Взглянула на розовую коробку.

Когда Ева открыла её, снова услышала шаги — каблуки.

— Что теперь?

Рео вошла на ярких алых каблуках, которые контрастировали с её строго-синим деловым костюмом.

Ева решила, что это было намеренно.

— У меня есть ваши международные ордера. Это было нелегко и не слишком приятно, но я их получила.

Может, они сейчас и не нужны, подумала Ева (но не сказала), но пригодятся.

— Может, мне понадобится ордер для Нидерландов.

Рео вздохнула.

— Я бы тебя ударила, но ты бы ответила сильнее.

— Да, ответила бы.

Рео прищурилась.

— Вот это брауни. Ты знаешь, сколько времени и сил ушло на эти ордера?

Ева разломила брауни пополам и протянула половинку.

— Мне ещё нужны ордера на обыск, изъятие и арест.

— Ты его поймала? Слышала, он снова ударил этим утром. Суд завершился досрочно.

— Пока нет, но мы поймаем. Слишком много чётких, крепких нитей, за которые можно тянуть. А я прямо сейчас должна начать тянуть.

— Я возьму кофе навынос и пойду.

— Хорошо.

Рео подошла к панели, запрограммировала напиток.

— Иду посмотреть на новый дом.

— Ты идёшь туда в этих туфлях?

Рео подтянула ремешок портфеля на плече, взяла стакан в одну руку, а другой откусила кусочек от половинки брауни.

— У тебя свои суперспособности, у меня — свои. Свяжись со мной, когда у тебя будет имя и адрес.

Ева добавляла, вычеркивала, сверяла. Постепенно, с каждой минутой, список сокращался.

Когда зазвонил служебный линк на её столе, на дисплее высветилось имя Картер Моргенштерн, и она сразу ответила:

— Мистер Моргенштерн, это лейтенант Даллас. Спасибо, что перезвонили.

— Я только что прилетел. Господи, кто-то оставил мёртвую женщину у меня во дворе, когда моя жена и дети были дома одни!

— Да, сэр. Мне нужно—

— Меня не было дома, потом я не мог добраться обратно. У нас есть охрана. Я не понимаю, как это могло случиться.

— Я найду ответы. Мистер Моргенштерн—

— Нэт говорит, вы замужем за её боссом.

— Верно. Я также ведущий следователь по этому делу.

— Почему кто-то убил женщину и оставил её у моего дома?

— Я считаю, вас выбрали из-за вашей галереи. Мистер Моргенштерн, пожалуйста, — сказала она, когда он снова попытался перебить, — я понимаю, что для вас это всё невероятно стрессово.

— Это мягко сказано, с учётом того, как проходит мой день. Простите.

Она услышала, как он делает вдох.

— Простите, — повторил он. — Наша галерея? Боже, она у нас работала? Я ещё не проверял.

— Нет, сэр. Если вы придёте в Центр, я всё объясню. Нам нужна ваша помощь. Мы полагаем, что человек, ответственный за убийство, надеялся, что ваша галерея примет его работы — и получил отказ.

— Господи, так бывает несколько раз в неделю. Я не понимаю, как... Ладно, прошу прощения. Да, я приеду.

— Как можно скорее. Центральное отделение полиции, этаж убийств, лейтенант Даллас. Я организую для вас пропуск.

— Я выезжаю. Мне нужны ответы.

— Спасибо.

Она услышала приближение Пибоди.

— Картер Моргенштерн едет сюда. Оформи ему временный пропуск.

— Уже. Даллас, кажется, у меня есть информация по кистям. Владелец — это магазин в Париже — сейчас на вечеринке. Празднуют с женой золотую свадьбу. Но женщина, которая ответила на линк — я успела застать её перед закрытием — говорит, что, как ей кажется, помнит, как месье Кабо работал над этими кистями. Помнит, что у него в мастерской был принт картины, потому что это её любимая.

— Она видела человека, который заказал и забрал кисти?

— Думает, что да, но всё расплывчато. Говорит, было несколько месяцев назад. Американец, художник. Она проверила заказы за последние шесть месяцев — дальше доступа у неё нет, нужны права владельца. Она не нашла ни заказа, ни оплаты. Но!

Пибоди подняла вверх по два пальца с каждой руки и потрясла ими.

— Она видела запись! Она во Франции — и всё равно видела запись! Её это зацепило, думаю. Она свяжется с владельцем, скажет, что это крайне важно. Передаст ему мои контакты.

— Это он, Даллас. Это точно он.

— Скоро мы это докажем. Отличная работа. Оформи пропуск и помоги Трухарту дёргать за ниточки с тканями, пока не подъедет Моргенштерн.

— Эти компании скоро закроются на ночь, если ещё не закрылись.

— Дёргай быстро и сообщи, как только Моргенштерн будет на месте. У нас есть импульс. Мы его не упустим.

Она проверила время. Налила ещё кофе. Вернулась к работе.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

После сна Джонатан Харпер Эберсол наслаждался бранчем в своём саду на крыше. Один из трёх домашних дроидов ухаживал за садом, поддерживая его пышным круглый год. С первого заморозка и до весны выдвижное стекло защищало растения и карликовые деревья от холода.

Но больше всего Джонатану нравилось, когда эта защита была убрана, и ничто не отделяло его от высокого вида на его часть города.

Он любил представлять, как прохожие на улице или люди в своих окнах смотрят вверх, завидуют ему, задаются вопросами о нём, восхищаются им.

Иногда он выносил мольберт наверх, чтобы писать картины на пленэре, и наслаждался тем, что его можно было увидеть за работой — и завидовать ему ещё больше.

Он предпочитал, чтобы им завидовали, а не любили. Любовь, с его точки зрения, требовала времени, внимания, эмоций — всего того, на что он не хотел тратить свою энергию.

Устроившись поудобнее под тёплым сентябрьским солнцем, он пил капучино, усиленный двойным эспрессо, и ел фриттату, приготовленную дроидом, который занимался такими делами.

С чувством гордости, с нарастающим возбуждением он читал новости, пока ел. Он не ожидал такой известности! Не до того, как представит свою серию портретов.

В конце концов, модели, от которых он избавился, были никем. Никем, поправил он себя, пока он не сделал их особенными. Он даровал им бессмертие.

Они называли его Художником. Художник — и это искрилось в его крови, как вино. Конечно, конечно, всё это было не из-за моделей, а из-за его творчества.

Он просто должен был встряхнуть мир — и он это сделал.

Омытый солнцем, он смотрел на город и ясно представлял толпы на своей большой выставке в Нью-Йорке. Как они будут смотреть на его работы с благоговением, как будут стремиться просто обменяться с ним парой слов, восхититься им.

Как они будут изумляться его дару.

Он мог бы презирать их — всех — за то, что заставили его ждать этого признания. Но всё равно он бы с удовольствием в нём купался.

Его работы будут висеть в великих музеях мира. Подаренные, конечно же, из щедрости.

Закон сочтёт это убийствами, но закон никогда не победит искусство — или деньги, которые заплатит его мать, чтобы защитить его.

Он должен быть осторожен, защищать себя, пока серия не будет завершена. Но когда она будет завершена?

Ему будут завидовать не только за богатство и роскошь, которых он заслуживает по праву рождения, но и за несравненный талант и дар, который он преподнёс миру.

Джонатан Харпер Эберсол. Художник.

После выставки он подумывал провести хотя бы часть зимы в Новой Каледонии, чтобы восстановиться, отвлечься от обязанностей, навязанных славой. Он мог бы писать картины в тишине, пока мир искусства гадал бы, что он приготовит им дальше.

Конечно, ему придётся спросить у мамы разрешения пожить пару месяцев в семейном доме. Но она не откажет.

Она никогда ему не отказывала.

Или, возможно, он проведёт время в шато во французских Альпах — полная смена темпа. Заснеженные горы, ледяное голубое озеро, пылающий камин.

Стоит подумать, решил он. Но в любом случае ему нужно уединение, отдых от требований восторженной публики. Время, чтобы сосредоточиться на себе и своём даре.

Вдохновлённый, заряженный энергией, он встал. Бросил последний взгляд на город, который скоро будет праздновать его имя.

Он направился прямо в свою студию — ведь его работа была не просто его радостью, не только его страстью, но и его обязанностью.

Он снял покрывала с трёх холстов и с удовольствием изучил прогресс на каждом. Затем подошёл к манекену с длинным алым халатом, белой рубашкой с кружевным воротником и манжетами, вышитыми тапочками.

Сегодня вечером он собирался «одеть» их — манекены — моделью, которую выбирал несколько недель. Лицо имело значение, конечно. Темная борода модели требовала доработки, но у него уже было всё необходимое — и парик тоже.

Но главное — руки. Руки должны были быть элегантными: узкими, с длинными пальцами, чувственными. Было жаль, что полный рост модели так сложно выставить, даже с помощью дроида.

Хотя, впрочем, сама демонстрация модели была, по сути, лишь рекламой для картины.

Он вернулся к холстам.

Сегодня он закончит первый портрет. Если всё пойдет хорошо — а он знал, что так и будет — займется вторым. Для него было важно завершить первый, ощутить это достижение, прежде чем привести в студию четвёртую модель.

Он выбрал пигменты, масло, тщательно смешал краски. С палитрой наготове и кистью в руке он начал работу. Нарисованные глаза смотрели на него, когда он работал. В его воображении они смотрели на него с благодарностью.

И в его сознании он услышал её голос: «Я была ничем. Я была никем. Ты сделал меня красивой. Ты сделал меня достойной. Ты сделал меня бессмертной».

«Да», — прошептал он, осторожно добавляя проблеск белого на губы девушки. — «Да, я сделал».

Тем же белым он нанес акцент на жемчужную серьгу.

Меняя кисть, он сосредоточился на синем тюрбане, чтобы подчеркнуть складки, тени.

Потом перешёл к золоту — светлому, чуть светлее там, на плече, рядом с белым воротником.

Он чувствовал, как сияет собственной гениальностью, наполненный энергией от собственной преданности.

Когда наконец отступил назад, слёзы жгли глаза. — «Ты великолепна. Я создал тебя. Я дал тебе жизнь — жизнь, которая никогда не закончится».

Протерев глаза тыльной стороной руки, он очистил кисти. Он остановился лишь на мгновение, чтобы вызвать дроида, который принёс ему двойной эспрессо — то, что он считал своей энергетической таблеткой.

Он хотел получить заряд, чтобы продолжить работу над следующим портретом.

Пока он пил, его ’линк зазвонил. Он взглянул на экран и увидел имя матери.

Он мог бы не отвечать, но… Сначала поднял глаза к потолку, а затем взял трубку. Можно было считать это знаком, чтобы определиться — остров или горы для зимнего отдыха.

— Мамочка! Я как раз думал о тебе!

Он позволил ей говорить, смеялся, когда знал, что это от неё ожидается, интересовался — тоже ожидаемо — о семье. А поскольку он знал, как ею манипулировать, постепенно направлял разговор туда, куда ему было нужно.

— Ты так вовремя позвонила, мамочка. Я как раз делал небольшой перерыв. Моя работа идет просто отлично. Я работаю над серией портретов, и уже есть большой интерес, мамочка. Я запланировал серию из восьми и надеюсь закончить к выставке здесь, в Нью-Йорке.

— Дорогой! Это замечательно! — Глаза Фиби Харпер, глубокие и тёмно-синие, как у сына, загорелись гордостью. — Где будет выставка? Когда? Ты же знаешь, я ни за что её не пропущу!

— Я сообщу тебе все детали, когда всё будет готово. Ты будешь моей спутницей, так что папе придется отойти в сторону.

— Джонатан, — она рассмеялась. — Я так горжусь тобой. Разве я не говорила всегда, что ты предназначен для великих дел?

Он действительно почувствовал небольшой прилив нежности.

— Ты всегда это говорила. Ты всегда понимала меня, как никто другой в мире.

— Я знаю, как много это значит для тебя и как ты этого заслуживаешь. Ты никогда не отказывался от своей мечты. И я счастлива, дорогой, видеть и слышать, как ты счастлив. Но выглядишь немного уставшим.

— Искусство, мамочка, оно поглощает, но в то же время освобождает.

— Надеюсь, ты достаточно спишь и находишь время на отдых, на заботу о себе. Ты же знаешь, мамочка волнуется.

— Когда серия будет закончена, я возьму паузу. На самом деле, мне бы пригодился отдых после выставки. Может, я воспользуюсь домом в Новой Каледонии на месяц или около того этой зимой. Перезаряжусь, уйду из города, буду писать без давления, впитывать тропический бриз.

— Конечно, можешь. Что бы ты ни хотел или ни нужно было, ты знаешь это.

— Знаю.

— Твой отец и я надеялись, что вся семья сможет съездить туда на пару недель после Нового года. Мы проведём время вместе, а потом ты сможешь остаться ещё на несколько недель. Как тебе такое?

Ужасно. И он найдёт повод, чтобы избежать семейной встречи, если получится.

Его сёстры были не просто раздражающими — они были соперницами.

— Звучит прекрасно. Ты лучшая. Я так скучаю по тебе, мог бы говорить с тобой целый день! Но мне нужно вернуться к работе, мамочка. Я на самом деле позже приведу модель.

— Я рада, что ты занят, Джонатан. Знаю, у тебя были разочарования, и я волновалась, как это заденет твоё нежное сердце. Теперь я могу отпраздновать твой успех. А пока береги моего мальчика. Я его до бесконечности люблю.

— Он тебя тоже очень любит. Пока, мамочка.

Отложив ’линк, он снова закатил глаза. Ну, с этим покончено.

Он посмотрел на часы, раздражённый тем, что день уже уходит. Потом взглянул на следующий холст и мальчика. Настроение снова поднялось.

— Могу уделить тебе ещё часок, — сказал он, начиная смешивать краски, — а потом придётся подождать. Но не волнуйся, — добавил он, — ты будешь великолепен, когда я закончу.

***

Пибоди зашла в офис Евы. — Картер Моргенштерн здесь. — Наконец-то.

— Он извинился. Пробки на перекрёстке, застрял из-за мелкой аварии.

— Без разницы. Дай мне секунду. Отведи его в зал отдыха, я скоро подойду. А что с парнем, который занимается кистями?

— Он уже направляется в свою мастерскую. Проверит записи, но помнит заказ и — по словам переводчика — молодого человека, который их забирал. Оплатил наличными. Сейчас посмотрит, есть ли имя в заказе или у него есть копия чека.