной группе. Помню, что в каждой группе работал один мужчина и три женщины, следовательно, женщин в этой сфере трудилось больше. Но была ли это повсеместная тенденция или особенность именно нашей заправки, так и не выяснил. Прежде я упоминал, что таксисты нам не доверяли и подозревали, будто мы можем их обсчитать. На деле это было невозможно. Они каждый день заправлялись на одних и тех же заправках, были прекрасно знакомы с устройством колонок, сохраняли бдительность, беспокоились о каждой потраченной мелкой монетке. Однако других клиентов мы действительно могли обмануть. Не знаю, происходило ли это только в нашей группе или другие поступали так же, а может, и на остальных заправках не гнушались подобным.

Дело в том, что некоторые государственные автомобили заправлялись не за наличные, а по топливным талонам. Процесс заправки не особо волновал водителей таких машин: они оставляли нам автомобиль, бросив напоследок пару указаний, и дальнейшее их не интересовало. В конце концов, машина не их. Трое коллег по смене – не могу сказать про себя, что полностью невиновен, хотя тогда я и правда ни о чем не догадывался, – понимали друг друга без слов. Они утаивали от таких водителей, сколько топлива заправили, а потом спрашивали с них больше талонов, чем полагалось. Об этом мне не рассказывали, должно быть, считали совсем дурачком, боялись, как бы я не выдал их. Я узнал потом, когда их разоблачил один водитель. Самое странное заключалось в том, что, почуяв неладное, он не стал с них спрашивать, просто отругал и на этом все, даже не потребовал вернуть талоны. Видимо, их выдавало государство, и переплатил он или нет, его не волновало. Единственное, что его возмутило, что коллеги решили, будто смогут его провести, и это явно задело водителя за живое. Излишки талонов наша группа обменивала на наличные, а затем пускала на общие текущие расходы. Почему же я написал выше, что не считаю себя совсем невиновным? Узнав о происходящем, я не только не разоблачил их схему, но и ходил с ними несколько раз завтракать на эти деньги. Вот с какой легкостью морально разлагается человек.

Я проработал на заправке три или четыре месяца, пока однажды к нам вдруг не приехало руководство из самой нефтехимической компании. Они осмотрели заправку, выслушали отчет начальницы о текущем положении дел, а затем дали нам набор стандартных формулировок для приветствия клиентов, чтобы мы использовали их в общении с водителями. Коллеги, практически все стреляные воробьи, наверняка подумали, что это очередная показуха, и выполняли задание спустя рукава; я же, человек простодушный, добросовестно следовал каждой фразе. В итоге оказалось, что это отбор. Компания собиралась открыть новую заправку между городом и деревней и сделать из нее образцовую станцию, а затем снять видео о стандартах обслуживания на заправках для внутреннего пользования. Поскольку я зарекомендовал себя как добросовестного работника, руководство выбрало меня. Хотя, если копнуть глубже, мне только исполнилось двадцать, я был полон сил, к тому же самый молодой на заправке. Коллегам исполнилось уже по тридцать-сорок лет. Да и по росту я был самым высоким. Должно быть, выгодно выделялся на их фоне, и в глазах руководства, по сравнению с остальными, выглядел представительнее, к тому же показал себя с наилучшей стороны. Сразу после отбора меня собрались перевести на новую заправку. Старая находилась в двух километрах от дома и в трех от вечернего университета. А вот до нового места работы было десять километров и от дома, и от университета, и добираться не слишком-то удобно. Компания выбрала именно ту заправку, потому что само здание и бензоколонки были совершенно новыми, еще не успели покрыться толстым слоем иссиня-черного мазута, который никак не отчистить. Вдобавок рядом только-только отремонтировали дорогу, во всем превосходящую городские шоссе: прямая как стрела, она была намного просторнее, ровнее и чище. Кроме того, вокруг заправки раскинулись цветочные поля, местные жители по большей части занимались выращиванием цветов. Это был прекрасный и притом бесплатный фон для съемок видео[96]. А еще станция находилась в отдалении от мира, клиентов заглядывало не особенно много, оставалось достаточно времени на репетиции и съемки видео.

Начальница не хотела меня отпускать, но что поделать? Только попыталась меня утешить, что, когда компания закончит с видео, она обязательно подаст заявку на мой перевод обратно, причем немедленно. Я проработал у нее несколько месяцев и успел получить как-то раз звание лучшего работника. Она выбрала меня лично, и подобное решение походило на плевок в лицо старым работникам. Возможно, начальница воспользовалась мной как кнутом, чтобы подстегнуть их и заставить серьезнее относиться к делу. Я с трепетом получил награду (уже и забыл, сколько денег полагалось), а на следующий день купил ящик ледяного черного чая и принес на работу, чтобы угостить коллег.

Я учился на вечернем отделении в университете Чэнду, где большинство студентов совмещали учебу с работой. Администрация относилась к пропускам довольно терпимо – помню, по каждому предмету достаточно было посетить две трети занятий. Но когда меня перевели на новую заправку, руководство с чего-то вдруг решило ввести там военизированный стиль управления. Сильнее всего это отразилось на мне: после работы мы должны были возвращаться в общежитие рядом с заправкой и быть готовыми прийти в любой момент, уезжать домой воспрещалось. Сегодняшний я презрительно фыркнул бы, услышав подобные требования, или же согласился бы только на словах, или же прямо высказал несогласие. Вдобавок перед тем, как требовать от меня подобное, они не потрудились даже перевести меня в штат! Я по-прежнему числился временным работником с одной зарплатой в 1800 юаней, никакого социального обеспечения или страховки, и они не стеснялись еще влезать в мою частную жизнь после окончания рабочего дня? Я сам вправе выбирать, где мне жить, я устроился на работу, а не продал себя в рабство. Они перевели меня на новую станцию, не спросив, твердо уверенные, что я не посмею ослушаться. Подобный стиль управления и правда напоминал военный, а я не в армию вступал. Однако в те годы люди в целом плохо знали свои права, да и трудовое законодательство было не столь совершенно, как сегодня. Подобное происходило повсеместно. Да и не могу сказать, что руководство было каким-то уж совсем ужасным; возможно, они сами не понимали, что нарушают права сотрудников. К тому же я нисколько не возмущался несправедливостью, напротив, беспокоился, вдруг недотяну до требований компании и доставлю коллективу неудобства.

Теперь, оглядываясь назад, мне ясно, как следовало поступить. Я и правда не знал, что делать. Не с кем было посоветоваться. Отец с матерью держались консервативных взглядов, и в то время места себе не находили из-за стремительных перемен на работе и в обществе. Им самим жилось непросто, они не понимали и не принимали происходящее вокруг, и, разумеется, им было не до меня. К тому же, пройдя пубертат, я не спрашивал у них советов. Даже если бы и спросил, вряд ли бы они посоветовали что-то дельное. Все, что касалось вступления во взрослую жизнь, я решал сам – возможно, именно поэтому до сих пор не смог по-настоящему влиться в общество. Родители почти не давали полезных советов или наставлений. Кроме того раза, когда одолжили несколько десятков тысяч юаней на свое дело, больше никак не помогали. И ничего не требовали: ни чтобы я разбогател, ни чтобы принес славу семье, ни чтобы содержал их в старости. Лишь напоминали: строго соблюдай закон и не доставляй неудобств ни обществу, ни людям. По-хорошему следовало подойти к начальству новой заправки и поговорить, объяснить, что я учусь на вечернем отделении и не могу не посещать ее. Уверен, они не глядели на работников свысока и вовсе не были бесчувственны. По крайней мере, должны были признать, что учеба – это не что-то плохое и моей работе на заправке никак бы не помешала. Да и вообще, в университет я пошел раньше, чем они решили перевести меня на новую заправку, и, если там для меня не смогли бы сделать исключения, вернули бы на прежнее место. Но я не смел обращаться к руководству с требованиями, выставлять какие-то условия. Мне казалось, так я воспользуюсь положением в личных целях и желание извлечь для себя особую выгоду вызовет недовольство коллег. На деле же надумал себе всякого.

На новой заправке я проработал почти два месяца. За это время иногда ускользал на занятия или домой, но, когда начальство было на месте, уйти не удавалось, поэтому запустил учебу. Я подумал, раз уж не получается соответствовать требованиям руководства, остается только уйти. И уволился. В общей сложности в нефтехимической компании я проработал около полугода. На самом деле среди сверстников мало кто горел желанием работать на автозаправке. Коллеги оттуда в основном были или приезжими, или местными, но в возрасте и без особых профессиональных навыков, что сильно урезало доступные для них варианты трудоустройства. На самом деле, когда я проходил собеседование, вместе со мной пришел мой одногруппник. Приняли обоих, но на заправку он так и не явился. Мы ведь городские, а перед городскими перспективы открываются получше, плюс к этому вопрос самолюбия – для многих работа на заправке кажется чем-то низким. Люди любят говорить, будто «работа не делится на благородную и низкую», хотя в глубине души мало кто по-настоящему в это верит. Зато родители придерживались этого принципа. К тому же у них в городе не было ни родни, ни друзей, так к чему беспокоиться о том, где я работаю, с точки зрения престижа? Когда они узнали, что я устроился на заправку, от души за меня порадовались.

Четвертой работой стала доставка еды в сети китайских фастфудов, каждый день я работал по два с половиной часа после обеда. Сеть предоставляла обеды, но не оклад – моим доходом была комиссия от заказов. Как я помню, за каждую доставку платили по 1,5 юаня и в день выходило двадцать или тридцать юаней. Это больше подработка, но три прежние работы с полной занятостью – в гостинице, магазине одежды и на заправке – сложно было совмещать с учебой на вечернем отделении. Поскольку образование у меня не очень хорошее, найти работу с графиком с 9 до 17 было нелегко. В результате и в фастфуде я проработал с полгода. Уволился, потому что один одногруппник порекомендовал меня на новое место.

Пятой работой стала доставка мороженого из оптового магазина. Его держала родня одногруппника, находился он рядом с продовольственным рынком в деревне в черте города. Еще не начав работать, я думал, что на мне будет только доставка. Все оказалось иначе: требовалось налаживать и деловые связи. То есть, по сути, я был торговым агентом: каждый день должен был обходить минимаркеты и магазинчики поблизости. Если где-то стояли пустые морозильные камеры, я спрашивал, что бы они хотели заказать, а затем доставлял товар. Но я был не единственным, кто этим занимался, – в магазине работал еще один сотрудник на полный день и несколько временных рабочих, как и я. Мы соперничали. Я совершенно не справлялся с работой. К тому времени я уже столкнулся с трудностями в общении, мне с трудом удавалось понять истинные намерения собеседников, а когда наконец понимал, что имелось в виду, на меня накатывало смущение вперемешку с раздражением, я места не находил от стыда. Подобные неприятности повторялись одна за другой, и я невольно начал держаться подальше от людей, даже от тех, кто неплохо ко мне относился. Вдобавок совсем не привык торговаться, мне не нравилось обсуждать вопросы выгоды, выставлять какие-то условия. Мне казалось, в любых переговорах я непременно обижу собеседника. А мне не нравилось испытывать это чувство – склонность угождать другим лишь усугубляла страх перед обществом. Парадоксально, но именно желание угодить привело к тому, что я не желал ни с кем общаться, ведь всякая попытка снискать чье-то расположение подталкивала меня к бездне отчаяния и фрустрации.

Я обнаружил, что, когда человек ведет себя так, словно не преследует никакой личной выгоды, другие чаще всего расплачиваются с ним не добром, а алчностью в квадрате. Когда я еще проходил практику в гостинице, иногда приходилось работать в так называемую сдвоенную смену: например, четыре часа с утра и четыре вечером. Никому не нравились сдвоенные смены, потому как приходилось тратить в два раза больше времени и денег на дорогу. Были те, кто жил далеко и в промежуток между сменами возвращаться домой им было не с руки, поэтому приходилось ждать следующей смены, изнывая от скуки, или бродить бесцельно вокруг гостиницы. Поэтому при составлении графика на месяц начальство строго следило, чтобы каждому выпадало одинаковое количество сдвоенных смен. Как-то раз коллега, которой досталась сдвоенная смена, попросила меня поменяться с ней по семейным обстоятельствам. Вообще-то она поменялась со мной сдвоенной сменой на мой обычный рабочий день, и потому позже должна была вернуть этот стандартный день, чтобы все было по справедливости. Но я счел подобные пересчеты слишком мелочными и сказал, что ни к чему так заморачиваться, меняться обратно не обязательно. Тогда она спросила мимоходом, почему так, а я ответил, что для меня нет разницы между сдвоенной сменой и обычной, все равно после работы мне нечем заняться. Вообще-то я соврал: как и всем, мне тоже не нравились сдвоенные смены, а я сказал так, чтобы ее не мучила совесть. Я и правда был тогда ужасно наивным. Через несколько дней она снова попросилась поменяться, но на этот раз не по семейным обстоятельствам:

– Тебе все равно нет разницы между сдвоенной сменой и обычной, давай еще раз поменяемся, а то я не хочу работать в сдвоенную.

Эти слова меня поразили, они были выше моего понимания. Я не знал, как отказать. Разве только признаться, что тогда солгал и на деле ненавижу сдвоенные смены так же сильно, как и она. Но постеснялся, а потому согласился. На этом дело не закончилось. Прошло еще пару дней, и другая коллега, услышавшая об этом случае, подошла с просьбой поменяться сменами…

Выручил меня одногруппник. Он в язвительных выражениях высмеял сотрудницу, и между ними завязалась перепалка. Одногруппник назвал ее бесстыжей, а она обругала его в ответ, что тот лезет не в свое дело. Я же болтался меж двух огней, охваченный страхом, что из-за меня обстановка в коллективе испортится. Однако после ссоры никто ко мне больше не подходил с просьбой поменяться. В те годы я был покорным и покладистым, каждому послушно поддакивал, но вместе с тем частенько пугался, что моя реакция на происходящее вокруг разительно отличалась от реакции окружающих. Постепенно я осознал, что большинство людей смотрят на все лишь со своей точки зрения, но взглянуть с чужой им не под силу. Я не был настолько великодушным, чтобы безропотно сносить несправедливость. В душе у меня копились недовольство вперемешку с обидой, а затем они переросли в отвращение и даже ненависть. Однако при нежелании дальше страдать пришлось бы стать таким же, как все, начать грызню с окружающими – ты эгоист, и я тоже; ты жадный – и я стану скрягой. Тогда никто не смог бы воспользоваться мной. Или же нужно было отдалиться от людей. Второй способ показался намного проще.

К моменту начала работы в доставке мороженого незаметно для себя я успел превратиться в человека, который всех сторонится. С кем-то из клиентов мы общались множество раз, но при встрече я вел себя, будто вижу их впервые, слишком уж вежливо приветствовал, бросался отстраненными, церемонными фразами. Наверняка они недоумевали про себя: «Неужели этот человек так быстро меня забыл?» Но я не осознавал, что подобная холодность как раз могла задеть их чувства. В своей наивности, принимая желаемое за действительность, я воображал, будто мир должен основываться на справедливости и строго прописанных правилах, а не личных отношениях. От людей не требовалось бы дружить друг с другом, достаточно следовать правилам коллектива, тогда все вопросы можно эффективно разрешить и каждый человек будет жить в комфорте и спокойствии. К тому времени я замкнулся в себе еще больше, чем после выпуска из колледжа, хотя до социофобии дело пока не дошло.

Впрочем, дальнейшая социофобия проистекла не только из тех причин, что я указал выше. Так, в душе я питал глубокий страх «разочаровать других». Когда меня кто-то хвалил, я не раздумывая отнекивался, а затем отчаянно принимался принижать себя. Боялся, что со временем люди обнаружат: не так уж я и хорош, как им казалось поначалу, – и разочаруются. Лучше уж с самого начала убедить их, что я не такой хороший. Мне невыносима была мысль, что кто-то, посчитав меня славным человеком, в любой момент может «разглядеть меня насквозь». Если же кто-то нахваливал – правда, таких было немного, – я начинал избегать их и держался подальше. Получалось, я добровольно «отталкивал» от себя человека, а не ждал (в своем воображении), когда он меня сам оттолкнет однажды. Это была не рационально выстроенная стратегия, а скорее стихийно возникший защитный механизм психики. Люди часто повторяют, что характер предопределяет судьбу. Возможно, для жизни в нашей только начавшейся эпохе слово «судьба» звучит слишком громко, но характер и правда в значительной степени формирует жизненный путь человека. Так, пытаясь рассказать о своей трудовой биографии, я обнаружил, что не смогу избежать разговора о составляющих моего характера. Многие решения в те годы диктовались не компромиссом между пользой и вредом, а как раз-таки чертами характера. Если я сам не расскажу о себе, читателям трудно будет понять мои тогдашние поступки и выборы.

В отделе по оптовой продаже мороженого я продержался несколько месяцев, хотя назвать это работой язык не повернется, – зарабатывал я те же деньги, что и до этого в фастфуде. Но если в фастфуде я работал по два с половиной часа в день, в оптовом отделе график был с девяти до пяти. Доставка мороженого тоже давала относительную свободу: не нужно было отмечаться каждое утро и вечер, что пришел и ушел, а в плохую погоду мы вообще никуда не выходили. Каждый день я катался на велосипеде по окрестностям и успел изучить все глухие уголки этой городской деревеньки. Некоторые магазинчики прятались в узких переулках шириной в метр. Однако мой конкурент вечно меня опережал в борьбе за клиентские морозильники. У него-то был мобильный телефон, а у меня только пейджер, и то я не оставлял номер владельцам магазинов. Соперник давно работал в этих местах, наладил отношения с большинством лавок и минимаркетов, и, когда у них заканчивалось мороженое, они звонили ему. Я лишь подбирал за ним то, что он случайно упустил. Правда, тогдашний я не слишком беспокоился о заработке, по-прежнему учась по вечерам, а потому размышляя так: «После окончания начну работать официально, а пока это так, подработка на время». Я проработал несколько месяцев, но начало холодать, и продавать мороженое становилось все сложнее. Пока однажды я вдруг не смог продать ни одного ящика – вот тогда стало совсем стыдно прозябать в этом месте, так что я решил уволиться.

Шестую работу для меня так же подыскал одногруппник. Причем я никогда не просил помочь, они сами меня рекомендовали. Как и предыдущая, эта работа была неофициальной: без трудового договора и требований отмечаться, когда приходишь. Работодатель арендовал квартиру в жилом комплексе и превратил ее в студию. В подчинении у него был один сотрудник, да и тот родственник. В основном студия занималась созданием трехмерных архитектурных моделей: босс сам искал заказчиков, а все модели создавал один человек. Я же пришел ассистентом, платили мне шестьсот юаней, и еще, кажется, полагался обед. По сей день помню, какими версиями программ мы тогда пользовались: AutoCAD14, 3Dmax4, Photoshop 5.5. Не прошло и пары дней, как я устроился на работу, и к нам устроились еще два ассистента – парень и девушка, их порекомендовали знакомые босса. Единственный 3D-моделлер был загружен работой, учить нас было некому, поэтому мы каждый день обучались самостоятельно: читали книги и изучали материалы на компакт дисках, спрашивали его, когда чего-то не понимали. Тогдашний Photoshop был довольно примитивным, с ограниченным функционалом, а я успел освоить его до прихода на работу, поэтому сразу же смог в нем работать. AutoCAD тоже был простым в использовании: основные команды можно было выучить за день; но, чтобы стать настоящим профессионалом и использовать эффективно, требовалось потратить немало времени. Тем более базовых знаний у меня не имелось, и, чтобы разобраться в развернутых строительных чертежах, приходилось немало попыхтеть. Самой сложной оказалась 3Dmax: во‑первых, тогда еще не было китайской версии программы, а во‑вторых, она так и сыпала командами, вдобавок у загруженных плагинов был разный интерфейс и набор команд.

В этом месте я проработал около полугода, а потом ушел вместе с парнем-ассистентом. Мы с ним учились на одном вечернем отделении, к тому же в одном выпуске: только я изучал рекламу, а он – финансовый учет. В то время мы каждый день после работы ходили вместе на занятия, по дороге перекусывая бэнто или рисовой лапшой. Уйти решили, потому что босс слишком хитрил, работая на него, легко было попасть впросак. К тому же студия не была официально зарегистрированной фирмой, никто не защищал наши права, – оставалось полагаться на его добросовестность. А ей мы не слишком-то могли доверять. Взять хоть одногруппника, который устроил меня, – его старший брат знал нашего босса. Он говорил, что зарплата на период стажировки составит тысячу юаней. Но когда я отработал полный месяц, мне заплатили всего шестьсот. Я не понял, как так получилось, но и спрашивать было неловко. Я не посмел ничего узнать ни у босса, ни у старшего брата моего одногруппника. Рассудил так: в конце концов, я пока ничего не умею, никакой пользы от меня нет, только занимаю каждый день чужой компьютер и ем бесплатную еду. Куда это годится, если я начну мелочиться и спорить из-за нескольких сотен юаней? Но спустя несколько месяцев я кое-чему научился, иногда даже засиживался вместе со всеми до полуночи. Однако на руки по-прежнему получал шестьсот юаней. Ассистент оказался точно в такой же ситуации. Обоим нам недоставало храбрости, и мы так и не осмелились поговорить с боссом. Тем временем учеба на вечернем отделении подходила к концу, и мы решили, что стоит найти работу по специальности.

В итоге я не устроился по специальности. В то время я покупал каждый выпуск любимого журнала манги, и в одном из них руководитель студии опубликовал объявление о наборе ассистентов. В Китае эта студия была хорошо известна. Я нарисовал небольшой комикс в качестве тестового задания и отправил его. И меня вдруг приняли. Строго говоря, это была не совсем работа: зарплату не платили, предоставляли только жилье и питание. Но я провел там больше полугода, поэтому рассказываю о студии как о своей седьмой работе.

Студия снимала несколько квартир в жилом комплексе, основал ее гонконгец, которому не было и тридцати. Он требовал, чтобы мы называли его учителем. Когда-то за свой счет он уехал в Японию набраться мастерства, а затем вернулся в Китай, чтобы открыть студию: собирался выпускать собственный журнал, продвигать авторов и издавать мангу отдельными томами. Вместе со мной набрали около десяти ассистентов, и тогда-то я осознал: среди них я самый старший – к тому моменту мне исполнилось двадцать три. Очевидное доказательство, что идти в студию манги ассистентом – идея довольно-таки ненадежная и решаются на такое дети. Однако я еще не созрел толком и до этого перебивался подработками, ходил в университет на вечернее отделение, не испытывая особого стремления к чему-то большему, да и родители никогда не подгоняли.

С детства меня учили жить скромно, к тому же родители сами всегда подавали личный пример, так что материальные запросы у меня были невысокие. Я не курил, не пил (хотя сейчас могу выпить), не носил известные бренды, стригся в придорожных парикмахерских за пять юаней, если куда-то можно было доехать на велосипеде, то на транспорт никогда не тратился. Расходы на повседневную жизнь были совсем крошечные, родни и друзей в городе не было, потому обоим поколениям нашей семьи не приходилось из кожи вон лезть, чтобы доказать что-то ровесникам. Вот мы и жили как живется, не стремясь продвинуться вперед. Отец с матерью почти не заставляли меня учиться, никогда не записывали на подготовительные курсы и не требовали, чтобы я равнялся на сыновей кого-то из знакомых. В их понимании самоотверженность и трудолюбие гораздо важнее смекалки и почета. Манга была одним из немногих моих увлечений. В те годы я удостаивал своим вниманием только японские серии: «Saint Seiya», «Dragon Ball», «Ранма ½», «Dr. Slump», «Капитан Цубаса», «Slam Dunk» и прочее в том же духе. В студии мы каждый день по десять часов отрабатывали азы мастерства. От нас требовали освоить штриховку, изображения людей в полный рост и портреты, копирование фонов и тому подобное. Никакой технике учитель нас не обучал, а просто распределял между нами упражнения. Из всех заданий больше всего сил отбирала штриховка. Принцип заключался в том, чтобы пером вычерчивать ряды тонких прямых линий, каждая длиной около четырех сантиметров, и чем меньше зазор между ними, тем лучше – обычно требовали меньше 0,5 см. Линии должны быть одинаковой длины и с равными интервалами. Только этот, казалось бы, элементарный навык мы оттачивали ежедневно по четыре-пять часов – скука смертная. Но как будто все эти задания давались нам, чтобы вырастить ассистентов мангаки, а не самих мангак. Невозможно научить творчеству – овладеешь ты этими навыками или нет, зависит от врожденного таланта. Мы предполагали, что именно по такой методике учитель и совершенствовался в Японии.

В итоге мангакой я так и не стал. Зато в студии нашел близких друзей. Под их влиянием начал слушать рок. В то время мы слушали Sex Pistols, Nirvana, Nine Inch Nails, Radiohead, Pink Floyd и другие подобные группы. Как и многие молодые рокеры, в своих песнях они высказывались против навязанных обществом стандартов, материальных ценностей, затмевающих разум, против лицемерия и алчности мира взрослых. Но как по мне, они не просто пели. Вдохновленный их творчеством, я набрался смелости оспорить методы работы, которые были приняты в студии. Некоторые мои взгляды, возможно, имели право на существование, но другие явно были оторваны от реальности. В целом же я мыслил довольно идеалистично. Наконец, не согласный с тем, как к нам относятся, я ушел оттуда вместе с друзьями, перед этим нарисовав коротенькую мангу, высмеивающую муштру нашего учителя.

И вновь оказался в поисках работы, а мне тем временем исполнилось двадцать четыре. Я уже был старше выпускников университетов того года, да и прошлый трудовой опыт никак не помогал в поисках нового места, поэтому на сколько-нибудь хорошее вряд ли мог рассчитывать. К счастью, я никогда не отличался разборчивостью, поэтому быстро нашел. Восьмой по счету работой стала должность художественного редактора в только что основанном журнале о новостях из мира аниме.

Прежде мой босс издавал весьма успешный журнал о музыке, но затем решил, что перед аниме открываются перспективы намного шире, поэтому ушел из издательства и основал собственный проект. В то время на рынке было немало аниме-журналов, но большинство выпускали без официального регистрационного номера. К журналу прилагались CD, у которых официальный регистрационный номер как раз имелся, и формально журнал являлся приложением. Такой же схемой пользовалось и наше издание. Босс оказался скрягой, зато говорил цветисто, умело облекал мысли в слова, к тому же выглядел весьма представительно. Меня нанял потому, что я не выдвинул никаких зарплатных ожиданий. На собеседовании я сказал, что сколько платят людям на аналогичной должности, на те же деньги я и согласен. Он предложил полторы тысячи юаней на испытательный срок, который длился три месяца.

Сейчас, вспоминая то время, я понимаю, сколько выгоды от меня можно было извлечь. Начальник наверняка сразу приметил, что я склонен повиноваться, а такие работники нравились ему больше всего. Сам я понял это спустя время. Для работы требовалось владеть двумя основными программами: Photoshop для обработки изображений и CorelDRAW для верстки. К счастью, я умел работать в обеих. Поначалу в нашу редакцию входили главный редактор (он же писал и редактировал тексты), два литературных редактора, три художественных редактора и один переводчик с японского. Мои обязанности были довольно однообразными и ничем не примечательными, а именно обрабатывать изображения и верстать страницы. Однако каждый месяц редакция заказывала оригинальные издания манги и артбуки из Японии и Гонконга с Тайванем. Все эти книги или вообще было не купить у нас, или же можно было нарваться на плохо напечатанные пиратские копии. Так что возможность прочитать драгоценные издания одним из первых привлекала меня в работе едва ли не больше всего.

В месяц мы выпускали по одному номеру, и если в начале работы над каждым выпуском вся нагрузка ложилась на плечи текстовых редакторов, то ближе к дедлайну очередь доходила до художественных. Накануне отправки макета в печать художественные не спали всю ночь. Дело в том, что прокрастинация – наиболее часто встречающаяся болезнь в этой отрасли, и редакторы могли до последнего не сдавать тексты. Кроме журнала, мы занимались отдельными книжными проектами, например, выпуском артбука по «Ультрамену» и прочими популярными изданиями. Многие нарушали авторские права, хотя японских правообладателей мало заботила пиратская продукция, распространяемая на китайском книжном рынке частным образом (или «другим путем», как мы это называли). В то время книжный рынок доживал последние дни. До популярности смартфонов оставалось еще несколько лет, персональные компьютеры и интернет уже оттянули значительную часть аудитории печатных изданий. В подобных условиях наш журнал не цеплял содержанием, ничем не выделялся среди конкурентов. Многие издания выпускали по одному-два журнала и прекращали существование, мы же продержались подольше. И все равно дела шли не очень-то хорошо, раз босс изо всех сил старался сократить расходы. После прохождения испытательного срока он предложил нам подписать трудовой договор. Помню, когда я прочитал его, меня охватило яростное возмущение. Содержания не вспомню, но могу утверждать, что большинство пунктов нарушали сегодняшнее трудовое законодательство. Договор я не подписал, но и не уволился сразу, так как меня держали книги из редакционного отдела. А еще через связи нашей редакции я мог заказывать оригинальные экземпляры из-за границы, в том числе и для друзей. В Китае достать их было практически нереально. Кроме того, мы с коллегами сдружились, да и в целом работа подарила мне немало моментов радости.

Я продолжал поддерживать связь и с бывшими коллегами из студии манги. Резкая критика социального устройства, которую они высказывали, неожиданно для меня самого напомнила поступки нынешнего босса, породив чувство, что «общество прогнило насквозь, а человеческая натура отвратительна». Прежде я никогда не испытывал подобного. Так, когда я уходил от руководителя, занимавшегося архитектурными 3D-моделями, нисколько не возмущался, лишь ощущал легкий страх перед ним. Теперь же, столкнувшись с огромным количеством людей, стремящихся обвести меня вокруг пальца, мало-помалу я начал винить в этом родителей: за то, что не предупредили. Образ жизни, который они старались мне привить, в реальном мире с самого начала был проигрышным. Они никогда не поощряли моих стремлений к чему-то большему, только наставляли в самоотверженности и строгости к самому себе. Все, что они называли неправильным, люди совершали повсеместно, а общество даже не думало наказать их и поощрить меня – все складывалось ровно наоборот. Это их поощряли, а меня наказывали. Еще меня раздражало в этой работе, как главред планировал содержание журнала, – это шло вразрез с представлениями о прекрасном у меня и моих друзей. На наш взгляд, мы выпускали поверхностную, несерьезную, фальшивую, наигранную и искусственную продукцию… Только позорили индустрию аниме и зря бумагу переводили, один вред для окружающей среды. И вот, после жарких споров, мы решили уехать в Пекин, чтобы «творить в скитаниях». Я быстренько уволился, совершил кое-какие приготовления, а потом сел в вагон поезда с жесткими сиденьями и отправился в путь.