Как и ожидалось, Ева проигнорировала лифт и толкнула дверь на лестницу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пахло, будто кто-то оставил на три дня старые кисло-сладкие креветки с гарниром из свежей рвоты.

— Какой ужасный запах, — прокомментировала Пибоди, когда они начали подниматься по лестнице.

— И еще одно жилье без нормальной звукоизоляции. Почему у младенцев всегда такой крик, будто им тупым ножом отпиливают пальцы? — удивилась Ева.

— Фу, но в любом случае — это не крик боли, а крик голода.

Ева нахмурилась и посмотрела на напарницу: — Как ты это понимаешь?

— Просто слышится голод, а не «мне отпиливают розовый палец». Если бы у мамы были такие сиськи — извини, титьки — как у Неоновой Девушки, она могла бы кормить ребенка одним кормлением пару дней.

Пока они поднимались, по лестничной клетке разносились звуки электрооргана, дикие, ликующие крики из канала викторин, взрывы из боевика и чьи-то вопли «Заткнись, блять».

Ева в основном соглашалась с последним.

Когда они вышли на четвёртый этаж, громкость трэш-метала достигла предела.

— Если ты ещё не был в раздражённом настроении, — заметила она, — это точно доведет до него.

Звук усиливался, когда они дошли до пятого этажа, а когда Ева открыла противопожарную дверь и вышла в коридор, ей угрожали лопнувшие барабанные перепонки.

— Кто играет эту чертову музыку на такой громкости — просто мудак. Что думаешь, это «Я действительно Пекер»?

— Думаю, ты права. Вот он, 501, кажется, дверь дрожит, у него три замка.

Ева постучала кулаком в дверь боковой стороной руки.

— Следовало взять лом, — пробормотала она и снова постучала.

— Эллин Орион! Это полиция! Выключи музыку и открой дверь!

— Пошли вы, пиздасы!

— Открой дверь, или я арестую тебя за нарушение общественного порядка.

— Попробуй!

Раздался звук удара монтировкой, щелчки замков и гремящий цепной замок, и дверь приоткрылась.

— Я в своей квартире в разгар дня!

Ева показала значок.

— Выключи музыку и открой дверь. Мы можем поговорить здесь или в участке.

— Чёртова полиция. — Он пробормотал это, снимая цепь. — Что вам нужно? Я работаю! Мне нужна эта музыка, этот гнев, эта ярость, чтобы творить.

Мужчина около 173 см ростом, стройного телосложения, в чёрных домашних штанах и чёрной майке — оба в краске. Его белые с синими прядями волосы доходили до плеч, а тёмная бородка контрастировала с золотистой кожей и янтарными глазами, подведёнными чёрным.

После того как он выключил музыку, повернулся и с раздражением посмотрел на Еву:

— Довольна? Это не моя вина, что жалкие крестьяне в этом доме не умеют уважать искусство и его создателя.

— Я бы сказал, что это твоя вина, что ты не уважаешь соседей и законы города о шуме.

— Можешь попробовать наушники, — предложила Пибоди.

— Нет! Мне нужно, чтобы воздух горел, чтобы меня окружал гнев.

Он жестом показал на холст около двух метров в длину и полтора в высоту. Краска ещё блестела — чёрная, ярко-красная, жёлтая — словно велась ожесточённая битва. В этом вихре тяжёлых мазков и острых углов Ева, кажется, увидела человеческое лицо.

— Это серия моих работ о неудержимых эмоциях. Вот — Скорбь!

Снова сделал широкий жест рукой в сторону другой картины. Там, под слоями чёрного, красного, тёмно-синего и паутины серого цвета, — человеческое лицо — художника, залитое слезами.

— У меня будет Агония, Желание, Страх.

Ей они не нравились, но пришлось признать — странно притягательные.

— Хорошо. У тебя есть несколько вариантов: звукоизолировать квартиру...

— Ты представляешь, сколько это стоит? Мне приходится пахать ночами, чтобы прокормить своё искусство.

— Можешь носить наушники и сжечь слух. Или просто сделать музыку тише.

Он развёл руками: — Ты хочешь, чтобы я перерезал себе вены?

— Нет, я говорю — прекрати. Ты уже отсидел. Хочешь повторить?

Он вздохнул, обошёл комнату. Кроме старого дивана, всё пространство занято студией: картины на стенах и в стопках, краски и кисти разбросаны по столу.

Его ждал разговор с арендодателем: он вряд ли доволен таким разгромом, ведь пол не защищён плёнкой.

— Искусство превосходит человеческие законы.

— Да? Значит, ты убил Лису Калвер?

— Не знаю, кто это. — Отмахнулся он, продолжая жестами объяснять. — Мне нужна стимуляция, чтобы творить. Музыка, движение, секс. Как передать ярость без этих импульсов?

— Наушники, — повторила Ева. — Где ты был с полуночи до четырёх утра вчера?

— Разве я не сказал, что пашу как раб? Иногда вдохновение приходит. Я работал в клубе Saucy в соседнем квартале, с девяти до двух. Потом пришёл домой, слишком устал для творчества, принял снотворное и уснул. Однажды боль победит, и я уже не проснусь.

Ева показала ему фото Лизы с ID на своём устройстве.

— Ты её знаешь?

Он нахмурился, покачал головой, откинул волосы назад: — Нет. Если бы она была моей моделью, она бы жила во мне вечно, в картинах.

Он положил руку на сердце.

— Если бы ей не нравилась моя потребность в стимуляции...

— Она мертва.

Он снова нахмурился и пожал плечами: — Смерть приходит ко всем.

— К убийству тоже.

— Убийство? — Он выглядел заинтересованным, но не шокированным. — Я её не убивал.

— Ты толкнул мужчину на дорогу перед машинами.

— Это был момент безумия, несчастный случай. Я с этим покончил. У меня осталось несколько часов на работу. Мне нужно вернуться к Ярости.

Ева показала ему картину Вермеера на экране.

— Ты знаешь эту?

Он посмотрел и фыркнул: — Скучно. Обыденно.

— Правильно. Если ты ещё раз включишь музыку на такой громкости, к тебе придут копы с ордером на арест.

Ева направилась к выходу. — Ты не сделаешь ничего, сидя в тюрьме. Помни об этом.

Когда они вышли, музыка заиграла вновь, но уже не настолько громко.

— Вот мудак, — сказала Пибоди. — Ему и менять фамилию не стоило.

— Он мудак, но мы проверим алиби, посмотрим, как совпадает время ухода Лизы с её «прогулкой». Но он не убийца.

— Слишком занят страданием и саможалостью, чтобы спланировать убийство. Да и его творчество — совсем не из той вселенной, что портрет. Никогда бы он не использовал что-то подобное.

— Какая у него вселенная? — спросила Ева.

— Вселенная дерьма. Кто-то это оценит, потому что у искусства есть ценность. Но это — абстракция, концептуально, воняет саможалостью. Он просто оправдывает страдания.

— Согласна. Всё равно проверим время. Кто следующий?

Пибоди посмотрела список. — Стэндиш. Он должен быть на дневной работе, в Café Urbane, всего в квартале от машины, через улицу и ещё один квартал.

— Пойдём пешком.

Когда они спустились, буря утихла. Ева открыла багажник и закрыла его на мокрые зонты.

— Мартин Мартин в Трайбеке, а Кайл Дрю — на Ист-Виллидже.

— Значит, идём пешком, а потом искать парковку для двух последних.

— В Café Urbane подают салаты, сэндвичи, а также пирожки, маффины и печенье.

— Ладно.

— Закрывается в десять вечера в воскресенье, так что он не мог там работать в нужное время.

Ева заметила мужчину в тренчкоте, который шёл к ним навстречу, и то, как он посмотрел на сумку женщины, болтающей по связи. Потом его взгляд упал на Еву. Она встретила взгляд, едва подняв брови.

Он повернулся и пошёл в противоположную сторону.

— Ладно, Саймон Стэндиш, двадцать восемь лет, белый, отец из Лондона, холост. Работает баристой и иногда подрабатывает учителем рисования в школе.

Пибоди убрала устройство: — Он тот, кто ударил другого художника на выставке.

— Помню.

Она обходила стороной двух женщин, которые вырвались из обувного магазина, нагруженные пакетами и смеющиеся как гиены. Что же в обуви сводит некоторых женщин с ума?

Через двери Café Urbane ярко светили огни, а воздух был наполнен запахом вполне приличного кофе и разговорами.

— Закажи салат. — Что хочешь?

— Не знаю. Ага... — Ева просмотрела меню и попыталась переключить мозг на еду. — Просто сырный тост.

Она вытащила наличные из кармана и вдруг поняла: чёрт, нужно зайти к банкомату и снять ещё денег.

— Какой хлеб? Какой сыр?

— Что угодно. Выбирай. Пепси тоже возьму. Я собираюсь позвать Стэндиша.

Она передала Пибоди деньги, а сама подошла к кофейной стойке. Из двух бариста только один был мужчиной, и она встала в его очередь. Вокруг носились отрывки разговоров: как Барт отчёт должен сдать, у кого-то свидание на сальсу, другая жаловалась, что ребёнок покрасил волосы в фиолетовый, третья ругалась на мать.

Ева воспользовалась моментом и проверила удостоверение Стэндиша, чтобы убедиться, что это тот самый.

Хотя он постриг свои светлые волосы в резкие диагональные линии по бокам, на экране всплывало то же лицо: округлые черты, бледно-зелёные глаза, фарфоровая кожа с лёгкой блондинистой щетиной.

Он был около шести футов ростом, с подтянутыми руками и плечами в обтягивающей чёрной футболке. Она подумала, что он без проблем мог бы нести мёртвую Лизу.

Подойдя к стойке, он улыбнулся:

— Что возьмёшь, Худышка?

— Лейтенант Худышка. — Она показала значок, и улыбка сразу исчезла. — Ладно. Тот же вопрос.

— Мой напарник и я хотели бы поговорить с тобой по делу.

— Я работаю.

— Могу поговорить с твоим начальником.

— Да ну, чувак, не хочу терять работу.

— Когда у тебя перерыв?

— Примерно через двадцать минут.

Она оглянулась и указала, куда села Пибоди с двумя стульями.

— Видишь брюнетку с красными прядями? Подойди к ней на перерыве. Постараемся быстро.

— Я ничего не делал.

— Тогда и разговор будет коротким.

Она подошла к столику.

— Твой Пепси. Я взяла лимонад.

Она нажала кнопку на устройстве.

— Салат и сэндвич через пять минут.

Ева села так, чтобы следить за Стэндишем.

— У него перерыв через двадцать. Если он пойдёт к двери или назад — мы за ним.

— Надеюсь, не придётся.

Пибоди попробовала лимонад.

— Эй, довольно неплохо. Мейвис нас избаловала, она научилась делать лимонад из настоящих лимонов. Сегодня вечером будем жарить на гриле. Макнаб и Леонардо уже неплохо готовят.

— Он нервничает, — заметила Ева. — Всё время смотрит сюда. Нервозность, но не вина. Скорее, уныние. О боже, копы!

— Многим не нравятся полицейские.

Загорелся сигнал: заказ готов.

Пибоди достала салат и сэндвич из окошка.

— Я выбрала цельнозерновой хлеб с миксом сыра Мюнстер и Американ.

— Отлично.

— Вот сдача.

Пибоди дала сдачу, у Евы по-прежнему не хватало денег.

Ева убрала деньги и достала устройство, которое тут же показало новый текст.

— Мира прочитала дело. Может дать окно около шестнадцати сотен.

— Подойдёт. Успеем проверить этого и ещё двоих.

— Может, один из них действительно пишет портрет Лизы как Девушки, и — дело закрыто!

— Ну, да, мог бы.

Ева откусила сэндвич.

— Но не кажется ли тебе, что он именно этим и занимается? Или занимался?

— Думаю, это самая вероятная версия. Нет смысла изображать женщину как культовый образ и не писать её, ведь ты художник, ты рисуешь. Самое вероятное.

— Если только мы не ошибаемся и он вообще не художник. Почему этим — тем словом, что Пекер использовал — крестьянам достался талант? Я бы сделал с ним гораздо больше. Я заслуживаю его, но могу лишь продавать искусство, восстанавливать его или покупать.

— Нельзя это исключать.

Ева наблюдала, как Стэндиш снимает фартук, обходит стойку и идёт к столику.

— Могу уделить пару минут. Я сказал менеджеру, что вы копы, и что в моём здании проблемы. Очень хочу сохранить работу.

— Садись.

Когда он сел, из него исходила волнами отчаянная тоска.

— Я ничего не сделал. Да, я облажался раньше, но если у Хармана были проблемы, клянусь, я не при делах. Я был немного пьян и очень ревновал. Он меня ещё и поддразнивал, и я его ударил. А пару недель назад увидел, хотел извиниться — искренне. Он начал кричать, что возьмёт запретительный приказ.

— Я был с друзьями, они подтвердят. Я просто ушёл. Я ничего не сделал.

— Ладно. Это по другому делу. Ты знаешь эту женщину?

Ева показала устройство.

Стэндиш посмотрел — не мельком, а внимательно.

— Нет. Она красивая. Слишком много макияжа на глазах, но под ним хорошее лицо.

— Не понимаю.

— Её убили прошлой ночью.

Если бы фарфоровая кожа могла побледнеть, у него она бы побледнела.

— Чёрт, мне жаль, но я правда не понимаю.

Ева прокрутила экран, показала снова.

— Как насчёт этого?

— Конечно, Девушка с жемчужной серёжкой. Великолепное произведение. Как Вермеер ловит свет, использует контраст, как она выделяется на тёмном фоне.

— Она была одета так.

— Как ... как модель художника?

Теперь на лице смесь удивления и интереса.

— Обычно, если хочешь учиться по образу, берёшь именно этот образ. Её лицо не совсем подходит.

— Где ты был прошлой ночью? С полуночи до четырёх?

— О Боже, руки дрожат, он спрятал их под стол. — Слушай, я ударил одного парня, это было глупо, но я никого не убивал.

— Скажи, где ты был.

— Я работал, в своей квартире. Я тоже рисую там. Работал с моделью, Кэрин Ллойд. Начали около девяти, до половины первого или часа. Потом она оделась — я делал этюд фигуры — немного поговорили, потом она ушла. Не помню точно время, но это было после часа, потому что почти два я уже закончил. Никуда не выходил. В здании есть камеры на дверях, проверьте.

— Хорошо. Дай контакт модели.

— Конечно, но не пугайте её, ладно? Она должна прийти позировать сегодня вечером.

Он достал устройство, нашёл контакт и дал им.

— Ты знаешь кого-то, кто работает с моделями для копирования?

— Нет. Не говорю, что никто не работает, но я не знаю никого. Просто пытаюсь стать лучше, сохранить работу, работать над искусством, держаться подальше от проблем. Родители меня поддерживают, но ударить Хармана? У меня условный срок.